Студенческие годы

Математический факультет (1896/1897 учебный год)

  • 1. Я иду на математический факультет - трудно сказать, почему, - во-первых, потому, что я получил за последние два года круглое пять по математике, и, во-вторых, потому, что мне казалось, что карьера инженера является самой прибыльной, а для того, чтобы быть настоящим инженером, необходимо получить математическую подготовку. Но надо иметь в виду, что к концу восьмого года обучения в гимназии я ставил себе вопрос, который никак не мог решить, а именно - что такое алгебра?
  • 2. Чрезвычайное удовольствие от студенческого мундира. Особенно сильно я заинтересован в том, чтобы попасть в новом студенческом облачении на открытие оперы в Большом театре. Билет у меня был на галёрку, но студенческий сюртук, заказанный в магазине, ещё не был готов. Вспоминаю, что у одного товарища летом была свадьба, на которую было сшито три студенческих мундира с золотым шитьём. Спешу на квартиру уже после того, как опера началась (я пытался проникнуть в театр в тужурке, но это было запрещено). Мать моего товарища вынесла мне три мундира, я наскоро примерил один из них, насилу застегнулся, нацепил шпагу и побежал в театр. В антракте в своём блестящем облачении хожу по коридору, а за мною толпы студентов и курсисток. Слышу их разговор: «Видели дурака?» Не вынес этого положения, высмотрел внизу в партере пустое место и до конца оперы просидел там.
  • 3. Летом занимался педагогической работой. Мой патрон, замоскворецкий купец, весьма настойчиво убеждал меня, что плата 20 рублей в месяц за занятия с двумя учениками очень хорошая, что его приказчики получают гораздо меньше.

Жил на даче около Москвы; часа четыре занимался, готовя своих учеников к осенним переэкзаменовкам, частенько выслушивал педагогические советы купца, настойчиво рекомендовавшего мне, если ученики не будут слушаться, не стесняясь дёргать их за уши. В работе с учениками у меня был единственный методический приём: предлагать самостоятельное решение новых задач в возможно большем количестве.

4. Первая лекция в университете. На кафедре стоит высокий красивый старик внушительного вида и важно, основательно поучает студентов: «Я очень рад, что вас собралось на мою лекцию много, но должен вас предупредить, что чем дальше мы с вами будем заниматься, тем больше ваши ряды будут пустеть, и к концу года останется лишь небольшая кучка слушателей. Это происходит перед моими глазами, как постоянное явление, ежегодно и объясняется тем, что студенты не работают, лекции не записывают и не составляют после них конспектов, а математика есть такой предмет, в котором отдельные части курса весьма тесно связаны друг с другом и если из общей цепи связей выпадает хоть одна, то понять курс в дальнейшем почти невозможно. Советуя вам серьёзно заниматься, приступаю к изложению своего курса».

Я сидел, слушал почтенного профессора и внутренне усмехался про себя. «Неужели, - думал я, - есть такие студенты, которые поступают в университет и не работают? Вот уж я-то таким никогда не буду». К сожалению, на первой лекции у меня под руками не оказалось тетрадки, и возникновение, по крайней мере, первых связей я утратил навсегда.

  • 5. Всё-таки я ещё борюсь и силюсь понимать то, что говорится на лекциях. Сам записывать я не умею, так как слышу много совершенно незнакомых мне терминов. Пытаюсь разговаривать с товарищами, знакомлюсь с тем, как другие записывают лекции, наконец, начинаю так же, как и многие, искать «курс», который, как мне передавали, был где-то, когда-то напечатан. Действительно, некоторые счастливцы имеют редкий экземпляр курса «Теория детерминантов». По- видимому, единственный способ не отстать от курса - это списать его для себя целиком. Очередь на списывание очень велика, и я должен сложить оружие в борьбе. Через две недели я констатирую свою отсталость.
  • 6. Перед глазами проходят новые личности профессоров. Вот небольшого роста, с розовым лицом, крашеной бородой и волосами Бугаёв.

Про него студенты знали, что он является глубочайшим математиком, светилой науки и с этой стороны к нему чувствовалось большое почтение. Говорит он разно. Когда объясняет нам дифференциальные исчисления, то понять ничего нельзя, но изложение своего курса он пересыпает анекдотами, философскими заключениями, соображениями о том, как нужно играть в шахматы и что такое математика, и с этой стороны он нам кажется простым и доступным. У меня складывается такая привычка: понимать не понимаю, а на лекции хожу.

7. Маленького роста, подвижной, задорного вида Млодзеевский, внешне он чрезвычайно увлекателен и прекрасно говорит. Его увлечение и глубокая уверенность (которую он внушал всем), что его предмет является невероятно важным и интересным, привлекает большое внимание слушателей. У меня также обнаруживаются какие-то проблески понимания, чувствую, что он читает что-то хорошее.

Профессор этот был немного театрален. Однажды после начала лекции открывается дверь и входит быстрыми шагами опоздавший на лекцию студент. Млодзеевский прекращает чтение и, скрестивши руки на груди, поднявши голову, презрительно смотрит, как опоздавший, сначала храбро, затем всё более и более виновато, насилу доходит до своего места. Когда студент уселся, профессор снова продолжает свою лекцию. После конца лекции ему особо усердно аплодировали.

8. Химия заставляет меня вспоминать наш химический кабинет в гимназии, где рядом со спиралью Румкорфа и электростатической машиной стояла большая бутыль с крепкой азотной кислотой. Эта бутыль иногда открывалась любознательными гимназистами, и мы нюхали, чем она пахнет, и после этого долго кашляли.

Здесь было чрезвычайно интересно; на столах стояли разнообразные стеклянные сосуды; профессор с помощью услужливого ассистента производил с ними всевозможные манипуляции, в результате которых получались иногда довольно эффектные изменения. Скоро мы заметили в профессоре одну слабость: он любил оканчивать лекцию эффектно и сопровождал свой уход демонстрацией громких взрывов. Среди студентов довольно часто происходили такие разговоры: «Ты сегодня пойдёшь на химию?» - «А что?» - «Сегодня будут взрывы».

  • 9. Физику читал больной профессор, у него был ассистент, державшийся с большим достоинством. Про него студенты говорили, что он знает физику лучше, чем «сам». Я помню длительные приготовления для воспроизведения опытов Фуко, помню большую старой конструкции Атвудову машину, около которой нервничал профессор, а ассистент пожимал плечами. В общем, мне казалось, что университетская физика похожа на ту физику, которую мы проходили в гимназии, только там мы имели перед собой учебники с рисунками, а здесь очень много делается опытов.
  • 10. Среди товарищей выделяется высокий, плотный, чёрный студент-математик. Он часто беседует с профессором; говорит громко, самоуверенно и объясняет студентам непонятные места курса. Я ему слегка завидую.
  • 11. Жизнь свою поддерживаю уроками. Один из них был на краю города; приходилось ходить ежедневно вёрст за восемь и заниматься с тремя учениками за 25 рублей. По тогдашним временам это были блестящие условия.
  • 12. Еду в старинной московской конке, которую было вообще довольно легко обогнать быстрыми шагами, в вагоне вижу знакомого студента-математика. «Ты куда едешь?» - «Я еду на урок». - «А чем ты занимаешься?» - «Английским языком». - «Да разве ты знаешь?» - «Нет, я и читать не умею». - «Ну, а как же ты занимаешься?» - «Да я английские слова читаю по-латыни; родители учеников - купцы, не понимают, ну, а с учеников спрашиваю, чтобы они читали так, как я». - «А если узнают?» - «Пока ещё не узнали, а узнают, конечно, выгонят».
  • 13. Обычная картина лекции через три месяца после начала. В большой аудитории, расположенной амфитеатром, в самом низу, около кафедры сидит небольшая кучка студентов, которая внимательно следит за лекцией. За ними в верхних рядах студенты читают книги, романы, газеты. Ещё выше можно встретить студентов, спящих на лавках, играющих в шахматы и тихо разговаривающих друг с другом.
  • 14. Год подходит к концу. Оглядываюсь на своё пребывание в университете. Начало показало мне, как слабо я был подготовлен. Я пришёл к убеждению, что взялся изучать такую науку, к которой у меня нет никакого интереса. А ведь математика была предметом, наиболее привлекавшим моё внимание в гимназии, в то время как ни от латинского, греческого или русского языка, ни от иностранных языков, ни от истории у меня не осталось импульсов для их дальнейшего изучения.

Как и многие студенты, начинаю знакомиться с тем, что делается на других факультетах; посещаю лекции юридического факультета, но стать юристом считаю для себя некоторого рода падением. Посещаю публичные лекции Тимирязева, Ключевского и даже рискую пойти в анатомический театр. Вид трупов, распластанных на столах, студенты, копошащиеся вокруг них, а также отвратительный запах навели на меня своего рода ужас, и я стал скептически относиться к работе медика.

Тем не менее, на что-то решиться надо.

  • 15. Всё-таки я держу экзамены. Подыскиваю группу, студентов, с которыми можно было бы готовиться, и изучаю те пути, благодаря которым можно было бы выдержать экзамен без особых познаний. Математические книги я достал, начал их изучать, но для меня становится совершенно ясным, что срок слишком короток и что нужно как-то особенно изловчиться, чтобы получить хотя бы удовлетворительную отметку. Приглядываясь к своим товарищам, я заметил, что многие из них находятся в таком же положении, что для них вопрос о ловкости сдачи экзаменов играет гораздо большую роль, чем само знание предмета. Письменные экзамены по начертательной геометрии у профессора Млодзеевского были организованы студентами весьма остроумно. Все парты, на которых помещалось около 200 человек, были тесно сдвинуты, в середину была посажена группа студентов-математиков, которые должны были быстро решать задачи: для каждого студента были свои задачи, которые раздавались профессором. Профессор ходил кругом и никак не мог добраться до середины и разрушить наш штаб. Я так же, как и прочие, неподвижно сидел на одном месте, вычерчивал всевозможные кривые, не имеющие никакого смысла, и ждал, когда у меня появится нужный для меня листок. Часа через два он был у меня в руках и я, чётко переписав, сдал свои задачи профессору.
  • 16. Каждый день на экзаменах повторялась одна и та же картина. Я махнул рукой и бросил экзамены, с отчаяния решив перейти на тот факультет, на который удастся. У меня был один знакомый профессор на медицинском факультете. Я его попросил написать бумажку декану, что он сделал охотно, и я перешёл на медицинский факультет, вычеркнув, таким образом, один год из своей университетской работы и твёрдо решив заниматься по-настоящему со следующего года.
  • 17. Куда шло вообще моё время, которого у меня оставалось довольно много?...

В одно время с университетом я поступил в частную музыкальную школу, где занимался игрой на фортепьяно. В этой же музыкальной школе я стал обучаться и пению. В театр ходил чрезвычайно часто, посещая, главным образом, оперу.

Вопрос о средствах для существования стоял передо мною в это время весьма остро. Уроки были ненадёжные, так как постоянно появлялся какой-нибудь конкурент, который соглашался обучать моих учеников за более дешёвую плату, да и сам процесс репетиторства становился для меня всё более отвратительным...

  • 18. Забастовки были довольно часты; признаюсь, я им радовался, так как этим оправдывалось моё ничегонеделание. Но забастовки интересовали меня больше как проявление смутного протеста и темперамента и мало возбуждали во мне желание разобраться, в чём их суть. Помню, что меня неприятно поразило замечание одной замоскворецкой жительницы, мимо которой я проходил после бурного митинга в университете. Женщина сердито на меня посмотрела и сказала: «забастовщик».
  • 19. Несколько раз в неделю я посещал Румянцевский музей. Единственный интерес, который во мне прочно установился за время учения в гимназии, это страсть к книгам. Огромный зал, установленный книжными шкафами с невероятным количеством книг, атмосфера тишины и занятости, которые царили в библиотеке музея, тихие торжественные шаги и разговор шёпотом настраивали меня на самый серьёзный лад. Я уделял много времени изучению каталогов, выставленных в читальном зале, выбирал оттуда по названиям те книги, которые так или иначе могли меня интересовать, больше всего я выписывал книги по психологии, и, снабжённый целым рядом записок, я стоял и терпеливо дожидался пока их отыскивали и приносили мне. Затем, взяв с чувством большого удовлетворения всю эту огромную кучу книг, я раскладывал их перед собой на столе, вооружался карандашом и бумагой, читал, выписывал, чувствуя, что делаю какое-то своё дело.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >