Вера и разум. Диалектические идеи
Диалектические идеи Кузанца раскрываются в неразрывной связи с основной гносеологической проблемой познаваемости и непознаваемости мира. А эта проблема, в свою очередь, конкретизируется у Николая как проблема взаимоотношений веры и разума.
Веру Кузанец ставит выше знания, причем имеется в виду вера не столько в ее богословско-фидеистическом, сколько в философско-гносеологическом смысле. Автор «Ученого незнания» [III. 11. 244] согласен со всеми теми учителями, которые «утверждают, что с веры начинается всякое понимание». При этом не может быть никакой речи о слепой вере, лишенной всякого понимания (какова мистическая вера в божественное откровение). «Разум направляется верой, а вера раскрывается разумом» [там же].
В соответствии с доктриной о непознаваемости божественного сверхабсолюта последний и составляет фундамент веры, проявляя свою мистифицирующую функцию. Однако в силу ее неотделимости от интел-лектуализирующей функции «непознаваемый Бог познаваемо являет себя миру» [О возможности-бытии. VIII. 72] и делает доступным человеческому уму этот потенциально бесконечный объект. То, что мы называем здесь диалектикой, и выражает основные принципы и результаты познания человеком мира и самого себя.
Диалектично учение Кузанца о бытии, глубокая диалектика содержится и в его учении о знании. Тео-центризм и креационизм схоластики (в особенности томистской) превращали мир в более или менее разрозненную совокупность вещей и явлений, не столько связанных друг с другом, сколько зависящих от Бога. Пантеистическая онтология Кузанца заключала в себе значительные элементы динамизма, представления об устойчивой связи самих вещей и о целостности мира, в глубине которого находится «сокрытый Бог», безлично олицетворяющий эту целостность. Учение о свертывании универсума в Боге и развертывании его из тех же бесконечно-таинственных глубин составляло самую суть онтологического динамизма автора «Ученого незнания».
Важнейшим выражением такого динамизма было учение о противоположностях (оппозициях), с наибольшей силой подчеркивающих относительность констант бытия. Бытие пронизано самыми различными противоположностями, конкретное сочетание которых и сообщает ту или иную определенность тем или иным вещам [см.: Ученое незнание. II. 1,95]. Живую противоположность составляет сам человек, конечный в качестве телесного существа и бесконечный в высших стремлениях своего духа к постижению божественного абсолюта.
Но наиболее важная онтологическая противоположность — само божественное существо. Как находящееся повсюду оно есть «все», а как необретаемое ни-G4 где оно — «ничто из всего» [Ученое незнание. I. 16, 43].
Вмещающий весь универсум Бог составляет абсолютный максимум, находясь в любом самом незначительном предмете, он составляет и абсолютный минимум (предвосхищение будущего понятия дифференциала). В последнем утверждении проявляется натуралистическая сторона пантеизма Кузанца. Между абсолютной максимальностью и абсолютной минимальностью располагается весь зримый конкретный мир.
Ограниченность рассудка определяется именно его неспособностью постичь противоположности в их единстве и тем более преодолеть противоречия, с ними связанные. «Непостижимость совпадения противоположностей для рассудка и есть корень всех его утверждений» [О предположениях. II. 1, 76]. На помощь рассудку, спотыкающемуся вследствие своей неспособности «связать противоположности, разделенные бесконечностью» [Ученое незнание. I. 4, 12], и приходит интеллект, разум, с интуитивно присущей ему способностью мыслить актуально бесконечное. Кузанец многократно подчеркивает, что предельная простота, «свернутость» абсолюта ставит его вне всяких противоположностей, которые, преодолеваясь, тонут в нем, как капли в океане.
С деятельностью этой высшей теорийной способности, уподобляющей человека Богу (и в этом можно видеть элемент оббжения в доктрине Николая), и связано его знаменитое учение о совпадении противоположностей (coincidentia oppositorum). Хорошо известны математические примеры, имеющиеся в «Ученом незнании» и в других произведениях. Так, по мере бесконечного увеличения высоты равнобедренного треугольника и, следовательно, бесконечного уменьшения угла, противолежащего основанию, уменьшающемуся по мере этого увеличения, треугольник будет стремиться к совпадению с прямой линией. Аналогичным образом по мере увеличения радиуса окружности она все больше будет стремиться к совпадению с касательной к ней. В пространственной бесконечности прямизна и кривизна вообще неразличимы, какую бы геометрическую фигуру мы ни взяли.
Учение Кузанца о совпадении противоположностей перерастает и в глубокую диалектику истины. Суть ее состоит в положении, согласно которому исти-
G5
на — разумеется, на человеческом уровне — неотделима от своей противоположности, от заблуждения. Для истины заблуждение — что тень для света. Ведь даже «высший мир изобилует светом, но не лишен тьмы», хотя и кажется, что простота света ее полностью исключает. «В низшем мире, напротив, царит тьма, хотя он не совсем без света» [О предположениях. I. 9, 42]. Чем же образована тьма незнания?
По-видимому, под влиянием оккамизма Кузанец неоднократно повторяет, что подлинные сущности вещей непостижимы. Но этот элемент агностицизма подчинен у него более широкой концепции знающего (ученого) незнания. Эта фундаментальная противоположность выражает как мистифицирующую, так и интеллектуализирующую функции понятия Бога. Таинственность актуально-бесконечного абсолюта, который стоит за всем сущим, объясняет непостижимость божественных путей в их точности, досконально ясной только самому всемирному Субъекту. Человек же в своей познавательной деятельности с необходимостью обречен на более или менее точные предположения. Таковы даже математические истины. Концепция ученого незнания означает, что познаваемость мира реализуется на фоне непознаваемости Бога. При всем мистицизме концепции отрицательной теологии исторически более важным оказывалось постоянное подчеркивание» Кузанцем необходимости самой обширной учености, сколь бы велика ни была скрывающаяся за ней область незнания. Поэтому в сфере науки знание всегда важнее незнания.
Другое дело область философии, где для проницательного ума должно быть всегда ясно, что и самое глубокое знание не устраняет незнания. И чем глубже ученость, тем более сильным должно быть такое осознание. Догматически рассуждающий рассудок, лишенный понимания совпадения противоположностей, мнит себя только ученым и не признает за собой никакого незнания. Между тем «знает по-настоящему тот, кто знает свое незнание» [О сокрытом Боге. 6]. Лучше всего, по убеждению Николая, это удавалось Сократу, а хуже всего — самоуверенно-догматическим схоластикам. Одним из них был упомянутый выше Венк. GG В полемике против него философ-кардинал сослался и на добавление, которое делал к своим молитвам блаженный Амвросий (IV в.). «Избави нас от диалектиков (у автора это означает схоластиков, сугубо формально опиравшихся на логику.— В. С.), Боже!» [Апология ученого незнания. 31].
Разум, постигающий совпадение противоположностей и руководствующийся концепцией ученого незнания, полностью лишен ограниченности рассудка, ибо «разум относится к рассудку, как сам Бог к разуму» [О предположениях. I. 6, 24]. Разум, например, так же «относится к истине, как многоугольник к кругу»: чем многочисленнее углы вписанного в круг многоугольника, тем точнее получаемая истина, но она не может быть окончательной, сколь бы ни увеличивалось число его сторон [см.: Ученое незнание. I. 3, 10]. Аналогичным образом «время движется к вечности, но никогда не сможет достичь ее, хотя постоянно к ней приближается» [О предположениях. I. 11, 56].
Преодоление догматической ограниченности рассудка, достигаемое разумом, приводит, таким образом, к пониманию истинности как процесса все большего углубления познания на пути к недостижимому Абсолюту. А само это углубление означает уяснение все более обширной целостности. Поскольку «целое светится во всех своих частях» [Об игре в шар. 42], а каждое суждение уясняет какую-то частную истину, подлинный (мировоззренческий) смысл которой становится более ясным не столько из него самого, сколько из более обширного целого, «т. к. целое определяет меру части» [Об уме. 10. 127], можно считать, что диалектический смысл идеи целостности применительно к познанию состоит в том, что способность человеческого ума к бесконечному углублению своих познаний значительно важнее претензии на обладание некой неизменной, окончательной истиной.
Диалектика в названной традиции познания полностью соответствует у Кузанца диалектике бытия, ибо Бог как главная категория его философской доктрины и как предельное единство, выражающее всегда исчезающую и постоянно проявляющуюся целостность сущего, как его исток, середина и конечная цель, есть «автор и созерцатель своих произведений» [Ученое незнание. II. 13, 179].
