Методологическое (методическое) сомнение

Таким образом, рационализм Декарта с наибольшей силой подчеркивает значение достоверного зна-280 ния, ориентированного на математику. Но опираясь на тот же метод, философ стремился воздвигнуть все здание своей философии, начиная с его фундамента — метафизики. Однако достоверность ее доводов была особенно спорной и сомнительной. К спорам самих метафизиков, которые начались чуть ли не с тех пор, как она возникла, прибавилась во многом проницательная критика скептиков, сформулированная уже в Античности. Как показано выше, среди других античных философских доктрин в XVI в. был возрожден и скептицизм.

Первоначально нацеленный Эразмом и особенно Монтенем против схоластического и богословского догматизма, скептицизм направлял свое острие и против достоверности философского и научного знания. Теологи, перешедшие в XVI в. в оборону в условиях энергичного наступления рационалистической философии, опиравшейся на науку, стали поощрять выпады скептиков, ибо, ставя под вопрос достоверность науки и метафизики, справедливо считали они, скептицизм облегчает оборону религиозной веры. Выше мы видели, как Бэкон стремился преодолеть скептицизм, признавая вместе с тем полезность его антидогматических устремлений.

Декарт повел против скептицизма еще более развернутое наступление. Природный математик, уже в коллегии отличавшийся логическим искусством ведения доказательства и спора, он задумал преодолеть скептицизм изнутри, продумывая до конца его аргументы против знания и даже усиливая их. Сомневаться можно и должно во всем содержании нашего знания (de omnibus dubitandum). Так появилось знаменитое картезианское учение о сомнении и его преодолении (называемое также методическим сомнением Декарта). Это учение в целом представляет собой также заострение его метода. Оно призвано служить введением в метафизику, максимально углубляя ее достоверность.

Философ, во-первых, повторяет аргументы античных скептиков, показывающие недостоверность чувственного восприятия: палка, опущенная в воду, кажется сломанной, четырехугольная башня издали — круглой и т. п. Вторая группа скептических аргументов, развивавшихся Декартом, связана с нередким отсутствиєм четкой границы между явью и сном. Обе эти группы аргументов вскрывают недостоверность или призрачность наших знаний о внешних вещах, включая и наше собственное тело. Сомнению можно подвергнуть и положения математики (ибо великий математик хорошо знал, что ошибки здесь не так уж редки). Что гарантирует их полную достоверность? Было немало математиков, которые апеллировали здесь к Богу. Декарт же высказал предположение: а вдруг эти истины созданы неким всесильным дьяволом, коему доставляет удовольствие вводить нас в заблуждение и в науке, достовернее которой у нас нет?

Итог всей этой ультраскептической аргументации Декарта тот, что мы всегда погружены в пучину сомнений. Но в этом — на первый взгляд безнадежном — состоянии нашего духа имеется один совершенно надежный, как был уверен Декарт, момент, опираясь на который мы можем выбраться из этой пучины. Этот момент заключен в самом факте наших сомнений, выражающих определенное состояние нашей мысли. Сомневающийся всегда мыслит, даже если это происходит во сне, а если мыслит, значит, существует. Отсюда знаменитое заключение Декарта: «Я мыслю, следовательно, я существую» (cogito ergo sum). В этой истине никто уже сомневаться не может. Такую истину можно рассматривать как высшую из всех наших интуиций. Опираясь на нее, Декарт стремился внести математическую достоверность в свою метафизику, на прочном фундаменте которой воздвигается все здание философии.