Медиавирус «ценность-отрицание» как форма ценностного нигилизма
Итальянский философ Дж. Ваттимо известен разработками теории «прозрачного общества», характеризуемое им как общество неограниченной коммуникации, способной влиять на радикальное ослабление конфликтных мотивов. Так в идеале. Реальность, признает философ, иная: «в обществе массмедиа вместо идеала свободы, построенного по модели самосознания, ...осуществляется идеал свободы, основанный скорее на колебании, ...и, в конечном счете, эрозии самого “принципа реальности”». Опасность полной утраты ощущения реальности состоит в потерянности, отрыве от почвы. ...Мир всеобщей коммуникации взрывается, превращаясь в множество “локальных” рациональностей. Меньшинства — этнические, сексуальные, религиозные, культурные или эстетические — заявляют о себе; и их более нельзя замалчивать и репрессировать, опираясь на идею существования лишь одной истинной формы человечности, которая подлежала бы реализации и пренебрегала бы всеми индивидуальностями— ограниченными, эфемерными, случайными»[1]. Анализируя положения теории Дж. Ваттимо, российский исследователь заключает, что «массмедиа характеризуют это общество не как общество более “прозрачное”, больше осознающее себя, более “просвещенное”, но как общество более сложное, даже хаотичное, именно в этом относительном хаосе коренятся наши надежды на эмансипацию».
Хаотичность социума связана с медийными компонентами его жизни. Экстенсивный рост разнообразия медиасферы, активное приобщение к ней ранее совершенно далеких от медиа социальных групп только усиливают хаос. Человеческое общество вступило в век, когда социальное самочувствие и свободы меньшинств стали для общественного сознания гораздо более важными, чем воля большинства, отчего неудержимо нарастает неустойчивость ценностной структуры общественного сознания. Так что не случайна уверенность российского философа в том, что «ныне уже не отдель
ные общества, а все человечество предстает как мир нарастающих социокультурных неравенств и рисков во всех областях его жизнедеятельности»[2]. Возможно, что в медийном мире, если оно действительно представляет прозрачное общество, неравенства и риски стали очевидными, а хаотичность и разнонаправленность их проявлений создали иллюзию эмансипированных массовых коммуникаций. Тогда как на самом деле надо говорить о более сложных общественных процессах, уходящих своими корнями в прошлое. Свободное перетекание информации в медийной сфере только воображается — информационные потоки зарегулированы каналами массовой информации, а те, в свою очередь, регулируются из сфер политики и экономики. Таким образом отрегулированные средства информации «фактически контролируют всю нашу культуру, пропуская ее через свои фильтры, выделяют отдельные элементы из общей массы культурных явлений и придают им особый вес, повышают ценность одной идеи, обесценивают другую, поляризуют таким образом все поле культуры»
Как бы ни возражали те, кто в деятельности медиа находит проявления истинной свободы, по сути дела совершенно прав британский политолог Дж. Кин, когда заявил, что «надо поставить под вопрос устаревшие клише и освободиться от них, в том числе от всех описаний средств коммуникации как “четвертого сословия”... Современные теории средств коммуникации, предполагающие, будто эта метафора по-прежнему работает, например, исследования идеальных функций “систем медиа” как “посредников”, независимых “составителей повестки”, как “четвертой власти” или даже “четвертого сословия”, выглядят совершенно неубедительно. ...Все сферы жизни, начиная с наиболее интимных сред повседневности и заканчивая глобальными организациями, действуют в крайне медиатизирован-ных условиях, в которых значение сообщений постоянно меняется и часто расходится с намерениями их создателей». И не в этом ли, в
частности, проявление того, что медийный мир, как сказал Ваттимо, «взрывается»? В нем «взрываются» научные и моральные откровения, политические ценности и общественные идеалы; перемешаны общественно значимые и совершенно эгоистические начала. Отчего в обществе все меньше доверия к подлинности информации и все больше ценностной зависимости от медийных процессов. Еще Н. Луман отмечал, что «мы так много знаем о массмедиа, что не можем доверять им. Защищаясь, мы обвиняем их в манипуляции, однако это обвинение не влечет за собой значимых последствий, поскольку знание, заимствованное у массмедиа, словно само по себе образует закрытую, саму себя подпирающую структуру. Подобное знание мы характеризуем как сомнительное, и все-таки вынуждены на нем основываться и из него исходить»[3] Обозначенная зависимость понятна как механизм, но ее причинность выглядит некоторой загадкой — неужели все целевые установки и ценностные приоритеты жизни привносятся в нее доступными медийными средствами? А сами медиа, точнее, работающие в них люди, разве они вне жизни, и кто в их сознание вносит представление о целях и ценностях? Как думается, именно здесь более чем уместно обозначить нашу позицию: только жизнь, во всех ее радостях, сложностях и противоречиях, является источником ценностных представлений человека. При этом культура, репрезентирующие ее каналы массовых коммуникаций — тоже часть жизни; взаимодействуя между собой, они формируют сознание человека. В то же время нельзя не учитывать факт ценностной зависимости личности от медийных процессов: идеологические противоречия жизни воплощаются, прежде всего, в публичной сфере, в тех ее каналах, которые позволяют донести целевые и ценностные приоритеты до максимально большой аудитории. В этих информационных пространствах и происходит столкновение ценностей. Теперь присмотримся к утверждению о столкновении ценностей: не ошибка ли вкралась в наши рассуждения. Может быть, в публичной сфере сталкиваются не столько ценности, сколько идеологии? Безусловно, за идейными позициями, которыми оформляются те или иные противоречия политэкономического порядка, прежде всего и следует искать подлинный облик конфликтующих сторон, выражающих свои базовые интересы через процессы в духовной
сфере. Понятно, что в процессы вовлечены люди — носители конфликтующих мнений, причем не все из них имеют возможность глубоко анализировать сущности этих процессов, чтобы затем результаты анализа перевести на язык идеологии, тем самым артикулируя свои экономические и политические интересы. Поэтому и происходит выражение интересов, идейных предпочтений через поддержку тех или иных ценностей, культивируемых в массовых коммуникациях. Так, даже не все специалисты уверенно разбираются в сущности терроризма, в первое десятилетие нового века захлестнувшего Ближний Восток, задевшего Европу и даже весь мир, но почти никто из свидетелей и участников этой драмы — а это решительно все наши современники — не сомневается в том, каких не знающие этнических и политических границ ценностей придерживаться. Что позволило востоковеду К. Геворкян ситуативно обобщить обширные страты современных обществ Востока и Запада, она поделила их на два типа: первый составляют те, кто «придумывает традиции» и демонстрирует решительный отказ от ценностей корневых цивилизаций, второй — кто им противостоит, — традиционалисты[4]. Радикальный отказ от корневых ценностных систем следует понимать как ценностный нигилизм, наиболее заметный в медийной подмене содержания ценностных суждений, когда «“старые” ценности, еще недавно казавшиеся неопровержимыми, заменяются “новыми”, чуждыми предшествующей практике ценностными ориентациями» Ценности не надо доказывать, их нельзя навязать силой — лейтмотив в трудах специалистов по аксиологии. Выходит, что именно эта сторона бытия ценностных суждений в общественном сознании наиболее опасна, потому что результат усвоения ценностей индивидом определяется тем, что гораздо могущественней любой силы, — доверием к носителям и пропагандистам ценностей. Так что не только не исключается, а часто становится правилом постановка в каналах массовой коммуникации ложной ценностной системы. Итак, жизнь медиа формирует установки на принятие новых ценностей, но не верифицирует их адекватность. Еще заметим — со
держание ценностей не следует воспринимать константным, время точит и те представления о них, которые столетиями казались незыблемыми. Французский философ Жак Эллюль отмечал: «справедливость, свобода, истина — эти слова еще полезны для пропаганды», но теперь их необходимо связывать с новым содержанием, так как «ценности больше не служат нам критерием для определения добра и зла; только политические соображения представляются преобладающей ценностью, а все прочие должны быть подчинены им». А в настоящее время, — следует из сказанного философом, — политические факты превращаются в ценности. Так, факт «национальное существование» в массовом сознании превратился в одноименную ценность, тем самым порождая национализм[5]. «Очень часто даже в рамках одной культуры несоизмеримость ценностей двух субкультур (социальных групп) принимает характер антагонизма, так что нет возможности договориться и прийти к согласию, — заключает известный политолог С. Г. Кара-Мурза. — Происходят даже гражданские войны на уничтожение носителей иных ценностей»
Сегодня насыщение медиасферы ценностными представлениями в сферах политики, культуры, нравственности становится развет
вленным по мере интенсификации каналов коммуникаций, их освоения широкими слоями общества. «Публичный разум» / «публичный дискурс» подразумевают ценностное согласование в социуме, которое включает в себя и ценностное противостояние, возможное и как заметное несовпадение ценностных суждений в одном смысловом поле, и как их поляризация — взаимное отрицание. Однако, — полагает И. Т. Касавин, — «если обратиться к рассмотрению политического и религиозного экстремизма наших дней, то в них можно без труда распознать тенденцию нового героизма... Философский анализ позволяет показать мнимый характер всякой ценностной поляризации»[6]. Тем не менее ценностная неоднородность медийных интерпретаций явлений и фактов общественной жизни явственна любому наблюдающему за газетной полосой или телевизионным экраном, она отпечатывается в сознании аудитории медиа. И это не столько ценностное противостояние суждений, сколько оценочная разнонаправленность медийных текстов. Ее вербальное выражение раскрыто Н. Д. Арутюновой: «1) ценностное сопоставление происходит в условиях прагматической несовместимости сравниваемых положений дел, 2) оно производится с целью выбора, 3) предполагается, что выбор ограничен...»
Ценностное воздействие со стороны массмедиа нацелено на отдельные сегменты миропонимания человека, маркируемые им как добро, зло, благо, истина, заблуждение, которые исторически складываются в медиасфере как обособленные ценностно-смысловые пространства. Ценностные маркировки устанавливались столе
тиями, в их отбор и шлифовку были непосредственно вовлечены религия, литература, философия, просвещение, средства массовой информации, и потому, на первый взгляд, они незыблемы. Однако глубина истории наших ценностных представлений, с одной стороны, сообщает им столь привлекательную для человека надежность, с другой — обнаруживает свою уязвимость перед теми, кто намерен разрушить ценностную структуру общественного сознания. Безусловно, нелепо публично отрицать медийную маркировку ценностей, общество придерживалось ценностей добра, блага, истины, свободы и будет их придерживаться, то есть лобовая атака обречена, зато возможно, не затрагивая маркировки, заменить сущность ценности, создать «ценность-отрицание». Операция сложная, закономерно вызывающая противодействие и в обществе, и в среде журналистов, но возможная, если воспользовавшись медиавирусом, подменить ценностный код коммуникации. Гипотезу о проникновении в медиасферу особых вирусных программ выдвинул американский исследователь Дуглас Рашкофф. Он предположил, что через газетно-журнальную периодику, а в особенности через телевидение в сознание человека попадают некие «послания». Они «преподносятся нам в упаковке, подобной троянскому коню. ...Это не просто троянские кони. Это медиавирусы. Атакующий вирус использует свою защитную липкую протеиновую оболочку, чтобы прилепиться к здоровой клетке, после чего вводит ей внутрь свой собственный генетический код. Генетический код вируса сражается за контроль с генами самой клетки и в случае победы навсегда меняет способ ее функционирования и воспроизводства. Особо вирулентные разновидности превращают клетку-хозяина в фабрику, которая штампует копии вируса. .. .’’Протеиновой оболочкой” медиавируса может быть событие, изобретение, технология, система идей, музыкальная фраза, визуальный образ, научная теория, сексуальный скандал, стиль одежды или даже поп-знаменитость — главное, чтобы она, оболочка, привлекала наше внимание. Медиавирус вводит в инфосферу скрытые в нем концепции в форме идеологического кода — их концептуальный эквивалент»[7]. Медиавирусы способны радикально изменить понимание человеком основополагающих ценностей. При этом нельзя думать, что
произошедшая с индивидом трансформация затрагивает только его, с ним и останется, что на этом процесс завершается. На самом деле он только начинается, измененный ценностный код кардинально перестраивает поведение человек, в противном случае ни к чему внедрение в медиасферу вирусной программы. Индивид полагает, что следует высокому ценностному императиву, когда в реальности — установкам, внесенным в его сознание программой медиавируса. Поэтому «наука о ценностях не может не обращаться к тому, что представляет ее антиномию — анти-гуманизм и а-гуманизм человека в возможности саморазрушающей и культуроразрушающей деятельности, столкновения ценностного как духовно-нравственного и анти-ценностного в ситуациях, когда de facto символом веры является анти-вера в ее социально-культурном обосновании {нет ничего святого, совесть есть фикция}[8]. В своей сути это ценностный нигилизм, который не выступает явно, а входит в сознание человека в сложившихся за века ценностных представлениях. Аксиологический анализ современной медиасферы дает основания предположить новый феномен идейного противоборства — коммуникативные агрессии, самой характерной чертой которых становится доведенное до края ценностное неприятие идейно и политически конфликтующих сторон. Коммуникативные агрессии понимаются здесь качественно новым проявлением социальных противоречий в медийной среде; это направляемые и спонтанные реакции социума на актуальные ценностные раздражители в сферах политики, культуры, религии, экономики. Известно, что «функция массмедиа состоит непрерывном порождении и переработке раздражений» Коммуникативные агрессии наследуют содержание, формы и методы идеологической борьбы между социальными системами XX столетия. Идеологическая борьба была неотъемлемой составляющей «холодной войны», в которой использовались все доступные на тот период средства и каналы коммуникации — радиовещание и симпозиумы ученых, спортивные олимпиады и симфонические концерты, кинофестивали и выставки шедевров из лучших музеев мира. Главная цель придавала смысл всем коммуникативным акциям — продемонстрировать превосходство своей политической системы, тем самым
низводя к нулю идеологию оппонента. «Политическая пропаганда — это использование средств связи и информации в интересах власти... цель заключается в экономии материальных затрат на мировое господство»[9], — откровенно и предельно жестко в середине прошлого века сформулировал Г. Лассуэлл. Таким образом, методология пропагандистского противоборства подразумевала эффективное воздействие на целевую аудиторию получателей информации В новом веке «явно аксиологическим становится анализ общественно-политической и экономической ситуации в российском обществе, которое находится в стадии перемен. По своей значимости этот период часто обозначается в параметрах “быть или не быть”»
ее радикализации стали непременные апелляции к «большинству» или «меньшинству» социума. По сути это политические апелляции — категории большинства и меньшинства вписаны в простейшие представления о демократии. При этом обращение к большинству социума и отклик на него обладают якобы авторитетом легитимности, что позволяет радикалистски настроенным элементам считать нормальным агрессивный диктат своей трактовки духовных ценностей. Коммуникативная агрессия строится на профанных представлениях так называемого «большинства» о сути предмета идейных разногласий и на его склонности к активному вовлечению в идейные баталии, тем более, что XXI век принес «большинству» удобную для применения медийную платформу в виде социальных сетей. Новая медийная платформа оказалась «удобной» не только множеству ее пользователей, но профессионально работающим в социальных сетях акторам. Социальные сети «в современном политическом пространстве используются как государственными институтами, так и структурами системной и несистемной оппозиции, структурами гражданского общества, группами давления, агентами иностранного влияния как с целью стабилизации, так и дестабилизации социальной и политической ситуации»[10]. На политических, культурных, религиозных противоречиях в обществе основана ценностная поляризация публичной сферы. Поляризация означает как минимум два диаметрально противоположных взгляда на одну и ту же ценность, как одно из проявлений плюрализма в общественной жизни. Однако вопреки обозначенной бинарности процесса плюралистический характер публичной сферы им не поддерживается. Напротив, поляризация ценностных начал сгущает аксиосферу социума, делает ее гомогенной и при этом расчищает поле для коммуникативных агрессий. Это означает, что поддерживаемые политической элитой ценностные доминанты считаются отвечающими сознанию большинства, все иные — девиациями. В настоящее время идеологические конструкции XX века замещаются либо архетипами национальной культуры, либо ценностными новообразованиями. Спусковым механизмом коммуникативных агрессий служат ценностные раздражители, расположенные в сферах политики, культуры, религии. В то же время не сами
по себе ценности вызывают раскол в социуме или между странами, а разное отношение к ним. Еще одним раздражающим фактором становится противоестественное ценностное соединение. Некогда его образно обозначил французский поэт Шарль Бодлер в горькой формуле — «цветы зла». Цветы, почитаемые символом радости, новой жизни, любви, предстали порождением самого зла — отрицанием ценности добра. «Ценность-отрицание» — не только примета XXI века, ее предтечи в истории медиасферы. «Все внятней Времени смертельные угрозы...» — эти слова Бодлера в контексте образно обозначенной им «ценности-отрицании» в наше время воспринимаются как дешифратор некоторых медийных процессов, которые, в свою очередь, являются отражением социальной жизни. В качестве примера обратимся к нашедшей освещение в прессе несостоявшейся попытке московской студентки Варвары Карауловой присоединиться к исламским радикалам ИГИЛ[11]: корреспондент Газеты.ги уверяет, что «поступок Варвары Карауловой, конечно, не диверсия и не экстремизм, а возвышенные поиски чего-то во имя неизвестно чего»
В парадигме построения аксиологии журналистики по этому эпизоду были проанализированы информационные и публицистические материалы российских 9 газет и сетевых изданий конца мая — середины июля 2015 года: Газета.ги (50 текстов), Комсомольская правда (48), Коммерсант (41), Лента.ги (26), Российская газета (21), а также NEWSru.com, Известия, Новая газета, Ведомости, в которых мониторинг выявил от 16 до 5 текстов, соответствующих условиям поиска. Вот некоторые результаты исследования. Так, автор одного из проанализированных текстов СМИ уверен, что «великий Русский Поход — единственный способ борьбы с великой национальной угрозой. Оба эти явления одной природы, ибо ни их цель, ни суть никому не известны. Простая русская девушка Варвара Караулова поняла это раньше остальных. Будем надеяться, что страна оценит ее подвиг по достоинству — наряду с подвигами борцов... с несуществующей бедой»[12]. Из сказанного не понять, иронизирует автор или убежден в особой ценности поступка девушки. По мнению другого публициста, «опаснее циничных и беспринципных людей... только идейные и принципиальные... Мы не знаем, почему отправилась воевать за салафитский халифат и приняла ислам русская девочка Варя... Может быть, просто “все достало”. Захотелось настоящей жизни». «Наши лучшие и талантливые дети, — утверждает представленный в NEWSru.com блогер,— выбирают радикальный ислам»
и увидим в них некую ценностную мотивацию. Соответствовали ей и мнения экспертов, как оказать идеологическое противодействие эмиссарам ИГ в их стремлении вербовать российскую молодежь. В связи с чем обозначился вопрос о привлекательности зла. Так, депутат Государственной думы считает, что «феномен жестокости в XXI веке для маргинальной мусульманской и немусульманской молодежи стал привлекательным»[13]. И такой подход к оценке политического радикализма не единичен: во всех проанализированных текстах суждения стягиваются к вопросу о ценностях — какие ценности важнее всего, как их трактовать, как отстаивать. Однако в отдельных публикациях ценности перевернуты, на их место претендуют «ценности-отрицание»: кто-то страшится идейности и принципиальности больше цинизма и беспринципности; кому-то зло видится «мифическим»; возвышенные поиски человеком правды и справедливости (а это высокие ценности!) представлены нелепыми; «несуществующей бедой» объявляются угрозы, подрывающие национальную безопасность. Таким образом, в информационное пространство вбрасывается, в терминологии Д. Рашкоффа, «медиа вирус», представляющий собой подмену ценности ее отрицанием: идеологи исламского политического радикализма, использовав здоровые начала понимания мира человеком, сумели содержащиеся в них бесспорные ценности социальной справедливости, самопожертвования во имя счастья других людей, активной жизненной позиции молодого человека поставить на службу политическому цинизму, перечеркивающему идеалы и ценности человечества в целом. В настоящее время идеологическое противоборство осуществляется на всех уровнях распространения информации, при том что объекты и субъекты информационного взаимодействия в социуме постоянно меняются местами, с трудом идентифицируются. Отчасти это объяснимо тем, что идейные предпосылки современного политического радикализма еще закодированы — известные дешифраторы в прежних категориях борьбы идеологий более не действенны. Сегодня разные идейные принципы могут привести, и приводят, к одному и тому же результату, что в прежних представлениях нонсенс! Коммуникативные агрессии осуществляются на ценностном уровне, и только на этом уровне поддаются анализу.
Евгений Сатановский, раскрывая так сказать «привлекательность» субкультуры терроризма достоверно очертил некоторые детали механизма коммуникативных агрессий на примере проникновения в российское общественное сознание неких конструкций, несущих в себе агитационные штампы идеологов терроризма: мультфильмы, прославляющие Аль-Каиду, игровые фильмы, ролики с рок- и рэп-музыкой, чтобы человека, который первоначально интересуется Кораном, исламской культурой, шаг за шагом довести до принятия террора[14]. Ему вторит публицист, анализируя мотивы суицида в современном искусстве. «За ними скрывается и холодный расчёт, и цинизм, — пишет Вадим Попов. — Концептуально эти идеи находятся в одном ряду с практикой запрещённой в России террористической организации ИГИЛ. В устрашающих роликах исламистов — то же обусловленное режиссурой примирение витальности и убийства. ...Именно с помощью этой психологической манипуляции игиловцы рекрутируют в свои ряды новых сторонников»
Обратим внимание на позицию журналиста, выраженную в названии материала — «Закрой свою тайную комнату». В названии
подчеркнут личный культурный шок от увиденного. Возможно, его позиция ошибочна. Картина допускает и другую трактовку: в ней символизируется жизнь, ее начало и конец; человек входит в мир голым, а покидает его застегнутым на все пуговицы; играя, он постигает правила жизни, а в интеллектуальной игре (шахматы!) — ее многовариантный смысл, и спасибо старости, которая видит нас насквозь (обнажает!) и открывает нам эти смыслы. Занимаемая автором статьи позиция понятна, он по-своему пытается внести в общественное сознание ценности, противостоящие насилию, извращениям. Тонкость всей ситуации в том, что благое намерение способно привести к далеким от гуманистических ценностей результатам: искусству противопоказаны однозначные трактовки, поэтому может случиться так, что отрицая якобы псевдоценность, автор журналистского выступления подменяет ценностное суждение его отрицанием, сам приводит в действие механизм медиавируса. Приведенный пример позволяет понять, что философский подход к феномену ценности предполагает рассмотрение не самой ценности и не самой ценностной оценки, а целостного ценностного отношения, «полюсами» которого являются ценность и оценка. Ценностное отношение, рассмотренное со стороны субъекта, реализуется двояко — как отнесение к ценности оцениваемого объекта и как его осмысление. Ценность выступает как реальное отношение субъекта к объекту. Во взятой для примера публикации обнаруживаются разные уровни, или срезы, отношения субъекта к объекту: к содержанию экспонируемых картин, к выставочной деятельности Русского музея, к восприятию выставки обществом, к социально обостренным проблемам социума (преступность, насилие, педофилия). Причем последний уровень отношения субъекта к объекту выступает как ведущий мотив оценки предмета в целом и формирования остальных уровней отнесения к ценности. Бесспорно, человек нуждается в информационно насыщенной картине мира, но новость к новости не прикладывается подобно кубику к другому кубику, новостную картину должно скреплять что-то иное, способное придать смысл всему увиденному журналистами. Журналистика — часть нашей жизни, несущая свою долю ответственности за приверженность гуманитарным ценностям. Журналистские произведения должны «всеми силами пропагандировать расовое, религиозное, культурное разнообразие... — желательно в простой и доступной каждому зрителю форме, — пишет корреспондент о завершении в Санкт-Петербурге международного фестиваля документального кино “Послание к человеку”. — Потому что усложненность формы есть уже своего рода дискриминация»[15]. Насчет усложнения формы — это особый вопрос, но в целом связанный с проблемой культурных кодов массовой коммуникации: журналистские аудитории должны понимать обращенные к ним смыслы, а не мучать себя их дешифровкой. Безусловно, и «выражения мнений могут распространяться под видом новостей. — Сформулировал Луман, но обратим внимание на его критический посыл. — Значительная часть материала для прессы, радио и телевидения получает информационную значимость лишь потому, что массмедиа отображаются в себе самих и это отображение, в свою очередь, рассматривают как событие»
Если добро и зло, истина и заблуждение соотносятся как ценностные антиподы, то амбивалентность журналистики вне сомнения, и то, и другое ее прочтение равноправны. И поэтому в научной литературе можно встретить, например, такое мнение: «Человечество на протяжении своей долгой истории породило разнообразные типы рабства. Худший из них— рабство духовное. Современная журналистика, на мой взгляд, есть один из его видов». И потому «“культура-контркультура”, “добро-зло”, “истина-ложь”... — все это умственные отражения двойственной природы человека. Они... легко меняются местами в зависимости от обстоятельств и предпочтений. То, что, скажем, вчера считалось добром, сегодня превращается в зло, что было культурой — в контркультуру и наоборот... Сравнивая все это, приходишь к выводу, что решающим в подходе человека к различным фактам и к их оценке является критерий “нравится — не нравится”».
Если добро и зло, истина и заблуждение выступают противостоянием ценности и отрицающего ее утверждения, ее аннигиляции, то мы признаем, что есть гуманистически ориентированная журналистика, пробуждающая мысль и чувство человека, и она в принципе никогда не может совпасть с той частью медийного процесса,
где нивелируется сознание миллионов, где ценность подменяется «ценностью-отрицанием», где высокая культура отступает перед «массовой».
