Мотивы скептицизма и натурализма
Проблема моральности снова возвращает нас в гущу жизни. Глупость не только неотделима от нее, но и является, можно сказать, ее синонимом. Однако по-9 8 чему же она могущественнее мудрости ?
Ответ автора «Похвалы...» в целом сводится к тому, что сфера чувственности, связанная со всем телом человека, намного шире и сложнее сферы его разума, сконцентрированной в его голове (идаже части ее). В силу этого люди вынуждены «играть комедию жизни» (XXIX), исполняя самые различные роли. Могущество чувственности необоримо, и бессмысленно воображать моральность, полностью освобожденную от нее, как об этом нередко ханжески твердят схоластизи-рованные сторонники официального благочестия (т. е. псевдоблагочестия). В этом контексте по примеру Валлы, этого «Вольтера XV в.», «Вольтер XVI в.» противопоставляет стоикам, призывавшим к тщетной борьбе с чувственностью эпикурейцев, которые, утверждая наслаждение как ведущее начало жизни, понимали, что принцип этот неотделим от чувственности. Возможно, под прямым воздействием того же Валлы Эразм в своих сатирически-бытовых диалогах «Домашние беседы» даже Христа объявил подлинным эпикурейцем, чуждым всякому ханжеству и отнюдь не чуждым удовольствию. Однако эпикуреизм менее, чем у Валлы, составлял философское кредо Эразма, сколь ни велика была роль этого учения в его моральной доктрине. Резко отрицательное отношение ко всякого рода схоластическому догматизму приводило его к совсем иной философской платформе.
Эта платформа выявляется при учете того, что Глупость, без которой люди не в силах обойтись в своем общении, ибо именно она придает ему приятность, в сущности, выражает иррациональность жизни. Человеческое счастье состоит вовсе не в том, чтобы ни в чем не заблуждаться, как полагают многие, а именно в том, чтобы заблуждаться, примешивая к крупицам мудрости значительную дозу глупости. Счастье зависит не столько от самих вещей, сколько от людского мнения о них. Поэтому-то «в жизни человеческой все так неясно и так сложно, что здесь ничего нельзя знать наверное» (XLV) [88. С. 161 — 162]. На этом основаны не раз выраженные в рассматриваемом произведении симпатии автора к скептикам («академикам») как «наименее притязательным философам» (там же). Однако скептицизм не составляет у Эразма сколько-нибудь обоснованную систему. Его главное назначение в том, чтобы разрушать самоуверенность умозрительно-схоластического догматизма, ревнители которого, «ничего в действительности не зная... воображают, будто познали все и вся» (LII) [88. С. 173].
В свете этих скептических настроений автора «Похвалы...» становится понятным и столь дерзкое распространение этим сугубо осторожным ученым сферы Глупости даже на положения христианского вероучения. Подобно некоторым схоластикам-номиналистам XIV в. (хотя, возможно, и совершенно независимо от них) он отвергал претензии на сверхабсолютную истинность, с которыми выступали схоластизирующие богословы его времени, и подчеркивал практическо-моральную направленность «философии Христа».
Для выявления и изживания нередко универсальных притязаний Глупости огромную роль играет природа. «Мудрость природы» (XXII) Эразм весьма настоятельно подчеркивает в самых разных ее проявлениях (их примеры по большей части связаны с жизнью животных). Поскольку «природа никогда не заблуждается» (XXXIII) [88. С. 151], она способна излечить людей от любых благоглупостей, в которые они непрерывно впадают. Немаловажно отметить, что, говоря о природе, автор «Похвалы...» как бы забывает о Боге, без понятия которого совершенно невозможна его морализирующая «философия Христа». Он высмеивает и многочисленные «чудеса» (в том числе и связанные с молитвами), в которые столь рьяно верит подавляющее большинство людей. Чудом следует считать лишь саму природу во всей ее целостности и со всеми ее законами, ибо в этом решающем своем аспекте она так же непознаваема, как и сам Господь Бог.
