Проблема познания и методологические идеи Галилея
Как видно из вышесказанного, сама жизнь ставила Галилея перед концепцией «двух истин». Как Кампанелла и другие философы, Галилей трансформировал ее в доктрину «двух книг». Согласно этой доктрине, сформировавшейся в древности, а затем воспринятой средневековой мистикой, Священное Писание — книга божественного откровения, а Природа — книга божественного творения. Именно последняя «книга», «Великая книга природы», составляет, по Галилею, «настоящий предмет философии» [141. Т. I. С. 99]. Возникал трудный и щекотливый вопрос об отношении этой метафорической книги к Библии, главной книге официального религиозного мировоззрения и всей идеологии, книге, по-прежнему претендовавшей на то, чтобы с ее утверждениями согласовывались все принципиальные выводы, имевшие мировоззренческую направленность. Именно вопросу согласования «двух книг» была посвящена значительная часть упомянутого выше «Письма к Кастелли».
Автор допускает здесь, что в принципе Священное Писание безошибочно, однако далеко не безошибочны 2 6 0 его истолкователи, в особенности когда они придержи ваются буквального смысла библейских слов, не учитывая того, что Библия, главная цель которой — моральное поучение, приспособлена к пониманию необразованных людей. Образованные же люди не могут держаться буквального смысла, особенно в тех случаях, когда этот смысл противоречит результатам научного исследования. Ссылки на те или иные слова и образы Библии обоюдоостры. Так, еще Лютер, узнав о теории Коперника, обрушился на него с грубой бранью, заявив, что раз Иисус Навин просил Бога остановить Солнце, а не Землю, то этого совершенно достаточно для убеждения в движении именно Солнца, а не Земли. Галилей же остроумно использовал тот же сюжет в пользу заключения о движении Земли.
Но главное условие понимания «Книги природы» — не истолкование библейских текстов, а наблюдение ее чувствами и рассуждение разума. Тогда обнаруживается, что «ни одно изречение Писания не имеет такой принудительной силы, какую имеет любое явление природы» [143. Vol. V. Р. 282-283; 143. Р. 96-97]. Поэтому при исследовании природы библейские тексты следует принимать во внимание в последнюю очередь.
Как видно, исследование природы фактически эмансипировалось здесь от ориентации на теологическую проблематику. Самостоятельность, завоеванная этим исследованием, выражала его глубокую философскую зрелость, которая однажды была выражена Галилеем (в его «Послании к Инголи») в обобщенной форме: «...природа... насмехается над решениями и повелениями князей, императоров и монархов, и по их требованиям она не изменила бы ни на йоту свои законы и положения» [141. Т. I. С. 70 — 77]. В этих словах зафиксировано эпохальное завоевание натуралистической мысли — понятие совершенно неантропоморфного, объективного закона природы, не считающегося ни с человеческими мнениями, ни с установлениями. Теперь уже, напротив, человек для успеха своей деятельности должен считаться с существованием этих наиболее повелительных законов.
В своем истолковании истины Галилей исходит из того, что достижение ее невозможно в результате какого-то одноразового акта и сама истина не некое раз и навсегда данное состояние человеческого знания, а длительный процесс достижения конкретных и притом точных истин. По сравнению со схоластикой и даже натурфилософией той эпохи Галилей стремился минимизировать свою познавательную программу, вернее, ограничивал ее объем, но стремился к углублению и максимальному уточнению каждой истины, в которой был заинтересован исследователь.
В «Диалоге» ученый говорит, что проблему познания следует решать в экстенсивном и интенсивном смыслах. Экстенсивный смысл означает количество познанных истин. Как бы много их ни познавал человек, объем его знания все равно будет ничтожно мал по сравнению с бесконечно реализованным познанием Бога. В этом положении можно усмотреть признание мистифицирующей функции понятия Бога. Другое дело интенсивный смысл, означающий глубину постижения какой-либо одной или нескольких истин. В этом смысле «человеческий разум познает некоторые истины столь совершенно и с такой абсолютной достоверностью, какую имеет сама природа; таковы чистые математические науки, геометрия и арифметика; хотя божественный разум знает в них бесконечно больше истин, ибо объемлет их все, но в тех немногих, которые постиг человеческий разум... его познание по объективной достоверности равно божественному, ибо оно приходит к пониманию их необходимости, а высшей степени достоверности не существует» [141. Т. I. С. 201]. Учитывая, что понятие Бога не препятствует здесь человеческому познанию, а, напротив, даже стимулирует его, можно говорить об интеллектуализирующей стороне того же понятия. «Когда я принимаю во внимание, как много и каких удивительных вещей было познано, исследовано и создано людьми, я совершенно ясно сознаю и понимаю, что разум человека есть творение Бога, и притом оно из самых превосходных» [141. Т. I. С. 202]. Тем самым проблему познаваемости мира Галилей решал как рационалист, не сомневающийся в ней.
Другая важнейшая гносеологическая проблема — соотношение опытно-чувственного и рационально-логического факторов в достижении истины — тоже решалась Галилеем в русле его антисхоластической оппо-2G2 зиции. Это означало прежде всего максимальную ориентацию на опыт, который убедительнее любого авторитета. На некоторых страницах своего «Диалога» автор стремится сделать своим союзником даже Аристотеля, высказывая убеждение, что великий античный философ пришел к важнейшим положениям своего физического учения чисто опытным путем, а уж затем придавал своим заключениям априорно-дедуктивную форму.
Как это было уже у Леонардо да Винчи, а затем у Бэкона, опытное познание природы означало для Галилея познание экспериментальное. Как блестящий мастер эксперимента он, конечно, превосходил Бэкона. Великий итальянский ученый и методолог знания радикально отличался от английского философа тем, что свою систематическую ориентацию на опыт, на эксперимент он сочетал со стремлением к его математическому осмыслению. Как мы видели, экспериментаторская ориентация Бэкона приводила его к аналитическому расчленению чувственных качеств и явлений природы. Галилей шел в этом направлении еще дальше. Эксперимент для него — планомерно проводимый опыт, посредством которого исследователь как бы задает природе интересующие его вопросы. Ответы, которые он хочет получить, возможны не на путях умозрительно-силлогистических рассуждений, а только на путях дедуктивно-математического осмысления результатов анализа. Итальянский ученый ставил такое осмысление столь высоко, что считал возможным полностью заменить традиционную логику как бесполезное орудие мышления математикой, которая только и способна научить человека искусству доказательства.
Эта важнейшая сторона методологии Галилея вылилась у него в идею систематического применения двух взаимосвязанных методов — аналитического и синтетического (вслед за своим старшим современником — логиком Забареллой — он называл эти методы резолютивным и композитивным). При помощи аналитического метода исследуемое явление расчленяется на более простые составляющие его элементы. Эта аналитическая часть методологии в общем была свойственна и Бэкону. Затем вступало другое методологическое действие в виде того или иного предположения, гипотезы, с помощью которой достигается объяснение 263
интересующих ученого фактов или явлений природы в их большей или меньшей сложности. Эта задача решается проверкой правильности принятой гипотезы, которая не должна находиться в противоречии с фактами, выявленными при анализе опыта. Такого рода проверка и осуществляется при помощи синтетического метода. Последний применяется всегда совместно с аналитическим. Тем самым Галилей находил подлинно научную точку соприкосновения опытно-индуктивного и абстрактно-дедуктивного способов исследования природы, дающую возможность связать научное мышление, невозможное без абстрагирования, с конкретными восприятиями явлений и процессов природы. Бэкон не поднялся на такой методологический уровень. Правда, к нему вплотную подходил Леонардо да Винчи, но его методологические идеи в эпоху Галилея пребывали в забвении. Великий же физик и философ стал виднейшим теоретиком математического естествознания в начале прогрессивного развития европейской философской мысли XVII в.
