Идеи новой космологии

Дуалистическая установка аристотелевской космологии, противопоставлявшей земной мир непрерывного изменения, осуществлявшегося взаимопереходом четырех традиционных стихий — земли, воды, воздуха и огня — путем обмена качеств теплого и холодного, сухого и влажного, небесному космосу, неизменность светил которого гарантировалась особой, «пятой сущностью», нетленным эфиром, из коего они состояли, сохраняла незыблемое значение для религиозно-схоластического мировоззрения Средневековья. Открытие Коперника, радикально изменившее астрономическую систему Птолемея, раздвинуло границы аристотелевского космоса, однако не меняло характера самой космологии (являвшейся неотъемлемой составной частью перипатетическо-схоластической физики). 184 Последовательное натуралистическо-пантеистическое мировоззрение Бруно привело его и к радикальному пересмотру этой системы.

Опираясь на положения космологии Кузанца, Но-ланец первым подметил ее перспективное значение для астрономической системы Коперника и переосмыслил ее. Если, как учит автор «Ученого незнания», центр универсума находится повсюду, а окружности у него в сущности нет нигде, то нет никакой необходимости вместе с Коперником объявлять центром универсума Солнце, а вместе с Аристотелем (и бесчисленным множеством его последователей, включая и Коперника) видеть в так называемой сфере неподвижных звезд незыблемую границу космоса. Солнце не абсолютный, а только относительный центр универсума, центр только нашего мира. Более того, наше Солнце не является единственным в универсуме. В этом контексте Бруно переориентировал пантеистическую космологию на космологию античных атомистов, прежде всего Демокрита.

Один из аспектов пантеистического мировоззрения состоял в отождествлении актуальной бесконечности с абсолютной бесконечностью пространства, а потенциальной бесконечности — с бесчисленностью миров, существующих в нем. То, что Аристотелю, Птолемею, схоластикам, как и Копернику, представлялось последней, замыкающей космос сферой неподвижных звезд, Бруно, воскрешая космологические идеи Демокрита, объявил солнцами других, удаленных от нас на колоссальные расстояния миров. Следовательно, не только наша Земля — «рядовая» планета Солнечной системы, что вытекало уже из теории Коперника, но и само Солнце — лишь одна из бесчисленных звезд. Более того, творческая фантазия Бруно приводила его и к еще более смелому утверждению, что не только наше Солнце имеет сопутствующие ему планеты, но и звезды как далекие Солнца также имеют своих спутников — воззрение, подтвержденное астрономией только в XX столетии. Эти и другие астрономические идеи Но-ланца— пример плодотворного влияния философии на астрономию.

Инфинитистская космология Бруно, таким образом, уравнивала Землю со всеми другими планетами Солнечной системы, а последнюю — со всеми бесчис ленными звездными системами. Натурфилософской основой такого уравнивания стало убеждение Бруно в том, что земля, вода, воздух и огонь образуют не только наш земной мир, но и все остальные планеты Солнечной системы, как и все звезды с их спутниками. Так был сделан важнейший шаг к преодолению аристотелевско-схоластического дуализма земного и небесного и утверждению их физической однородности. При этом не отбрасывался Ноланцем эфир, а признавался тем повсеместным началом, которое распространено по необозримому пространству универсума. В этом пункте своей космологии Бруно расходился с инфини-тистской космологией атомистов, для которых непременным условием движения атомов и всех образованных ими миров была абсолютная космическая пустота. Бруно же признавал скорее относительную пустоту, заполненную мировым, межэлементным эфиром («безмерная эфирная область»), универсальной космической субстанцией. Именно она (впрочем, совместно с четырьмя другими элементами) и образует неисчерпаемое творческое лоно материи.

Органистический принцип своей натурфилософии Бруно распространял на весь космос. Мировая душа в качестве особой интеллигенции проникает и в каждое небесное светило, в каждую планету, образуя ее внутренний деятельный принцип, без которого была бы совершенно непонятна причина ее движения. При всей фантастичности этих воззрений нельзя забывать, что в эпоху, когда еще только начинала складываться небесная механика, с одной стороны, а философы стремились найти источник самодвижения планет и тем более звезд, не прибегая к помощи божественного всемогущества, — с другой, обращение к их внутренним духовным движущим началам было необходимым условием объяснения космических явлений.

Другим не менее важным проявлением космического органицизма, гилозоизма и панпсихизма было убеждение Бруно не только в одушевленности, но и в населенности бесчисленных миров. В силу такого убеждения Универсум поистине превращался во Вселенную. При этом Бруно предполагал существование разных форм жизни, чувственной и разумной, отлич-186 ных от тех, которые имеют место на Земле. Разумеет ся, эта идея Ноланца была совершенно умозрительной, ибо и до сих пор она не получила никакого научно-эмпирического подтверждения. Тем не менее ее значение для утверждения принципиального единства Универсума-Вселенной было колоссальным и стало одним из главных пунктов обвинения автора в ереси со стороны римской инквизиции.

Огромная проблема вставала перед органицизмом Бруно в связи с его категорическим утверждением о бесчисленности миров, к тому же одушевленных и населенных. Дело не просто в том, что такая космология противоречила христианской мифологии, согласно которой Бог создал один-единственный мир, сконцентрированный вокруг Земли, сотворенной для человека. Дело также и в том, что органистический взгляд на мир, получающий свое принципиальное выражение в телеологическом истолковании его явлений, требует в принципе единственного и конечного космоса (каким он и был у Аристотеля). Возможно, что перед лицом этих громадных онтологических трудностей Бруно (весьма редко использовавший слово «механика» по отношению к природе и космосу) уже в итальянских диалогах, а затем в «Камераценском акроатизме» и особенно в латинских поэмах, изданных во Франкфурте, наметил учение о монаде, близкое античному атомизму, учение, которое в принципе образует основу механистического видения природы и космоса (такую роль оно играло уже у Демокрита и такую же, как увидим, будет играть у ряда философов XVII в.).

Впрочем, это учение Бруно нельзя безоговорочно объявлять атомистическим. Можно только утверждать, что в названных произведениях Ноланец больше, чем Кузанец, концентрировал свои интересы на проблеме абсолютного минимума, который он именовал греческим словом «монада» (единица), обозначавшим некий абсолютный предел делимости сущего.

В качестве наименьшей единицы бытия монада трактуется в трех смыслах. В онтологическом смысле она есть минимально возможная субстанция, одновременно представляющая подобно божественному абсолюту и телесное и духовное начала (в принципе так же трактовался и божественный абсолют, о чем шла речь выше). В физическом смысле она толковалась как атом 187

Демокрита и Эпикура. В математическом же смысле (весьма интересовавшем Бруно) монада понималась им как точка. Точки образуют линию, из которых слагается плоскость, а плоскости в свою очередь составляют любое геометрическое тело.

Аналитические моменты Ноланской монадологии подводят нас к теоретико-познавательным воззрениям Бруно, хотя онтологическая интуиция стояла у него как у натурфилософа на первом плане.