«Археология ценностей» как метод аксиологического анализа медиа

Значимым для человека ценностям свойственна загадочная амбивалентность. Нет ничего надежней и устойчивей, чем проверенные временем идеалы и ценности, берущие начало в истории культурного освоения мира человечеством, но при этом нет постоянных ценностей или, по крайней мере, неизменного их содержания. Сегодня, чтобы разобраться в мыслях и поступках пушкинских героев, надо понять как систему ценностей той эпохи, так и символику и содержание этих ценностей, уже во многом отличные от принятого в повседневности XXI века. Да что там пушкинская эпоха, если далеко не всё понимается в истории сравнительно недавней! Пушкинская реальность отдалилась на два столетия, и уже естественным выглядит несовпадение ценностных суждений «тогда» и «теперь», процесс закономерный. А вот с тем, что сегодня немалые затруднения вызывает осознание ценностной мотивации поколения победителей в Великой Отечественной войне, разум мириться не хочет.

Конечно, можно спросить себя, надо ли во всем этом разбираться — мол, каждое поколение придерживается своих понятий, а если поколение уходит, то вместе с ним и его история и культура — его

мир, который уже не вернется. Однако человеку свойственно оглядываться в прошлое, сожалеть о его необратимости, как сказал поэт: «Уходят люди... Их не возвратить. / Их тайные миры не возродить. / И каждый раз мне хочется опять / от этой невозвратности кричать» [1]. Мишель Фуко, проницательный французский философ уверенно заявил, что «История — это самая богатая знаниями, сведениями, самая живая и, быть может, самая захламленная область нашей памяти, но вместе с тем это основа, дающая всякому существу недолговечный свет его существования». Это — с одной стороны. С другой, следует обратить внимание на те нешуточные идейно-политические столкновения, которые развернулись в медиа задолго до празднования 70-летия Победы. Без преувеличения, это было еще одно сражение Великой Отечественной войны: сам факт медийной полемики вокруг итогов самой грандиозной в истории битвы, означает как незавершенность политического процесса, так и попытку разрыва культурной памяти нации, разрушения ее «мировоззренческих универсалий» (воспользуемся обозначением академика Степина). Эти универсалии «в своем сцеплении и взаимодействии образуют целостную картину человеческого жизненного мира. Мировоззренческие универсалии выступают своеобразными генами социальной жизни, в соответствии с которыми воспроизводится тот или иной тип общества. Для того, чтобы радикально изменить общество, надо изменить эти гены». Возможно, поэтому социум неосознанно пытается унаследовать прошлое в том виде, в каком его оставили предшественники, даже если подобное удается не всегда. «Для того, чтобы научиться действовать в настоящем и осмысленно строить будущее, человек должен научиться понимать свое собственное прошлое — время культуры, пронизывающее и во многом определяющее его. Действие в настоящем и тем более устремленность в будущее предполагают выход за пределы того, что налично дано в человеке, выявление в нем еще не раскрывшихся возможностей. Для современного человека своеобразной рекогносцировкой

такой способности выходить за собственные пределы оказывается познание истории»[2].

Смена генотипа, изменение содержания мировоззренческих универсалий означают такой разрыв настоящего с прошлым, когда все, что находится за пределом опыта ныне живущих, рассматривается как чужое, в дихотомии «мы — они». «Они» — кто был до нас, в тех же городах жил, ходил по тем же улицам, но его ценностные мотивации для «мы» чужеродны. Строго говоря, подобное может произойти только при полном замещении одного этноса другим. Однако, если этнос жив, следовательно, его культурное ядро функционирует, трудно вообразить, что такое может случиться. И, тем не менее, попытки разрыва связи времен в ценностной преемственности поколений продолжаются, достигая в отдельных случаях своей цели. Скажем, только разрывом в ценностном взаимопонимании поколений можно объяснить акцию сотрудников телеканала «Дождь», которые на сайте телеканала провели опрос «Нужно ли было сдать Ленинград, чтобы сберечь сотни тысяч жизней». Сделано это было накануне 70-летия полного освобождения Ленинграда от вражеской блокады. Позже руководство телеканала признало опрос ошибкой и принесло за него извинения.

Преемственность мировоззренческих универсалий — это и осознаваемая обществом проблема, и вопрос повседневной медийной практики. Безусловно, ни ретрансляция ценностей, ни их переосмысление, ни, тем более, отвержение — ничто из этого не минует медиасферу, с ее обращенностью к массовому сознанию. Французский историк тонко заметил, что «бытие, как и культура, складывается из смысловых узелков, аккумулирующих и одновременно перераспределяющих опыт прошлых веков». Журналистика, об

ращаясь к истории и современности, связывает «смысловые узелки», делая их достоянием социума, предметом анализа в публичном диалоге. Конечно, нет поставленных кем-то заданий журналистам по налаживанию смысловых связей, а есть объективное свойство журналистики откликаться на социальный заказ, связанный с обретением идентичности. «Природа человека такова, что он не может не идентифицировать себя с определенной культурой, традицией, с нечто таким, чем он гордится, что имеет собственный язык, собственную символику, то, что делает человека таким, каков он есть. Именно в национальной культуре человек ищет свое отражение, в ней он идентифицирует себя с себе подобными и, собственно говоря, узнает себя»[3]. Следовательно, ясно выраженное намерение общества понять условия и причины, которые привели страну к победе, надо интерпретировать как факт самоидентификации общества. Журналистика оперативно рефлексирует на так или иначе выраженную волю людей, являющуюся «непременным участником процессов понимания. ...Более того, понимание не столько результат познавательной деятельности, сколько свойство общественных связей людей».

Итак, намерение общества и его медиа разобраться в историческом прошлом и, тем самым, идентифицировать себя наталкивается на ряд объективных препятствий, среди которых необратимость времени, аберрации памяти, гибель материальных артефактов и свидетельств минувшего. Иначе говоря, нет более трудной задачи, чем увидеть и понять прошлое глазами и умами живших тогда людей. Над этими проблемами историки бьются давно, создают приемы и методы реконструкции прошлого. Особое значение приобрел труд археологов, раскрывающих в толще земли культурные слои истории человечества. Они находят фрагменты утвари, оружия, жилищ, письменных источников давно ушедших поколений, анализируют находки, интерпретируют их смысл в контексте уже

известного. В философию своеобразное и неожиданное представление об археологии ввел Мишель Фуко. Он так и озаглавил свои наиболее известные работы — «Слова и вещи. Археология гуманитарных наук» и «Археология знания». Философ выразил желание понять историю как «условие возможностей», поэтому «речь идет не столько об истории в традиционном смысле слова, сколько о какой-то разновидности “археологии”»[4]. Допустимо заключить, что под пером Фуко археология вошла в умозрительное пространство философии в качестве метода изучения когда-то состоявшихся интеллектуальных дискурсов, а также приближения содержания этих дискурсов к нашему времени.

Эта особенность археологии знания, если ее очистить от не имеющих здесь особого значения наслоений постмодернизма, позволяет и нам построить применительно к теории журналистики и массовых коммуникаций метод «археологии ценностей» — способ анализа медийного дискурса ушедшего времени. Подобно тому, как извлеченные археологами в раскопах черепки разбитой много веков назад посуды мало что говорят сами по себе, пока историк не «оживит» их связями и аналогиями известного, так и слово, взятое с газетной страницы, пожелтевшей от времени, мало в чем приблизит нас к неведомому. Не случайно М. Фуко утверждает, что «любое высказывание зависит от определенной закономерности, — следовательно, никакое высказывание не может рассматриваться просто как чистое творение или проявление чудесной неупорядоченности гения». Следовательно, тому, кто изучает медиасферу прошлого, надо найти те закономерности, которые позволят понять мировоззренческие универсалии минувшего. Для этого в сохранившихся источниках массовой информации необходимо провести своеобразные археологические раскопки — выборку духовных ценностей индивидов и общества в целом. В отличие от фактов, которые могли отражаться в газетах с опозданием или искажениями, духовные ценности находили свое выражение практически во всем газетном материале. Эти ценности соответствовали ценностной системе общественного сознания своего времени, на них опирались авторы газетных выступлений, в противном случае слово публициста мог

ло пропасть втуне. Можно было в ценностной системе как-то иначе расставить акценты, скажем, в соответствии с господствующей идеологией, но преобразить / извратить ее до неузнаваемости было немыслимо. Таким образом, археология ценностей — эффективный метод теоретико-журналистского познания прошлого.

Политики, ученые, писатели, журналисты — каждый по-своему стремится постичь прошлое нашей страны. В этом стремлении общества к его самоидентификации работы хватит на всех, применяются и будут применены всевозможные инструменты исследователей. В том числе к месту может оказаться и «археология ценностей» как аксиологический метод анализа журналистики и массовых коммуникаций. Мы воспользовались им при изучении отдельных страниц публицистики Великой Отечественной войны. Перед исследователем стояла задача понять присущее тому времени содержание ценностной дихотомии жизни и смерти. По результатам анализа была написана статья[5], ее отдельные положения мы и воспроизведем сейчас в качестве примера применения метода «археологии ценностей».

Методология анализа ценностной поляризации общественного сознания в вопросе о жизни и смерти в публицистике военных лет был продиктовала характер выборки медийных фактов. Отбирались известные и популярные статьи, очерки, стихи советских журналистов, писателей, поэтов, созданные и опубликованные в период войны, в которых ставился вопрос о жизни и смерти как наиболее острый и злободневный для тех лет. Здесь следует заметить, что материал для изучения эмоционально сложен в восприятии, что, конечно, не может не повлиять на исследователя, который, тем не менее, обязан придерживаться принципа объективности. Эмоциональное воздействие оказывает тот факт, что уже в постановке вопроса о ценности жизни на первое место выходит вопрос о смерти — так это оказалось практически во всех материалах выборки.

Размышлять и говорить о смерти всегда трудно — пытаются одержать верх эмоции, сложно освоить ее значение. «У нас нет опыта смерти. Испытанным, в полном смысле слова, является лишь то, что пережито, осознано. У нас есть опыт смерти других..» Смерть

отстранена от нашего Я, наше Я свою смерть не фиксирует, Я исчезает: «точно в пропасть с обрыва — / И ни дна ни покрышки» (А. Твардовский). Это конец жизни индивида. Его смерть видит Другой и переживает, как почти собственную. Во время войны смерть обрела много лиц — от обыденных до сакральных, но всегда страшных. Что поразительно — почти везде за смертью пряталась жизнь. Будто бы жизнь смертью спасала себя. «О мертвых мы поговорим потом. / Смерть на войне обычна и сурова...» (красноармеец Михаил Дудин, потом корреспондент боевой флотской газеты). Публицист «Красной звезды» писатель Илья Эренбург буднично и сурово отметил: «...люди на войне. Они живут рядом со смертью, они знакомы с ней,

« 29 как с соседкой» .

Жизнь и смерть — не столько тематика военной публицистики той поры, сколько состояние духовности общества. Само бытие, словно ледяными порывами ветра, было пронизано смертью. И небытие становилось источником бытия. В октябре 41-го Михаил Шолохов в газетном очерке «Люди Красной Армии» приводит слова своего фронтового собеседника: «Неподалеку отсюда, находясь на чердаке одного здания, [майор Войцеховский] корректировал огонь нашей артиллерии. Шестнадцать немецких танков ворвались в село и остановились вблизи здания... Не колеблясь, он передал по телефону артиллеристам: “Немедленно огонь по мне! Здесь немецкие танки”. Он настоял на этом. Все шестнадцать танков были уничтожены... погиб и Войцеховский»[6] . В годы войны журналисты о многом мыслили в полярных категориях. Жизнь — что мы защищаем, ради чего гибнем. Смерть — что связано с немцами (ее принес враг, смерть ему и уготована). Поэтому гибель советского солдата носит характер героический или мученический, но все равно в основе своей героический. «...Умирающий самолет еще слушается руки умирающего пилота. Так вот как закончится сейчас жизнь: не аварией и не пленом — подвигом. Машина Гастелло врезается в “толпу” цистерн

и машин — и оглушительный взрыв... сотрясает воздух сражения: взрываются вражеские цистерны. Запомним имя героя капитана Николая Францевича Гастелло. Его семья потеряла сына и мужа; семья, Родина приобрели героя»[7]. А вот строки Алексея Толстого: «Черная тень легла на нашу землю. Вот поняли теперь: что жизнь, на что она мне, когда нет моей Родины?.. Нет, лучше смерть! Нет, лучше смерть в бою! Нет, только победа и жизнь!» Обратим внимание на это подчеркнутое наращивание значения смерти — просто смерти, смерти героической и смерти ради жизни.

Первыми об истинном лице врага сказали журналисты, увидевшие его воочию — на оккупированных землях. Газета Поддорского райкома ВКП/б/ «Большевистское знамя» (издавалась в партизанской бригаде) в январе 1941 г. рассказывала, как «в одну из деревень Молвотицкого района на днях явились несколько немецких солдат, зашли в хату и полезли на печку греться. Колхозники отобрали у бандитов оружие, выгнали их с печки на лютый мороз и расстреляли из немецких же винтовок. Так должны поступать все честные советские люди», — заключил свою корреспонденцию безвестный журналист-партизан.

Когда, в 1944 г., были освобождены первые нацистские лагеря уничтожения, журналисты и их читатели узнали, как смерть обернулась технологией. Константин Симонов, спецкор «Красной звезды», быть может, самый популярный в годы войны поэт, в трех номерах своей газеты (10-12 авг. 1944) опубликовал корреспонденцию о Майданеке — «Лагерь уничтожения». Майданек поразил воображение наших солдат, впервые столкнувшихся с «технологией умерщвления» сотен тысяч людей. Но необходимы были и «корреспондентское чутье» и талант журналиста, чтобы о нацистских лагерях смерти стало известно и в Советском Союзе и за рубежом. Спецкор «Красной звезды» писал: «...Канцелярия лагеря. Пол завален документами убитых всех национальностей. Выписываю доку-

менты, найденные за десять минут, — время заметил по часам... На полу одной комнаты — бумажный могильный холм всей Европы»[8].

В публицистике отчетливо формируется образ врага — разрушителя, насильника, грабителя, убийцы. Образ не искусственный, не сфабрикованный, он весь пропитан злободневной фактурой, его сопровождали всё новые сведения о расстрелах, виселицах, издевательствах над людьми. В «Красной звезде» (13 окт. 1942 г.) И. Эренбург приводит подробности из дневника офицера Фридриха Шмидта, замучившего в городе Буденновске немало советских людей, и обращается к солдатам Красной Армии: «Ни слова больше, только — оружием, только — насмерть. Поклянемся: они не уйдут живыми — ни один, ни один!». За полгода до этого (10 мая) процитировал письмо жены эсэсовца: «Если детское платье в крови, ничего — я отмою».19 марта 1943 г. еще одна примечательная цитата из письма немецкого солдата: «Когда мы вошли в деревню Яшичи, мы увидели на дереве два трупа. Это были русские. Вешать — это специальность эсэсовцев. Мы не вешаем, мы расстреливаем».

Печатали фрагменты добытых писем врага и журналисты партизанских газет. Вот газета «Дновец» (издавалась партизанами в районе г. Дно нынешней Псковской области) 6 апреля 1942 г. рассказывает, что «у убитого немецкого солдата Ганса Гафакера найдено письмо: “...Уже несколько дней мы находимся в Партизанском крае. Лучше быть на самом фронте, чем здесь... .Едем и... вдруг несколько выстрелов. Расскажите об этом матери, чтобы она была подготовлена, если со мною что случится”. Остается теперь, — продолжает корреспондент партизанской газеты, — только добавить: случилось. Ганс Гафакер убит. Как хорошо, что русская земля очищается от фашистской заразы».

Вот так возникал, ширился и креп лейтмотив публицистики той Великой войны: «Каждый убитый немец — это спасенная русская жизнь» (слова из статьи Эренбурга от 12 июня 1942 года). Ту же

мысль, но поданную менее прямолинейно, но оттого с еще большей силой воздействия, находим в публикации в «Красной звезде» за 23 октября того же года. Узнав о массовых расстрелах жителей под Витебском (свидетельница рассказала, «там земля после три дня стонала»), Эренбург написал пронзительные и потому особенно проникновенные строки: «Ничего нет тяжелее на фронте, чем минута тишины. Тогда слышишь то, чего не слыхать среди боя. Друг, ты слышишь унылый, протяжный вздох? Это будто ветер воет, будто плачет ночная птица. Это — стонет русская земля... Живые зовут мертвых. Мертвые зовут живых. Родина зовет тебя. Спаси!»[9].

Так день за днем, смерть за смертью под воздействием жестокой реальности и слов публицистов в политической культуре сражающегося общества складывался неумолимый и одновременно возвышенный ценностный императив «Убей!». Он сложился в тот час истории, когда страна оказалась на грани катастрофы — поражение на юге (Харьковский «котел», развал южного фланга советско-германского фронта, отступление до Сталинграда): «Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово “немец” для нас самое страшное проклятье. Отныне слово “немец” разряжает ружье. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьет твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не убьешь немца, немец убьет тебя. Он возьмет твоих и будет мучить их в своей окаянной Германии. Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком. Если на твоем участке затишье, если ты ждешь боя, убей немца до боя. Если ты оставишь немца жить, немец повесит русского человека и опозорит русскую женщину. Если ты убил одного немца, убей другого — нет для нас ничего веселее немецких трупов. Не считай дней. Не считай верст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! — это просит старуха-мать. Убей немца! — это молит тебя дитя. Убей немца! — это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!»

Уже после войны нечто важное сказал философ-идеалист Николай Лосский: «Нельзя... ради жизни утрачивать смысл жизни... Нет в мире ценностей, которые были бы выше индивидуального личного бытия и индивидуальной жизни, но многие ценности стоят

выше земного телесного существования»[10]. Ценности гуманизма и справедливости — ценности западноевропейской мысли и русской духовности — нашли свое место среди опаленных войной строчек. Подобно первой весенней зелени пробивались на газетные полосы слова про обугленные, обезглавленные минами березы, про неизменную кукушку, которая пророчит девушке в гимнастерке долгую жизнь. Эти слова появились в газете 6 июня 1942 года. И в тот же, 350-й день войны созвучное им выразил Михаил Дудин: «Я славлю смерть во имя нашей жизни. / О мертвых мы поговорим потом».

Метод археологии ценностей, примененный в исследованиях массмедиа, позволяет получить многозначные результаты, сделать выводы, важные не только для историков и теоретиков журналистики. Поле возникающих представлений обширно. Например, анализ публицистики военных лет может представлять интерес литературоведам, историкам, психологам. Его результаты также позволяют затронуть проблематику давнего спора среди философов: как обозначать полярные смысловые противоположности ценностей. Иными словами, если добро — ценность, то допустимо ли так же обозначить зло? Как и в случае с другими дихотомическими парами: «красота — безобразие», «жизнь — смерть», и пр. В своем большинстве философы отказывают в ценностном обозначении злу, безобразию, смерти. Однако извлечение аксиологически значимых суждений из газет военных лет позволяет думать, что аксиосфера общества значительно более динамична и зависима от социально-политической ситуации времени, чем это казалось раньше. Результаты анализа ведут к утверждению: смерть в двух своих обличиях тоже может быть ценностью — смерть солдата во имя победы над фашизмом и смерть врага. Возможно, сделанное заключение приблизит нас к более широкому и возвышенному пониманию ценности жизни, которое выстрадано опытом отечественной журналистики и является ее культурным кодом.

Вопросы для самоконтроля:

  • 1. Раскройте свое понимание динамики смыслов ценностных суждений в журналистике.
  • 2. Объясните, почему в современной медийной аналитике на первый план выходит ценностное понимание мира.
  • 3. Раскройте смысл «отнесения к ценности» как методологии социолога и историка.
  • 4. Охарактеризуйте способы применения принципа «отнесения к ценности» в журналистской практике.
  • 5. Выделите основные положения «археологии ценностей» как метода изучения медиасферы.

  • [1] Евтушенко Е. Людей неинтересных в мире нет... // Евгений Евтушенко. Не-выливашка. Стихи. — Курган: Зауралье, 1997. С. 103. 2 Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук / пер. с фр. — СПб.: A-cad, 1994. С. 245. 3 Степин В. С. Диалог культур и поиск новых ценностей И Философия в диалоге культур. Всемирный день философии (Москва — Санкт-Петербург, 16-19 ноября 2009 года): Материалы. — М.: Прогресс-Традиция, 2010. С. 78.
  • [2] Автономова Н. С. Мишель Фуко и его книга «Слова и вещи» // Мишель Фуко. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. С. 22. 2 Здесь следует снова обратиться к работе К. М. Кантора, в которой глубоко проанализирована концепция культурного ядра этноса. См.: Кантор К. М. История против прогресса: опыт культурно-исторической генетики. — М.: Наука, 1992. С. 10-11. 3 В Госдуме осудили опрос телеканала «Дождь» о блокаде Ленинграда И РИА «Новости». 2014. 27 янв. [Электронный ресурс]. URL: http://ria.ru/ society/20140127/991519776.html#ixzz3jpU22Ogd 4 Мюшембле Робер. Очерки по истории дьявола: ХП-ХХ вв. / пер. с фр. — М.: Нов. литер, обозрение, 2005. С. 12.
  • [3] Гаджиев К. С. Введение в политическую философию / учеб, пособие. — М.: Логос, 2004. С. 41. 2 Мирошников Ю. И. Аксиологическая структура социокультурной коммуникации. — Екатеринбург: Банк культурной информации, 1998. С. 73. 3 В последнее время сложился союз историков, кинематографистов и журналистов, посвятивших себя популяризации научных знаний на основе «оживления» прошлого на экране. Так, на ВВС создавался и создается длинный ряд кино-реконструкций жизни и событий античного Рима и др.
  • [4] Фуко Мишель. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. С. 33-34. 2 Фуко Мишель. Археология знания / пер. с фр. — СПб.: ИЦ «Гуманитарная академия»; Университетская книга, 2004. С. 273.
  • [5] Сидоров В. А. О жизни и смерти: публицистика Великой Отечественной... И Акценты: новое в массовой коммуникации: альманах. — Воронеж: Воронеж, гос. ун-тет, 2005. № 3-4. С. 5-10. 2 Камю Альбер. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде / пер. с фр. И Семерки богов / перевод. — М.: Политиздат, 1990. С. 231.
  • [6] Эренбург И. Свет в блиндаже И Война. Апрель 1942 — март 1943. — М.: Вое-низдат, 2002. С. 274. Эта книга, в которой собраны публицистические выступления писателя в годы Великой Отечественной войны, повторяет свою предшественницу, напечатанную в 1943 г. ОГИЗ Гослитиздатом на газетной бумаге тиражом 25 000 экз., с тех пор ставшую библиографической редкостью. В собрание сочинений Эренбург ее не включил, но использовал для написания мемуаров «Люди. Годы. Жизнь». 2 Шолохов М. Люди Красной армии И Собр. соч. Т. 8. — М.: Художественная лит-ра, 1969. С. 150.
  • [7] Павленко П., Крылов П. Капитан Гастелло И Интернет-проект «От Со ветского Информбюро... 1941-1945». [Электронный ресурс]. URL: http:// www.e-reading.by/bookreader.php/1000540/Avtor_Neizvesten_-_Ot_Sovetskogo_ Informbyuro_-_1941 -1945__Sbornik_.html 2 Толстой А. Только победа и жизнь! И Там же. 3 Большевистские газеты в тылу врага: Сборник материалов из подпольных газет Ленинградской области в период немецкой оккупации / сост. М. Абрамов. — Л.: Лениздат, 1946. С. 25.
  • [8] Это публицистическое выступление К. Симонов впоследствии не включал в собрания своих сочинений. Цит. по: Симонов К. М. Разные дни войны. [Электронный ресурс]. URL: http://croquis.ru/3335.html 2 Эренбург И. Немец И И Война. Апрель 1942 - март 1943. С. 43. 3 Эренбург И. Их исправит могила И Там же. С. 13. 4 Эренбург И. Негасимый огонь И Там же. С. 47. 5 Большевистские газеты в тылу врага. С. 64. 6 Эренбург И. Орда на Дону И И Война. Апрель 1942 - март 1943. С. 16.
  • [9] Эренбург И. В Витебске И И Война. Апрель 1942 - март 1943. С. 121. 2 Эренбург И. Убей И Красная звезда. 1942. 24 июля.
  • [10] Лосский Н. Условия абсолютного добра (основы этики). — М.: Политиздат, 1991. С. 199. 2 Эренбург И. По дорогам войны И И Война. Апрель 1942 - март 1943. С. 145.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >