Пора в Москву... На пароходе, и до Москвы - с Ильей Левицким. Поселяемся вместе, после долгих поисков квартиры в Москве. Это маленькая комната, выходит в переулок на Большую Никитскую, близ бывшей церкви, кажется Вознесения (еще близко там церковь, в которой венчался Пушкин[1]). Комната внизу, в подвале, в квартире старика - ночного сторожа. Хороший он был человек. Начался трудовой и малознаменательный год. Тут появляются новые пермяки: Аполлон Лучинин, Саша Кыштымов, Деккер. Чаще других ко мне заходил Сережа Кузнецов, с ним Аполлон, к Илье - Деккер и Петя Назаров. Сначала жизнь с Ильей шла гладко, занимались мы много. Сближало нас с ним общая нужда, увлечение хоровым пением, любовь к музыке и театру. Мы участвовали в общем студенческом хоре, под управлением Ф.Ф. Шпейера, в частном хоре (на Малой Бронной), под конец записались в хор Русского хорового общества (Оружейный переулок), учились здесь хоровому пению. Вместе ходили, совершая кругосветное путешествие по Москве. Кончилась эта дружба печально. Вечером пришли к нам Коля Попов, Деккер, кто-то из товарищей Ильи. Сначала пили чай, потом началась какая-то возня. Сначала Илья сражался со своими товарищами. Потом принял участие и я. Я и Деккер схватили Илью, свалили на кровать, и победа была явно на нашей стороне. В возне я больно ушиб ногу Илье. Последний схватил меня за горло и начал душить. Я на мгновенье потерял сознание. Еще мгновение - я медленно поднимаюсь. Красный Илья отскакивает в дальний угол комнаты. В смущении не знает, что делать, Деккер. Остальные не могут понять, что произошло.

  • - Негодяй! - едва могу проговорить.
  • - А ты думал, что я буду спускать?
  • - Да в чем дело, господа.

Наступает долгая неловкая пауза. Публика начинает расходиться. Я иду к Сереже и рассказываю ему все. Он живет в Тишинском переулке, все там же, где были наши чтения. Он предлагает немедленно оставить Илью и переселиться ко мне. Я делаю это на другой же день.

С тех пор мы не говорили с Ильей ни слова, с тех пор и я не говорил о нем ни с кем. Мы почти и не встречались.

С Сережей зажили мы хорошо. Саша Стефановский, с которым жительствовал Сережа, уехал к своим на Рождество. В комнате было светло, просторно, уютно. С хозяевам (обер-кондуктор[2] и его жена) наладились приемлемые отношения. Утром лаборатория, лекции, обед, вечером лаборатория, очень редко театр. Вечера чаще всего дома. Заходят Бородин Миша, Саша Кыштымов, «Аполлон», редко - Мостова (тогда чтение по марксизму), редко А.А. Чернов (участник тех же чтений). Об этом уже сказано.

Иногда кто-нибудь из товарищей (чаще Миша Бородин или Саша Кыштымов) приносил бутылку Смирновки с приложениями вроде колбасы или сыру и т[ому] п[одобных] немудрых угощений. Вечер проходил с большим подъемом, в спорах на высокие темы, в пении, иногда и довольно складном (особенно, при участии Саши Кыштымова). Миша тогда начинал свой бесконечный «Штандарт черемный» (гимн П.П. Соц). Бывало, что уходили в какую-нибудь знакомую уже BierHalle[3]. Этот чад и угар московских пивных. Народу всегда тьма, самого разношерстного, а больше всего наш брат - студент. Бездельники мы были большие. За бутылкой сближались, лучше узнавали друг друга, научались прощать друг другу, помогать в денежных делах, советовать. Все мы были, ведь, достаточно застенчивы и скрытны. Легкий хмель развязывал языки. Слегка подсмеивались друг над другом. Часто попадало мне. И я не оставался в долгу. Пить много я не любил. А были из нас и такие, у которых чувства меры на этот счет не было. Шуму и криков было в этих вечерах! Общая-то обстановка была такая!

В этом году на нашем горизонте появляется студент из Вильно - Саша Пржевальский и курсистка Симоновская. Немного раньше целый ряд екатеринбурженок: Валентина Мутных, Анна Пушкарева, Зверева, с которыми познакомились по землячеству еще в прошлому году. Наши ребята затеяли ходить «в гости» к землячкам довольно часто. У меня же все как-то не сходилось времени. Жизнь наша оживленнее со следующего момента.

Рождество кончилось. Уже начинались лекции. Давно возобновились наши чтения и занятия в марксистском кружке. Кондуктора (хозяева) еще ранее подозревали, что тут «сицилизмом» как раз пахнет, что не продохнешь, начали устраивать маленькую провокацию. Когда наш малочисленный кружок сходился для занятий и заказывался Сережей самоварчик, кондуктор перемигивался со своей кондукторшей. «Знаем-с, мол, что значат эти приготовления. Сейчас забубнят». И действительно, начиналось. Читаем, толкуем, спорим. Кондуктор доходит до седьмого пота. У кондукторши разбаливается голова. Этому надо положить конец. В нашу дверь: стук-стук-стук. Что такое? Сергея Ев- графыча можно видеть? Сережа идет и возвращается чернее ночи: по заявлению кондуктора - мальчишка с соседнего дома, что служит там за дворника, приходил якобы к кондуктору с предупреждением, что хозяева его дома дадут знать в участок о сходке на его, кондуктора, квартире. Кондуктор-де Христом Богом молит пощадить его и его семью от полиции и штрафа. Что в противном случае он не ручается. Первый раз, несмотря на все это мы продолжали наши занятия, по яростному настоянию Сережи. Но в другой раз беспокойный мальчишка-дворник появился на горизонте, едва успели мы собраться и раскрыть рты.

Это сильно расстроило нас всех, особенно Сережу. Наглое вмешательство в самую дорогую сторону жизни казалось нестерпимым.

Тут-то и возвратился жизнерадостный Юс (Саша Стефановский) из родных Зауральских краев. Возвратился он со снедями и подарками родной земли. Привез с собою еще и «гуся» копченого к тому же. Как же было не отпраздновать это возвращение (к тому же гусь воду любит!). Как в комнату мою и Сережи все собрались, не знаю. Я опоздал. Я застал уже полный разгар. Были: Сережа, Саша К-в, Миша Бородин, Саша Стефановский, Е. Пржевальский, Володя Лучинин, Саша Чернов, кто-то из екатеринбуржцев. Словом, тесная комната наша едва вмешала народ. Мне уже не достался виновник торжества, т.е. гусь из дальних краев. Но зато выпивки досталось вволю. Мне пришлось наверстывать. Дело это я не любил, но в виду большого градуса коллег, доказывать свободу воли не представлялось возможным. В результате я более или менее догнал. Присоединился к (довольно уже нестройному) хору. С помощью моей, Саши «Юса» Стефановского, Саши Кыштымо- ва что-то выходило. Но и это «что-то» должно быть было совсем не по душе кондукторской бригаде. Кондукторша послала своего благоверного с первым предупреждением. Но Сереже уже кондукторские предупреждения давно надоели (вспомните несколько страниц выше). На этот раз он неистово хлопнул дверью перед самым носом парламентера. «Дальше, ребята!». «Много песен слыхал...».

Тут Аполлону нашему стало дурно. Тщетно поливали ему голову холодной водой и прикладывали мокрое полотенце. Его таки пришлось повести из комнаты. Его таки вырвало. Чаша кондукторского терпения исполнилось. С пеной у рта ворвалась она к нам. «Она подтирать за безобразниками не станет. Я за мужем своим не подтирала... Такого безобразия и свет не видывал. 10 лет живут они честно в этом Тишинском переулке, а теперь опозорены навсегда. А еще студенты называется. Так скандалить, так скандалить...».

Но тут Сережа вскипел, припомнив все прежние обиды «угнетателей» и оскорбленные чувства.

- А пошли Вы, милостивая государыня, к чертовой матери. И еще к ... матери! - изрек он в большой запальчивости.

Кондукторша провалилась, как в воду. Все первое время молчали. А некоторые внезапно как будто протрезвели. Молчание продолжалось довольно внушительные минуты.

Потом все заговорили сразу.

  • - Здорово, ловко, Сережа. Так ее и надо, паршивую! Я что же, публика, теперь-то будет? Я вот им еще и не то покажу! Однакож ты уже чересчур. Ловко отличились? Женщины не пощадил. Ведь, баба же, должно всегда иметь в виду. Нет, ты это что же мелешь? По-твоему нужны рефлексы?
  • - А за Аполлоном я и всегда готов убрать. Вот с нашим уваже- нием-с! - говорил Сережа, засучивая рукава, вооружаясь тряпкой.

После этого опять молчание.

Через несколько минут компания вышла из негостеприимного дома. Рассеялись (опущен занавес). Никто из хозяев знаменитой комнаты не возвратился в ту ночь в Тишинский переулок. На другой день заходила Мостова, видела комнату, еще дышавшую шумным пиром, узнала, что и дома не ночевали. Не знаю, какое унесла впечатление.

Стало ясно, что нужно перебираться оттуда. Я поселился временно с Мишей Бородиным и Пржевальским. Все время были в поисках комнаты. Наконец, искомое найдено. То была просторная комната на Ильинском переулке близ Брестского вокзала. Хозяйка была особа неопределенной профессии. Мы с ней дела не имели. Прислуга была, но нам особых и не особых услуг не оказывала. Кажется, ставила самовар нам, и только. Поселились мы втроем: я, Саша Стефановский и Сережа. Кровати были на всех трех. Стол и три стула, была комната большая. Тепло не было, а прохладно, но дело шло к весне. Что же вам больше?

Я стал уходить по целым дням в лабораторию Марковникова (органическая химия). Перед тем я много работал по количественному анализу у Кижнера. Сдав ему зачет, я подвергся испытанию у Владимира Васильевича Марковникова, чтоб получить место в его лаборатории. Это был своего рода конкурс. Желающих работать было много, мест мало. Из наших земляков там реже работал Захаров, а теперь Володя Чердынцев, из знакомых Есипов. Экзамен я хорошо сдал. Владимир Васильевич указал мне место, отнесся с большим вниманием вообще, дал первую работу - получить 100% этиловый спирт. Работа нетрудная. Ассистентом был Алехин. Из старых марковниковцев в лабораторию заходил Горбенко, Миллер Виктор. Из старших выпускников работали Ауэр, Касаткин, Камирин, Бабаев, Аскенази, Курсанов. Из нашего выпуска, кроме Чердынцева, Есипова и меня, Васильев, Исаков, поляк Пыташ и еще поляк.

Марковников мог хорошо руководить. Все его указания были ценны. Как человек был он очень тяжел. Прежде всего весьма придирчив, педантичен, груб, любил поиздеваться, студенческого мнения он не выносил. Косо собранный прибор выводил его из себя. Свое неудовольствие он показывал целыми неделями. Его еще нужно было и развлекать: парочка смешных студентов должна быть ежедневно в лаборатории. Любил, чтобы его угостили папиросой, и сам предлагал, но любил, чтобы отказывались. Появление его должно было производить впечатление, и всегда производило. Любил послушать про противника. Всем известен спор научный и чисто собственнический между Мар- ковниковым и Зелинским. Владимир Васильевич был прямой политически честный человек. Уверовав однажды в автономию высшей школы, в институт свободной профессуры, он честно проводил в жизнь этот свой идеал. Во всех студенческих движениях был он на стороне студентов. Был он всегда защитником своих учеников, многим помогал материально, всех почти устраивал по службе, умел находить для своих учеников патронов.

Владимир Васильевич терпеть не мог попечителя Московского учебного округа Боголепова (так же, как и его предшественника[4]). Боголепов пострадал: был освистан студентами во время посещения Университета. Московские профессора «должны» были выразить Боголепову свое сочувствие. Преподносился адрес. Попал лист с адресом и Владимиру Васильевичу для подписи. Владимир Васильевич расчеркнулся: «С этим не согласен. Генерал Марковников». (Кстати, его и звали студенты «генералом»).

Легко представить, какой шум подняли «друзья» Владимира Васильевича. Зато официальные круги мстили Марковникову не менее сольно. Морковников построил химический корпус и организовал лабораторию - заслуга немалая. В благодарность за это его сначала лишают кафедры, а потом и заведывания лабораторией. В мою бытность Владимир Васильевич заведовал маленьким отделением лаборатории органической химии и имел кабинет в том же корпусе, т.е. преподавательская деятельность его была почти сведена к нулю. Вся эта область отошла к Н.Д. Зелинскому, личному врагу Владимира Васильевича. Вражда между двумя учеными заходила подчас очень далеко и невольно передавалась практикантам-органикам. Словом, вся лаборатория разделялась на два враждебных лагеря.

Владимир Васильевич был отличным руководителем. Никто яснее его не мог подготовить практиканта к производству опыта, не мог лучше разъяснить теоретическую сторону дела. Он умел заинтересовать, умел заставить работать. Были и тени. Увидит, бывало, конструкцию приборов, устроенных не по его указанию. Сейчас же распалиться, покраснеет, присядет, сделает «пфуй» и примется разбирать, «расстегавать» приборы. Делает это запальчиво и с большим ворчанием и брюзжанием. Косо поставленный и собранный прибор приводил его в ужас. Все должно быть просто, целесообразно, строго и изящно. Мои работы: этиловый абсолютный алкоголь, сульфат-этил, нитрогептаметилен (нафтен) (получение чистого продукта), получение чистого гептаметилена. Хлорирование фракции гексаметилена, нитрирование и получение чистого гексанафтена. Анализ гекса- и гептанафтенов, анализ бромидов и хлоридов нафтенов, анализ всех вышеупомянутых продуктов, полученных мною. Анализ тетрагидрогептаметилена. Работы с гексаметиленом производил я совместно с Ауэром. Работали мы дружно. Анализами моими Марковников был очень доволен и считал меня за одного из лучших анализаторов в лаборатории. Марковников на 2-ой год моих занятий в лаборатории стал требовать большего времени работы в лаборатории. Я, увлекаясь марксизмом и не вынося «пошловатого» тона, царящего в лаборатории, ставил вообще под сомнение нужность для меня всей этой марковниковской практики. Для чего проходить весь этот марковниковский «искус», подчас с большим уроном для самолюбия? Готовить из себя практика-органика? Ученого? Замкнуться в жизни, сделаться узким профессионалом? Да, ведь, я жизни не знаю...

«Сера всякая теория

И вечно зелено древо жизни»[5].

А эта учеба свяжет меня по рукам. Марковников «требовать» умеет. Я не увижу жизни из-за колб. И все равно ученый из меня не выйдет. Не выйдет, пожалуй, и практик. Нужно огромное упорство. Уменье отбросить в сторону всякие колебания и сомнения, поставить крест на социалистических бреднях и смело пробивать дорогу ученого - нет, это не в моих силах. Ход моих суждений был совсем другой. Прежде всего, жизнь, ее непосредственное искусство и наука - надстройка. Жизнь одного человека стоит всей науки, со всеми ее открытия и радостями. Не могу я брать их, когда кругом ужас и безумие. Когда одним в удел достаются одни муки, не могут другие заниматься превыспренним. Спустись в гущу жизни, гордый человек, поработай на благо других, забудь себя.

Все это теперь не так бесспорно, как казалось тогда. Это кропоткинские мотивы отвержения науки. Но тогда «Записки революционера» еще не выходили. Рассуждения были самобытны и тем более убедительны.

Тогда чрез тамбовцев стали поступать мне маленькие партийные (с[оциал]-дем[ократические]) поручения, которым я придавал большое значение. Действовал и наш марксистский кружок. Случилось еще одно увлечение. Я прочел Н.И. Зибер «Очерки первобытной экономической культуры» (1898 III), Л.И. Мечников «Цивилизация и великие исторические реки», Тэйлор «История первобытной культуры» и «Антропология». Я заинтересовался этнологией. Я полюбил эту науку не менее химии. Научные интересы мои раздвоились. Я стал слушать лекции Анучина по общей антропологии (отчасти и этнологии), стал урывать время от лаборатории. Анучин очень удивился, узнав, что я химик-органик. Связать эти две вещи нельзя, придется одно бросить. Я решил бросить органическую химию. К тому же придирчивость и раздражительность Владимира Васильевича Марковникова достигла в то время как раз апогея. Заметив мои манкировки, он не переставал делать мне замечания, был особенно придирчив к моим посетителям в лаборатории, что меня особенно возмущало, повыпивал аналитические работы, почти отнял все непосредственные органические работы. Я заявил ему напрямик, что не хочу больше занимать место в его лаборатории. «Генерал» рассвирепел. Я ушел из лаборатории.

Позже - через В. Ал. Чердынцева Марковников звал меня к себе на квартиру «для серьезного и крайне нужного для меня разговора»[6]. Я догадывался, что это мог быть за разговор. Такие предложения Владимир Васильевич делал весьма нечасто и не каждому, он ценил, должно быть, мои аналитические умения, мое упорство в работе, если я уж «захватывался» работой, а, может быть, мои некоторые индивидуальные черты: был он вдумчивый человек, и пред его глазами много прошло людей, он мог выбирать.

Я не пошел к нему. Марковников спросил Чердынцева, передал ли тот приглашение. Второго, конечно, не последовало. То был 1899 год.

Пока же еще идет 1898 год. Нашу компанию, поселившуюся на Ильинской улице, товарищи прозвали «богемой». Она отчасти оправдывала свое название. Уйдя от благочестивой и относительно скромной жизни, мои товарищи - Сережа Кузнецов и Саша Стефановский выбились как-то из колеи. Расклеилось с обедом, посещения товарищей к нам («гости») стали обычным явлением, утренние лекции не выходили, стали подолгу спать (потому что необычайно поздно ложились).

Вечером приходишь из лаборатории домой. Уже 3-4 гостя есть. И все в градусах. Водка, остатки закуски. Выпиваешь и закусываешь. Появление мое вообще встречали весьма одобрительно и оживленно. Громкие вопросы. Поем. Говорим. Спорим. Выковывается мировоззрение. Ложимся спать. Заночевывают и гости. Сдвигаются столы. На них укладываются шинели, одежда в изголовье. Готово. Кровати тоже сдвигаются. На трех укладываются четверо. Получается экономия места. И спали крепко. Утром один из первых схватываюсь я и бегу в свою лабораторию, либо к Анучину. Публика еще долго спит. Были мы тогда особенно все дружны. Деньги, можно сказать, были общие. Приходит кому-нибудь плата за право учения: посылают родичи из своих медвежьих углов. Радостная весть мигом облетает всю компанию. Успеют купить и водки, и коньяку, и пива, закусок и прочее. Обедов регулярных не было, а выпивка была. Коньяк покупался отчасти для моей грешной души: терпеть не мог я водки тогда, к коньяку же был неравнодушен, кажется, понимал толк во всех «звездочках».

«Сегодня ты, а завтра я...». Сегодня мои деньги, завтра твои. Счет им не особенно вели.

Такой случай. Прихожу поздно из лаборатории. Дома дым коромыслом. Публика на взводе. Пустые бутылки на столе, объедки и прочее. Пение. Присоединяюсь. Но не хватает товарищам. Соображают, где достать спиртуозов, а главное на что достать. Вспоминает кто-то, что Саша Кыштымов получил деньги. К нему. Но все уже в тяжелых ногах. Я и Миша Бородин вызываемся. Идем в далекий путь: с Ильинской на Миусскую к Подвескам (на Долгоруковской). То были пустынные места. Все эти Пыховы проезды были сплошные пустыри тогда. И час был поздний. Но выпитый дух окрылил Мишины ноги, я едва поспевал за ним. Не было видно ни городовиков, ни прохожих. Какие-то подозрительные фигуры вышли на Миусской площади и двинулись за нами. Тут Миша так подрал, что я растянулся в снегу, его догоняя. Миша впопыхах возвратился, выдернул меня из снега, подхватил - и вперед. Мы вбежали в дом Саши Кыштымова как полоумные, подняли стук. Нам не отворили. Было около 2-х часов ночи. На наши настойчивые просьбы и даже угрозы нам все-таки не отворили. А в свою очередь сказали, что поднимут весь дом на ноги и побеспокоят дворника. Разочарованные двинули мы назад. Подойдя к Ильяинской, видели мы наших ребят: Юс в одном белье проделывал какие-то замысловатые упражнения со стульями, кто спал, кто еще спорил о чем, держа за пуговицу собеседника. Хаос в комнате был невообразимый. Мы с Мишей проследовали дальше на квартиру Миши.

В скором времени к трем «богемцам» (мне, Сереже и Саше Сте- фановскому) присоединился сначала Саша Кыштымов. Пришел он в один прекрасный вечер и заявил, что поселяется у нас. Совещание было весьма короткое и одобрило это предложение. «Богема» увеличилась. А вскоре стал ночевать чуть ли не каждую ночь и Миша Бородин. Как мы помещались впятером в одной комнате - уму непостижимо. Как спали? Ведь, кроватей было только три (да одна из них была plo- chissima). Куда ставили свои чемоданы, корзины, книги, грязное белье? Дым, курево, грязь на полу, пыль на столе, 1-2 стула и обчелся - как мы жили? И никто этого не замечал. Мы кипели чувствами и мыслями. Мы спешили делиться, высказываться. Нередкий вечер приходил я домой (из лаборатории) и заставал такую картину. На столе полуостыв- ший самовар, бутылки, рюмки, стаканчики, лампадки. Беспорядок. Не меньший внутренний беспорядок в умах. Все спорят, разделившись на оживленные группы. Я обыкновенно окружался следующей группой - Сережа и Володя Лучинин, Чернов, Саша Стефановский и Саша Кыштымов. В конце концов, уже разговариваем только я и Сережа- слишком отвлеченен наш разговор для других, слишком сталкивались мы друг с другом. Неоконченные фразы нам ясны, мысли полувыска- занные подхвачены и развиваются. Это был удивительный обмен мыслей. Это было безумие мысли, водоворот и вихрь. В этих кипевших и выплескивавшихся идеях, иногда неясных и бредовых, иногда удивительно прозрачных и кристальных рождалась продолжение мыслей, отброшенных от области социальной в философию. Мне казалось, что я продолжаю свой взгляд на «вещи». Вот один из идейных «ходов» того времени - того кипения чувств и идей. Мир физический познается посредством наших чувств. Верх его - мир социальный в большинстве своих явлений - так же. Но есть что-то малое и неуловимое - вне нашего внешнего познавания, но что познается «внутренним чувством». Вот то «внутреннее чувство» это особенное орудие познавания необходимо определить. Здесь мы попадали в полосу Шопенгауэр- Кантовской метафизики. Любопытно, что я не читал никогда ни того, ни другого. (Мой собеседник был знаком). Выходило так, что явления энергетические (превращение энергии, например) совершаются в нашем теле и в мозгу. Внешними чувствами они не могут быть наблюдаемы. Здесь они становятся в ту же плоскость, что и явления воли, которые тоже не могут быть «наблюдаемы». Но воля не только в нас.

Она «живет» во внешнем. И также непознаваема. Что же такое воля? Что такое познание? Познание есть то, что одной природы с внешними чувствами и тем объектом, что подлежит этим чувствам. Воля - вполне противоположна и родственна тому, что мы называем «внутренним познанием». Самый процесс жизни рождает то и другое. Так как воля есть в мире внешнем и внутреннем, то и после нашей смерти наша «воля» остается в мире, а с ней и «внутренне познавание». С точки зрения этого «внутреннего познавания» внешнего мира нет совсем, как он представляется внешним чувством. В момент разрыва с внешним миром (смерти) он предстанет совсем иным.

«Покой мимолетный -

Счастье минули, - и радость и горе

Жизни иссякнет глубокое море,

Звука не слышать знакомых речей,

Взор не блеснет нам приветных очей.

Мозг обоймется мучительной невмою,

Бодрое сердце на веки замрет...

С прошлым нарушится связь... Но иною Жизнью вдруг мертвый хаос оживет.

Снова нам в мире не чуждо участье,

Ждет нас покой и зовется он счастье - Вечный покой»

(Моя подпись на одной карточке).

Внешние чувства и сознание (как и материя) вполне гибнут в момент разрыва. Но сознание - несовершенно орудие. Но в нем (хотя не только в нем) сосредоточен весь центризм нашего «я». Несовершенство сознания усматривается хотя бы из того, что в самом высшем своем проявлении оно отказывает нам, и истина (результат сознательных усилий) падает как снег на голову. Она совершенно неожиданна и неощутима. В момент «наития» наше «я» умирает - на сцену выступает «внутреннее познавание». Мы приводили тысячи примеров того. Особенно останавливались на примерах художественных эмоций. Эта «философия» подводила к идее о Боге совершенно с другой стороны. Взгляд на бытие, конечно, был отрицательный (идея Достоевского в «Бесах», отчасти в «Карамазовых»).

Петь мы любили во время этих вечеров. Свежо звучали голоса. Была спетость. Да и голоса были недурные. Это уже не было пение первых студенческих лет. Кое-что и выходило. Окружающие не выражали ни нетерпения, ни недовольствия. Скорее то было одобрение, просьба продолжать. Юс выступал в роли дирижера. Вперед, на середину комнаты. Как теперь вижу его прямую, немного наклоненную вперед фигуру, протянутые вперед, как полки, руки. Иногда и камертон. Был он у нас за тенора. Ми еще брал, но фа уже у него было трудом. Засаживал он басов довольно-таки низко. То было пение на три голоса. Басов было более чем достаточно. «Не осенний мелкий дождичек», «Из страны, страны далекой», «Дубинушка», «Вниз по Волге реке», «Соловьем залетным», «Средь высоких холмов затерялося», «Страда деревенская», «Реве та сточне», «Поехал козак на краину да- леку», «Ой у лузи!», «Стоит гора высокая, а под горою чай», «Засвистали козаченьки», «Гей, пуще хлопцы, славны молодцы, чай вы сум- ни, невеселы», «Есть в столице Москве один шумный квартал, он Ко- зихой Большой прозывается» (про Ивана Богослова), «Проведемте, друзья, эту ночь веселей». Вот обычный репертуар. Были номера и сверх программы.

Я уже 2-й год получал обеды от Комитета помощи нуждающимся студентам г. Москвы. С обедом, следовательно, я был устроен. Московские студенты помнят эти обеды. Неважные были они, а все-таки это была большая поддержка. Этих обедов отпускалось, ведь, много. У богемцев прочих с обедами было плохо. Частные столовки, вечное безденежье. Пробовали вскладчину готовить артельные обеды. Помогали тут курсистки (Симоновская). Но и эта затея недолго продолжалась. Полная беспорядочность жизни. Сегодня не знаешь, что будет завтра, постоянные развлечения, кутежи, безделье, появление все новых и новых лиц. Миша Бородин становится почти постоянным жителем Богемы. Часто приходит и Аполлон. Завелось частое обыкновение просиживать ночи над шахматами (лучшим игроком был Миша Бородин). Стали появляться карты. «Умный» винт все больше входил в обиход. От общей беспорядни стали возникать какие-то недоразумения, даже и взаимные обиды. Для многих и многих - год ставится на карту.

При таких обстоятельствах нечего было удивляться, что первая ссора повела к распаду коммуны. Миша Бородин нашел новую квартиру и поселился там с Алекс. Евг. Пржевальским. Туда перетянулся и я. Вскоре Сережа и Юс поселяются где-то на Новослободской, у сапожника Бабурина. Благодаря общительности и некоторого мещанства Юса с сапожником налаживается жизнь вполне приемлемая. Саша Кыштымов поселяется где-то у своей будущей невесты.

Богема, распавшись, продолжает сходиться у Сережи. Правда, отношения уже не были столь интенсивными и несколько утратили свой «богемический» характер.

«Philosophieren»[7] наше продолжается и в том же духе.

Академический год в конце. Я беру темы у Марковникова по химии органической: «Сульфаты и родственные им соединения» (источников профессор не указал). Но еще раньше я взял тему в Д.Н. Анучина по общей этнологии «Формы внешнего обмена на низших стадиях культуры». Это сочинение меня совершенно захватило. Прочтя Н.И. Зибер «Очерки первобытной экономической культуры», я усвоил всю литературу, указанную в этой книге, какую я только мог найти в Румянцевке и Университетской библиотеке. Марксистская точка зрения Зибера мне была по душе. Основная идея моего сочинения была следующая. Торговля в первобытном обществе, до сложения родовых общин, неизвестна и не нужна. С возникновением родов на первых стадиях культуры отношения между родами только враждебны. Из этих враждебных отношений (грабежи, насильничества и убийства) вытекали все первоначальные формы внешнего обмена. Внутренний обмен образуется позже, почти на пороге происхождения государства (следовательно, уничтожения родовых общин).

Конец 1898 года прошел за штудированием материалов к упомянутой выше теме.

Академический год столь разнообразный, окончился довольно монотонно[8]. Все разъехались разновременно восвояси.

Москва. Долгие поиски комнаты. Я очень требователен. Поселюсь один. Нужно и светлую, и теплую. Чтоб можно было заниматься - реакция после Богемы. И дешевую. Неделю, кажется, ходил по Москве. Отыскал, как впоследствии оказалось, полную противоположность. Это Пыхов проезд на Миусах. Нужно пройти все Ямские- Тверские. Начнутся пустыри - Пыховы огороды. Глухой переулок, немощеный. Новая стройка. Картонщик - у него я поселился. Семья - он, жена, ребенок и работник. Картон, бумага, железная печка, на ней вечно разогревается клей. Запах клейстера. Хозяева спят на полу. У меня - кровать. В досках - видимо-невидимо клопов. Принимаюсь прежде всего их истреблять. Но новая беда - тараканы. Повиливают усами и смотрят с большим удивлением на мои письменные занятия. И на них своеобразные львы - какие-то огромные пауки, перебегающие проворно чрез мю кровать. Жертвы их не то клопы, не то тараканья молодь.

«Жил на свете таракан,

Таракан и с детства...»[9]

Вот этих не истребить! Обилие пищи и грязь - все равно заведутся, побегут от соседей. Примириться поневоле.

Мирно я зажил. Пишу свои материалы и выборки к сочинению, принялся за геологию и химию. Много часов провожу за столом. Напротив тоскливый забор и дом. Лупоглазая бабища щелкает у окна семечки или пьет чай. Картонщик «поощряет» мои занятия. Даже заботиться обо мне. Самовар всегда вовремя, вода есть. Убираю комнату я сам. Он любит философствовать со мною. Ругает «хозяев» (Сам он тоже маленький хозяйчик). Обжулил на заказе, забогател, нанял «омут». «Я, - говорит, - хозяин. Должен мне делать уважение!».

Пробовал я на нем свои социалистические идеи. Но куда ж тут! Он все «знал» и со второго моего слова говорил, что это «чепуха» и «ни к чему». Любил он по целым дням петь во время работы: «Красота и ах твоя, ды мне понадравилася», «Шумел, гремел, пожар масковас- кай». Он вставлял такое огромное количество гласных, что слова гремели какими-то чудовищами. «Ваниз паа маатушаке паа Воологе, паа шиироакаому даа разадоольюю». Орал он пронзительнейшим tenore secundo. А если не он, то орал сын.

Ребенок повадился ходить ко мне. Бывало, чуть углубишься - вдруг стучит деревянной колотушкой в дверь. Отворяю. Входит. Начинает рыться в раскрытом чемодане, лезет на стул, растаскивает мои бумажки на столе. Но вот увидел перочинный нож. Я боюсь, чтоб не порезался. Закрываю. Он: «вахравать», что означает «открой». Открываю - «вахровать», значит - «закрой» и т.д.

Позанимавшись так с четверть часа, чувствую, что лопается мое терпение. Беру его за руку и веду к отцу. Рев. «Ах, ты, сукин сын, ты зачем к стубену пошел. Вот я тебе по ж.». Рев. А потом опять слышу, колотит колотушкой в дверь. Отправляюсь куда-нибудь.

В одно прекрасное утро приходит ко мне Миша Бородин, а за ним кто-то пониже его ростом, незнакомый.

  • - Вот, брат. Вот что, Пахман, пусть он у тебя поживет несколько деньков. Приехал из Екатеринбурга, бежал от отца. Девать его мне некуда. А там придумаем.
  • - Отлично.

Это оказался Гриша Бородин, малый лет 18, черный, низенький, с круглым лицом, на брата мало похож. Надоело ему быть приказчиком у отца, придирчивого, тяжелого человека. Что-то из типов Островского! Да и весь домашний уклад Бородиных, как оказалось из слов Гриши, сильно попахивал Замоскворечьем! Гриша махнул в Москву. Для Миши все это было полнейшим сюрпризом.

Гришу я устроил спать на полу. Обедали мы с ним скудно, и у меня было мало монет, а у него совсем не было.

Картонщик почему-то посмотрел на Гришино появление недружелюбно. И странно! Я уходил, и Гриша тоже (значит, не беспокоил картонщика). А куда уходил?

  • - Гриша, ты сегодня где был? У брата?
  • - Нет. Ходир на вокзар.
  • - На какой?
  • - А с какого приехар.
  • - Да зачем же ты ходил туда?
  • - А так, прогурять. Рюдей посмотреть и себя показать.

Я припоминаю ему частушку:

«Вы скажите, ради Бога,

Где железная дорога.

Мне сказали на базаре,

Что дорога на вокзале».

Странный провинциализм этот у Гриши продолжался долго.

В то время процветала у нас шахматная игра. Бывало, соберутся у кого-нибудь из товарищей. И Гриша придет. Сядет около играющих. Смотрит часам.

- И что тут рюбопытного? Не понимаю. Даром время проводить.

Сам не играл, а только смотрел. Зато Миша Бородин был лучшим нашим шахматистом, а потому и звали его «Чигорин»[10].

Пришлось пока Грише поступить на трудную дорогу. Еще живя у меня, Гриша, по совету брата, встал на железную дорогу чернорабочим по очистке путей. Таскали шпалы, рельсы, колеса, железный хлам, чистили снег, мели площади, сараи и пр. Платили скудно. Едва хватало на скудный обед. Кажется, меньше полтинника в день. Только и отрады, что соберутся студенты и Гриша придет. Если есть что-нибудь из провизии, оживится, бывало (Да с кем из нас этого не было в то время?).

- А. Деликатесы (скажет). Подсядет. Деликатесам достанется.

Стали часто собираться у А.А. Чернова, особенно недавние «богемцы». Жил А.А. на Малой Бронной, со своей женой Евг. Петр. Чувствовали себя у них очень хорошо. Времяпрепровождение - шахматы. Часто - споры, пение. А.А. пел «Мимо острова на стрежень» (Стенька Разин), аккомпанируя себе на гитаре. Кое-кто подтягивал. Слова знал только А.А. Прочие нечленораздельно мычали по мере углубления песни. Вот публика была! Петь любили все, а слов песен никто не знал, за редким исключением. Самовар. А иногда - пиво. Бывало, попойка завяжется на славу.

Из всех коллег один А.А. жил хозяйственно более или менее. Снимал квартиру, имел свою небольшую меблировку, свой домашний обиход. Мы это не ценили. А удобства, в сущности, были большие. Прежде всего, самостоятельность, а затем и некоторая экономия. Хозяин в то время всего больше ценил Аполлона и Сережку. С ними заодно он часто вытуривал покорного слугу. Странностей у меня, ведь, было много.

Ночью спим мы с Гришей. Вдруг стук в окно. Зажигаем огонь. Картонщик отворяет. Приехал гость. Кто бы это?

Вадим Исаенко. Товарищ гимназических лет. На школьной скамье были мы с ним далеки. Только на празднике товарищеском по случаю окончания гимназии, увидели мы, что друг другу ближе, чем многие и многие из близких. Но все же большей близости не установилось. Он поступил в Казань, в Университет, на юридический факультет, я - в Москву, на естественный. Интересы были общественные одни и те же. Так же и идеалы. Даль разделяла. Несравненно ближе он был к Сереже Кузнецову, с которым пережил общие радости и беды еще в гимназии. (Был нелегальный общественносоциалистический кружок, организованный нелегальными из молодежи. Кажется, был разгромлен, гимназистов поисключали, в том числе и Сережу, и Вадима).

В сопровождении Сережи он и явился.

  • - В Москву, в гости и по делам! - сказал Вадим Николаевич. - В вашей чертовой дыре прожить мне будет свободнее. У прочей братии как-то неловко, на воду. (Был он под некоторым надзором, в Казани. Может быть, потому был осторожен и в Москве).
  • - Ну, батенька, и забрался! - говорил он мне. - Что за дыра? Да как грязно! Грязища-то, грязища в переулке. Ведь мы завязли с извозчиком. Он не хотел везти меня дальше. Выкину, говорит, ваш чемода- нишко. Еле уговорили.

Покупал Вадим литературу. Был он в курсе хороших книг, как никто из нас.

Говорил он мастерски. Ясно, сжато и прямо к цели. Всюду обнаруживал большую начитанность, колоссальную память, уменье владеть прочитанным. Был умелым спорщиком. Был он из тех, которые клали первые камни РСДРП.

В то время был первый (учредительный) съезд российских марксистов. Марксистскую литературу на русском (да и на немецком языке) знал он в совершенстве. Из Москвы он поехал в Питер. По возвращении много рассказывал он о марксистских вечеринках того времени (выступление молодого тогда Петра Струве, автора призыва «На выручку, к капиталу», Туган-Барановского, студента Воронова, карикатуры, ходившие по рукам, про дятлов, долбящих «эволюция и революция», «какова должна быть в России рабочая партия» и т.д.).

Уехали от меня и Гриша, и Вадим. А вскоре и я сам. Из занятий моих мало выходило по причинам, изложенным выше. Картонщик-то был алкоголик. Долго терпела его душа. И не вытерпела. Прихожу я один раз домой. Хозяйка в слезах, пищит младенец, в смущении рабочий, а хозяина нет дома. Утешаю. Ничего особенного: заказы. «Нет уж тут другое, не заказы».

Ночью зашел, золото. Пьян, хоть выжми. Привел его какой-то пьяный тип. Хозяйка обыскала своего супруга. «Ахти! Денег нет. Пропил, обокрали». Но картонщик свалился кулем на пол. Заснул тяжелым сном. Оттащили его на логово. Заснули все. Наутро - требование водки. Отказ жены. Крики и беснование. Бьется что-то.

  • - Да посгопунь, ты, окаянный - ведь там стубен!
  • - На кой он мне! Сейчас его вышвырну.

Тут-то и моя гордость встала на дыбы. Но еще не успел я реагировать, как слышу - порет мой картонщик кого-то, не иначе, как благоверную. Подмастерье бежит к «чертовой матери». Крик, визг, брань. Я «торжественно» открыл дверь, заявил, что безобразие пора кончить.

Картонщик с оскаленными зубами бросился на меня. Хозяйка умоляла меня оставить это дело и вслед за этим побежала из дома, захватив с собой и младенца. Я ловко увернулся от удара, картонщик же наскочил на какой-то угол, выбранился и бросился опять. Тут увились соседи - 2 мужика и п+1 баб и оо число мальчишек. Видя, что скандал приобретает внушительный размер, картонщик мой опешил. Я вошел в свою комнату, не помню, что было потом. Я уже собирался, запер комнату, ушел к Мише Бородину. Придя домой, я застал картонщика за его мирной работой. Из комнаты я уехал в тот же день.

Новая комната. Малая Грузинская, близко от Тишинской площади. Дом - ветхость Старого Завета. Мансарды. Скрипучая лестница. Вонь. Дрова на лестнице, горшки, кошки. Грязь. В квартирах - кислятина, сырость от вечной экономии дров, теснота, старомодные огромные сундуки, пыльные половики, деревянные кровати, скрипучие и огромные клопы. Низко. Пол черный (моется хотя и часто). Хозяйка - жена ломовика. Сын ее, наборщик. Ломовик появляется редко. Старуха - добрая женщина, парень тоже славный. Жить можно, я решил.

Очутившись в одиночестве, я двинул свое сочинение по этнологии, забросил органику и Марковникова. Пришлось ходить в Румянцевку и там много часов проводить за чтением материалов. Как жаль, что ничего не осталось от той работы. Материалы разбросались по разным тетрадям. Сочинение свое я писал прямо набело. Как теперь помню я клеенчатую тетрадь такой же почти толщины, как эта, листов в 40. Аккуратно, без перечеркивания, я вел свои рассуждения. Подал ее, наконец, Дмитрию Николаевичу Анучину на просмотр (то было уже время студенческих волнений, я торопился подать, чтоб получить зачет до окончательного срыва занятий, но обо всем этом несколько ниже). Дмитрий Николаевич прочел и назначил день для коллоквиума. Собрались в этот день все «специалисты» Анучина в антропологический музей Университета (помещался он в здании Исторического музея, близ Троицких ворот, вход против Александровского сада, нижний этаж). Дмитрий Николаевич открыл наше собрание. Я стал читать. Прошло некоторое время. Профессор, заметив, что чтение займет слишком много времени, и мы не успеем окончить в одно заседание, просил устно доложить остальную часть, подчеркнуть отчетливо тезисы после доклада. Жутко почувствовал я себя. К этому, ведь, я не был готов. Вся работа шла наспех, под рукой у меня не было даже и черновика, самую работу профессор взял. Мысли быстро мелькнули, я сделал большое усилие над собою, как бы вобрав в себя весь огромный материал и пересмотрев его мысленным оком. Я торопливо стал излагать основные мысли и весь ход моей работы мало-помалу стал выясняться. Дмитрий Николаевич был, по- видимому, доволен. Материалистическая точка зрения, которую я приводил упорно по всей работе, ему не нравилась.

- Все это хорошо, но не доказательно. К этому вопросу, который вы разбираете, так можно подойти. Но пользоваться аналогиями нельзя. Вы, ведь, первоначальную власть тоже выводите из чисто высших материальных, так сказать, факторов. А что вы читали по этому поводу?

Вопрос не относился к моей теме. Но работая по ней, я, конечно, сталкивался и с идеей о зарождении власти в родовых общинах. Я назвал несколько книг.

- Ну, этого, батенька, мало. Это все равно, что ничего не читали. Ну, да, не в этом дело. А кто что может сказать по поводу доклада?

Но никто, конечно, ничего не мог сказать. Мои коллеги работали больше в области физической географии. Только один Луценко писал сочинение по соматической антропологии. Естественно, что я был в данном случае лучше вооружен, чем они. Молчание было нарушено Дмитрием Николаевичем.

- Ну, Ваши основные положения?

Я их перечислил довольно четко.

  • - И так вся торговля, по-вашему, возникла и развилась из внешних сношений народов, и притом враждебных первоначально?
  • - Да, внешняя торговля только, и при том, как это вылилось из смены форм внешнего обмена.
  • - Как вы любите, господа, все выводить из одного какого-нибудь фактора. А где же взаимодействие бесконечно сложных всяких отношений первобытных народов? Вот, например, форма некого торга... (он разобрал подробно эту любопытную форму и привел намеки долгих, по-видимому, дружественных встреч общин в этой форме). Ну, впрочем, незачем затягивать вопрос. Вы проделали серьезную работу и так далее, как говорится, - заключил Дмитрий Николаевич и начертал на сочинении «Весьма удовлетворительно».

С.Т. Шацкий

  • [1] Храм Вознесения Господня в Сторожах, у Никитских ворот.
  • [2] Начальник поездов на железной дороге.
  • [3] Пивная (нем.)
  • [4] Предшественником Н.П. Боголепова на посту попечителя Московского учебного округа в1881-1895 гг. был граф П.А. Капнист.
  • [5] Цитата из «Фауста» Гете.
  • [6] В рукопись вклеено письмо Чердынцева: «Тебя, Пахман, очень желает видеть ВладимирВасильевич, и он просил меня передать тебе, чтобы ты зашел к нему, если будет время. Самое удобное время от 8-9 вечера. Адрес его Малая Никитинская, дом Некрасова. Если хочешь, отправимся вместе: зайди за мной часов в 7 в понедельник, я к нему должен снестиотчет о работе. Вл. Чердынцев».
  • [7] Философствовать
  • [8] В тот период времени студенты не сдавали экзамен после 3-го курса.
  • [9] Цитирование строк из стихотворения капитана Лебядкина - героя романа Ф.М. Достоевского «Бесы».
  • [10] М.И. Чигорин (1850-1908) - сильнейший шахматист России конца XIX века.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >