Ценностная динамика в «пространстве разумного»
Журналистика, бесспорно, является частью социальной публичности, причем наиболее заметной. И также бесспорно, что формы и результаты ее функционирования неоднозначны. Отчего в медиасферу вбрасываются взаимоисключающие смыслы событий, явлений, людей. Зачастую эти смыслы обозначаются одними и теми же сло
вами, просто по-разному трактуемыми. Вот самые понятные тому примеры из политического ряда журналистского лексикона: свобода (свобода слова, печати, самоопределения, политического выбора, сексуального поведения — любая), права человека, сепаратизм, воссоединение, аннексия, суверенитет, глобализация (экономики, культуры, информации) и т. д. Объяснять, с чем связана неодинаковость восприятия важнейших нравственных и политических ценностей, не приходится — до нас это сделали классики философской мысли. А вот задержать свое внимание, пожалуй, на самой существенной составляющей этой неоднозначности желательно. Любая интерпретация свободы / или иной ценности выражается с обязательной претензией на истинность. Это нормативное установление процесса целеполагания интерпретатора. Философией истинность также признается нормативной ценностью[1]. Следовательно, каковы бы ни были мотивы субъекта, интерпретирующего смысл свободы, результат его понимания может быть верифицирован в системе научных представлений. При этом в журналистике нормативная ценность истинности дополняется описательной характеристикой ее познания, которая позволяет разобраться, насколько истинно предъявленное публичной сфере. Припоминается однажды сказанное аналитиком политических движений и партий: «Если одно и то же идейно определяющее понятие используют разные политические силы, их теоретики и журналисты, то это значит, что максимум одна политическая сила вкладывает в это слово его истинное значение, все остальные — произвольное. Они, — добавил политолог, — “красятся”, а тот, кто слушает их, сквозь наведенную маскировку уже не способен разглядеть подлинную сущность». И назвал прием, позволяющий произвольно интерпретировать вроде бы устоявшееся ценностное представление, — раздробить ценность на составляющие. Представим себе этот прием в действии: поначалу почти ничего не происходит — части целого в наличии, их сумма все та же. Изменения начинаются потом: среди частей целого новый порядок сочетания, другая иерархия, некоторые элементы выпадают, в результате представление о целом искажается. Так выглядит принципиальная схема постоянно применяемого механизма дробления. Посмотрим его действие на примере.
«Сегодня фальсифицируется главный критерий развития общества — свобода», — полагает публицист «Литературной газеты», подчеркивая, что «в новой [неолиберальной] трактовке исчезла обязательная составляющая понятия “свобода” — ответственность человека перед другими... Сегодня наше внимание искусственно сосредоточили на “свободе” различий». Далее автор разъясняет, как «под воздействием СМИ происходит отрицание традиционных ценностей... “Вечные” ценности объявляются тоталитарными и параноидальными идеями, которые якобы препятствуют свободному развитию и творческой реализации личности»[2]. Публицист во многом прав, и все же будет верхом наивности ожидать от критикуемых им коллег неукоснительного, прямо по учебнику философии, соблюдения наставлений о научности познания и соответствующего предъявления его результатов обществу. Даже в самой философии применительно к идеологии познания постулируется, что «прямое отождествление идеалов научности и реальных образцов знания недопустимо» В медийной среде слов много, их значений / этикеток еще больше. Вглядевшись более пристально, увидим, что список составляющих ценностную основу этих и других употребляемых в прессе этикеток весьма лаконичен и сводится к обозначению витальных ценностей жизни и ее продолжения, социальных ценностей семьи и родства, ценностей самостояния и независимости личности. Конечно, ценностная база одна и та же для всех (найдите того, кто от нее откажется!), однако искушение «подкраситься» правдой непреодолимо, отчего одни и те же ценностные суждения — что на печатной полосе, что в эфире — выступают в совершенно разных интерпретациях. Смысл ценности может как искажаться / дробиться / скукоживаться, так и расширяться / обогащаться в своем понимании. В особой мере это явление отмечается в растущей массовизации медиа, настолько принципиально усложнилась коммуникативная ситуация XXI столетия. «Ещё четверть века назад вопрос об общественных ценностях был предметом лишь академической элиты, — читаем в газетной
аннотации научной монографии, — саму же аксиологию (науку о ценностях) называли “скучным” разделом философии. Сегодня эта проблема буквально ворвалась в широкое массовое сознание. К ней приковано внимание не только ученых из всех областей науки, но и деятелей литературы, искусства, журналистов, представителей церковных кругов, бизнеса, чиновников различных звеньев государственного и общественного управления»[3]. И не только к ценностям как таковым, но и к особенностям их понимания. Поиск объяснений сложностей публичной интерпретации ценностных суждений следует начинать с установления того, что «ценность — это нечто иное, нежели одухотворяющая истина, ...и соотносятся она не с истиной, а с представлением об идеале, желаемом, нормативном. Ценности придают смысл человеческой жизни... Ценность — личностно окрашенное отношение к миру, возникающее не только на основе знания и информации, но и собственного жизненного опыта человека» К месту припомнить и глубокое замечание А. Ф. Лосева о том, что «ценности человеческой культуры есть сгустки человеческих отношений данного времени и данного места»
Скажем, Ф. Гиренок уверяет, что «мы вступаем в коммуникацию для того, чтобы избежать встречи с самими собой, чтобы скрыть от себя свою пустоту... Коммуницируют в отсутствии смысла, тогда как в присутствии смысла люди молчат»[4]. Если так, то в коммуникации нет другого смысла, кроме смысла лгать. «Ложь, — пишет Гиренок, — условие коммуникации с другим, ...отчего любая истина некоммуникативна». Не менее парадоксальные суждения можно найти и у Хабермаса: «Янус двулик: просвещение оборачивается надзором, информация — рекламой, воспитание — манипулированием»
Сегодня вопрос публичной (в каналах массовых коммуникаций) интерпретации смыслов событий, социально значимых фактов и явлений, поведения людей следует отнести к числу сложнейших в области теории журналистики и массовых коммуникаций, и в нем следует выделить два аспекта. Во-первых, мы говорим о медийном конструировании картины мира, предъявляемой совокупными мас-смедиа обществу в целом, и эта картина является результатом интеллектуального освоения мира журналистами; во-вторых, интеллектуальное освоение социально детерминировано, отчего понимание / интерпретация смыслов жизни никогда не могут быть едиными для всех причастных к журналистике. Это обстоятельство сопряжено с активной ролью субъекта в познавательном процессе — в формулировании знания, определении путей и методов изучения жизни, оценке его результатов. Так что чрезвычайно важна роль познающего субъекта. И это согласуется с парадигмой гуманитарного идеала научности. В этой концепции субъект познания не только носитель «разума», но человек во всем богатстве его способностей и возможностей, со всеми его чувствами, желаниями и интересами. Это активный субъект, который «не только познает мир, но и дает оценку всему добытому в результате познавательного процесса». Конечно, речь не столько о внутренней, невидимой миру оценке, сколько о публично выраженной, связанной с ценностным строем социума.
В публичности оценки реализуется «взаимность коммуникации:
наличие ответа и ответственности»[5]. В журналистике публичность оценки следует рассматривать еще шире — не только оценка познанного, но и глубина его понимания, как и необходимости социального вмешательства. Без журналистского желания изменить определенным образом понимаемый мир нет востребованной обществом журналистики, так как «гуманитарное познание по своей сути является принципиально не замкнутым, открытым по отношению к социально-культурным воздействиям»
Ю. Хабермас в одной из своих работ признается, что его всю жизнь занимала публичность в качестве пространства разумного коммуникативного межчеловеческого обхождения, а понятийная триада «публичность — дискурс — разум» фактически господствовала в его научной работе и его политической жизни. Философ ведет к утверждению всего межчеловеческого — публичного. Й в первую очередь говорит о политике, о политическом дискурсе в условиях публичности. Именно в этом видится ему квинтэссенция публичности разума, поскольку в политике сконцентрировано важнейшее, что возникает между людьми. Политика — это не просто публичное выражение собственной позиции, это еще умение выслушать оппонента, вступить с ним в диалог. Следовательно, «хрупкая общность между гражданами, которые уже не могут знать друг друга лично, может устанавливаться и репродуцироваться лишь с помощью процесса формирования общественного мнения и общественной ВОЛИ».
Естественно, с идеей равноправной и не доводящей до конфликта дискуссии в демократическом обществе согласиться хочется. В то же время следует учитывать, что в реалиях функционирования массмедиа и журналистских интерпретаций политики картина усложняется. Скажем, в вопросе о толерантности, не очень ясное представление о которой давно обосновалось в студенческих учебниках и где она интерпретируется как основа для равноправного диалога в публичной сфере. Но по этому вопросу давно нет согласия ни в науке, ни в самих медиа. Так, вопреки постулатам плюрализма постоянный автор колонки мнений «Литературной газеты» Т. Воеводина
резко отзывается об устоявшемся представлении о толерантности. С ее точки зрения, «толерантность — это отключение социального иммунитета прогрессивного человечества... Это средство превращения народа в социальную пыль»[6]. Такая позиция во многом согласуется с выводами ученых прошлого и настоящего. К. Манхейм утверждал, что цель вступившего в политическую дискуссию «не только доказать свою правоту, но и подорвать корни социального и интеллектуального существования оппонента... В политическом конфликте, который с самого начала является рационализированной формой борьбы за социальное господство, удар направляется против социального статуса оппонента, его общественного престижа и уверенности в себе»
Культурно побуждающую среду (терминология Хабермаса) допустимо воспринять как разветвленную ризому непрерывно изменяющихся и нарождающихся коммуникаций, где одномоментно осуществляются понимание жизни и ее доступная всем интерпретация. Здесь происходит «момент жизненной борьбы, самовыражения человека»; реализуется диалогизм, представляющий собой «не просто ту часть мира, где ведутся диалоги... а тот формат познания, в котором постигается человек». Журналистское понимание мира, медийная интерпретация чего-либо из событийного ряда и
его динамика, конечно, есть продукт культурного освоения мира — обобществленный продукт. Сущность культуры в том, что освоение мира / «возделывание почвы» у людей происходит сообща. В одиночку культура не возникает, не закрепляется в опыте и традициях. То же следует сказать и о журналистике. И, опираясь на Манхейма, добавить, что за ней особая миссия: «в каждом обществе есть социальные группы, главная задача которых заключается в том, чтобы создавать для данного общества интерпретацию мира»[7]. Журналисты из их числа. Для журналистов понимание мира неотделимо от непрерывного обсуждения социально значимых проблем / диалога с обществом и его представителями «в публичном пространстве культурно побуждающей среды». Уместно вспомнить о журналистике как служении обществу, потому что, говоря словами Хабермаса, «этос слуги общества в наилучшей степени может обеспечить функционирование публичной сферы»
Так что публичный диалог в демократическом обществе понимается нами в качестве обязательного элемента «культурно побуждающей среды» интерпретации ценностей / смыслов в их динамике. А реализуемая журналистикой «политическая публичность», с одной стороны, обеспечивает демократию, с другой — сама журналистика только и возможна в диалоговом режиме.
- [1] КезинА. В. Наука в зеркале философии. — М.: О-во «Знание» РСФСР, 1990. С. 12.
- [2] Чалдымов Никита. Путь Каина [Беседу вел В. Сухомлинов] И Литературная газета. 2014. № 46. С. 9. 2 Кезин А. В. Указ. соч. С. 16.
- [3] Макаров Дмитрий. И опыт, сын ошибок трудных // Литературная газета. 2014. №51-52. [Аннотация монографии: Владимир Сапрыкин. Ценности социализма. — М.: Алгоритм, 2014. — 480 с.] С. 3. 2 Гуревич П. С. Палеева Н. Н. Философия культуры. Монография. — М.: «Ка-нон+» РООИ «Реабилитация», 2014. С. 218, 220. 3 Лосев А. Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. — М.: Искусство, 1976. С. 194. 4 Макаров Дмитрий. Указ. соч. С. 3.
- [4] Гиренок Федор. О коммуникативном повороте гуманитарных наук И Литературная газета. 2012. №30. С. И. 2 Цит. по: Уэбстер Ф. Указ. соч. С. 226. 3 Кезин А. В. Указ. соч. С. 22.
- [5] Назарчук А. В. Указ. соч. С. 222. 2 Кезин А. В. Указ. соч. С. 27. 3 Хабермас Ю. Указ. соч. С. 16. 4 Там же. С. 24.
- [6] Воеводина Татьяна. Священная корова толерантности И Литературная газета. 2014. № 11. С. 2. 2 Манхейм К. Идеология и утопия И Карл Манхейм. Диагноз нашего времени: пер. с нем. и англ. — М.: Юрист, 1994. С. 39. 3 Цит. по: Уэбстер Ф. Указ. соч. С. 146. 4 Манхейм К. Указ. соч. С. 147. 5 Назарчук А. В. Теория коммуникации в современной философии. С. 241,244.
- [7] Фарман И. П. Коммуникативная парадигма в социальном познании И Наука глазами гуманитария / Отв. ред. В. А. Лекторский. — М.: Прогресс-Традиция, 2005. С. 15. 2 Цит. по: Уэбстер Ф. Указ. соч. С. 224. 3 Фарман И. П. Указ. соч. С. 243.
