Медицинский факультет (1897/1898 учебный год)

1. Все тягостные настроения первого года мною забыты. Теперь я начинаю работу со свежими силами, берусь за новое дело, буду заниматься, буду работать.

Студенты распределены по группам; в каждой группе по 8 человек. Моя группа занялась изучением остеологии. Мне казалось, что не стоит тратить так много времени на совместную работу, что гораздо лучше изучать скелет самому, а самая процедура занятий казалась мне чрезвычайно лёгкой.

Тут всё было понятно; запоминать латинские названия по книге не представляло для меня никаких затруднений; держать в руках и разглядывать разнообразные человеческие кости, находить в них бороздки, отверстия, бугорки, гребни было очень легко и казалось мне слишком простым и недостаточно серьёзным делом. Таким образом, я предпочитал заниматься один и от группы несколько отстал.

  • 2. Слушаю других профессоров. Конечно, лекции по физиологии и анатомии гораздо более понятны, чем по математике. Всё, что говорили профессора, можно прочесть и в книжке, и, таким образом, дело обстояло совсем не так, как в предшествующем году. Теперь уже можно было не бояться пропустить лекцию, потому что догнать с книжкой в руках было довольно просто. На лекции также ходить было незачем, ведь дома можно прочесть книгу, да не одну, а несколько. Моё хождение в Румянцевский музей и страсть к чтению книг усилились.
  • 3. С уроками я покончил, так как считал, что не имею никакого права оказывать плохого влияния на ребят, моих учеников. Я не хотел поддерживать ту же самую бессмысленную систему занятий, которая казалась мне отвратительной ещё во времена гимназического учения...
  • 4. Чрезвычайно сильно пристрастился я к музыке; поступил в университетский хор и весьма часто, пользуясь правом ученика этого хора, бывал бесплатно на генеральных репетициях симфонических концертов, которые я посещал довольно усердно и слушал их очень внимательно. В этой деятельности мне всё нравилось - и дирижёр и оркестр, каждый из участников которого выполняет свою специальную роль, нравились остановки, которые делались на репетициях, указания дирижёра, огромный зал, возможность сосредоточиться; и, наконец, жадное стремление проникнуть в смысл музыкального творчества и выполнения привлекали меня с необычайной силой.

Если бы я не потратил так много времени на гимназическое учение, если бы я не должен был делать так, как все, т. е. после гимназии идти в университет, если бы у меня была подходящая музыкальная среда - я бы наверняка избрал музыку своей профессией.

В процессе восприятия музыки я старался музыкальные впечатления перенести на литературные образы, и, если это мне удавалось, я считал, что музыка даёт то, что нужно, т. е. даёт возможность более глубоко философствовать и представлять себе живую картину человеческой жизни, но музыку, как таковую, я тогда ещё недостаточно понимал.

  • 5. Иногда приходилось бывать не только на репетициях, но и на симфонических концертах. Помню, какое сильное впечатление получил я первый раз от огромного зала, залитого светом, от зрелища толпы, подчинённой одним и тем же переживаниям, от парадного вида эстрады, дирижёра, музыкантов и от гула рукоплесканий, которыми обычно сопровождалось каждое отделение программы. Была у меня тогда одна идея, которая несколько раз приходила мне в голову: встать у одной из колон, у входа, около тех ступеней, которые ведут в самый зал, выбрать момент, когда оркестр тихо играет и вся масса присутствующих напряжённо слушает, выбрать этот момент тихого захвата музыкальными переживаниями, вынуть револьвер и застрелиться.
  • 6. У меня обнаружился голос, которым интересуются в музыкальной школе, и я мечтаю перейти из этой маленькой частной школы в консерваторию. Мой круг знакомых всё больше и больше расширяется, появляются новые знакомые, басы, баритоны, тенора, сопрано, контральто, которые ютились вокруг музыкальных школ и частных профессоров пения. Постановка голоса, разговоры об артистах, об особых приёмах тех или других учителей пения, о старом итальянце профессоре, который делал чудеса с голосами, захватывали меня...
  • 7. От своей университетской группы я отстал, и мои редкие появления в ней сопровождались неприятным ощущением отчуждённости от общей работы группы, которая занималась довольно усердно. Я свои занятия откладывал всё дальше и дальше, видя некоторые препятствия, мешающие мне заниматься. Главным препятствием был некоторый тайный стыд перед товарищами за свою слабость. Я увидел, что не умею работать, не знаю, как взяться за дело, что если я начну заниматься вместе с другими, то быстро обнаружу своё неумение. Таким образом, работа с группой в данном положении была для меня исключена, и нужно было искать выхода только в самостоятельных занятиях.
  • 8. До зачёта осталось три дня. Кажется, это был уже крайний срок, после которого никакие зачёты не принимаются. Таким образом, мои занятия на медицинском факультете подвергались весьма серьёзному риску. Я иду к профессору и спрашиваю его, когда он может принять от меня зачёт.

Профессор, который меня ни разу на занятиях не видел, пожал плечами и сказал, что если я хочу, то он может со мною поговорить в четверг (разговор происходил во вторник). Я сделал вид, что для меня это ничего не значит, и сейчас же отправился в остеологический кабинет с книгой в руках и начал заниматься.

Меня охватило сильнейшее возбуждение; я вдруг почувствовал особое наслаждение от этих занятий в одиночестве, от сознания того, что я смогу сделать в два дня всё то, над чем мои товарищи работали так долго, что я смогу доказать, что я не отстал от группы, что с будущего полугодия возьму себя в руки и буду работать по- настоящему.

Приходил я на занятия в 8 часов утра и уходил в 10 вечера. В кабинете было темно; горела электрическая лампочка под синим колпаком; из студентов никого не было, так как все уже сдали свои зачёты; я сидел один и работал с большим воодушевлением. В день зачёта я сделал себе проверку и остался ею доволен; на все вопросы профессора ответил без ошибок.

Не знаю, подозревал ли он мой трюк, но на прощание с удовольствием пожал мне руку. Таким образом, я всё-таки кончил полугодие с некоторой уверенностью в себе, но я не замечал того, что основным источником моего удовлетворения было то, что я стал, как все.

  • 9. Эта мысль - «быть, как все» и «быть, не как все» - меня очень волновала. С одной стороны, я видел, что у меня всё идёт, не как у всех, отсюда и вытекают те тревоги и мучения, которые мне приходилось испытывать, с другой стороны, я никак не мог согласиться с тем, что мой удел быть, как все. Я сознавал отлично, что многие живут, работают и действуют с неизмеримо большим смыслом, чем я. Я признавал, что в моей деятельности, которая бросала меня от одних интересов к другим, которая сводила меня с самыми разнообразными людьми, в этой жизни нет той линии, которую я должен был бы проводить и проведением которой я бы удовлетворился. Всё это было так, но решение всех этих важных жизненных вопросов я постоянно откладывал на более дальний срок.
  • 10. К занятиям по анатомии, к работе над трупами я уже приступил наравне со всеми и быстро вошёл в атмосферу дружной совместной работы. Группа подобралась очень живая, и всем хотелось отличиться; осведомлялись о сроках, когда должна быть сделана та или другая часть работы, так как хотелось весь цикл занятий проделать весьма серьёзно.

Для начала мы содрали с черепа нашего трупа всю кожу и тем самым привели в страшное негодование прозектора, который на нас весьма сильно рассердился и упрекал в большой самонадеянности. После этого мы несколько притихли и стали более осторожны.

11. Гораздо более часто прибегали мы, пожалуй, к помощи служителя (оказавшегося большим знатоком анатомии), чем к помощи прозектора. В целом ряде технических случаев мы пользовались его советами, но в особенности помню один случай, когда мы работали над мускулами живота, и живот вдруг сразу опал и воздух из него со свистом вышел. Служитель пришёл со стеклянной трубкой, вставил её в отверстие, надул и завязал.

Нам это тогда казалось верхом реализма. Под конец занятий мы получили для самостоятельных работ отдельные части туловища. Мне досталась нога; я ходил вместе со служителем в анатомический театр и упрашивал его выбрать мне ногу получше, что он и сделал за небольшое вознаграждение, и я, отделав мускулы весьма тщательно, испытал от этой работы настоящее артистическое удовлетворение. Сдать все зачёты не представляло для меня никаких затруднений. Я уже чувствовал, что вполне наладился и что овладеть этими областями науки будет для меня весьма легко и очень интересно.

  • 12. Но это настроение продолжалось недолго. Я опять стал бывать на симфонических концертах, а вся работа университета, работа моей группы, слушание лекций, сдавание зачётов - всё это мне стало казаться опять тем, что делают все. Началась новая полоса отчуждения от университета, и я всё с большей и большей силой ощущал стыд при встрече с товарищами. Бывали такие моменты, что если увидишь знакомого студента, который едет на конке, то предпочитаешь сойти с неё и идти пешком, лишь бы не услышать какого-либо вопроса, связанного с занятиями в университете.
  • 13. Подошло время экзаменов. Держать их было в сущности легко.

Нужно было прочесть ряд книг, гораздо более понятных по содержанию, чем математические книги, работать главным образом памятью, а ко всему этому выработать в себе некоторое искусство успешно участвовать в лотерее экзаменов. Некоторые из них прошли для меня благополучно.

Один из экзаменов остался у меня в памяти, а именно экзамен по ботанике. Профессор был с большими странностями, он предпочитал экзаменовать студентов ночью. Я пришёл к нему в два часа. В аудитории было совершенно темно; над столом экзаменатора горела электрическая лампочка. Профессор был несколько возбуждён, пил крепкий чай и мирно беседовал с очередным студентом. Простая обстановка домашнего уюта, непринуждённости мне весьма понравились. На ближайших скамьях спали студенты, дожидавшиеся своей очереди. Когда подходило их время отвечать, их будили, и они шли разговаривать с профессором. Так же как и другие, я подошёл к нему, выслушал несколько вопросов, на которые, по-видимому, я затруднился ответить, и профессор за меня ответил сам. Поговорив со мной некоторое время, указав на то, что я сам несколько задерживаю ответы, а то можно было бы кончить экзамен раньше, он отпустил меня, поставив удовлетворительную отметку.

  • 14. Конечно, держать экзамены я бросил в самой середине. Я решил, что всё, что здесь происходит, не отвечает моим запросам, что мне нужно вообще искать нового места для приложения своих сил. Для меня было очевидно, что переход ещё на один факультет будет сопряжён со значительными затруднениями, ибо это было вне всяких правил. Поэтому пришлось употребить максимум усилий и пустить в ход ходатайства нескольких моих университетских знакомых. Одним из самых важных было знакомство с канцелярскими работниками, имея которое я и наметил переход на естественный факультет. По совету моих покровителей я написал заявление ректору и в ответ получил предложение бросить Московский университет и перейти в какой- нибудь провинциальный. Соображения ректора о том, что столичный университет предъявляет ко мне требования больше, чем я могу выполнить, меня весьма оскорбили, но, в конце концов, вопрос разрешился для меня благоприятно, меня зачислили на первый курс естественного факультета... Была у меня в то время ещё одна мысль: ввиду того, что я весьма сильно запутался во всяких жизненных делах и потерял значительную долю надежды на то, что из моей работы в университете что-нибудь выйдет, попробовать сжечь все корабли, бросить науку, бросить мечту о консерватории, бросить музыку и поступить в железнодорожные рабочие. Но это была только мысль, которая неоднократно приходила мне в голову, а осуществления своего она не получила.
  • 15. Я встречался со студентами, так называемыми «обломками кораблекрушения». Многие из них прошли путь, подобный моему; многие кочевали с одного факультета на другой, стараясь и не умея приспособиться к новому укладу работы. Обнаружилось чрезвычайно много случайностей в выборе факультета, обнаружились огромные недостатки, связанные с отсутствием рабочих навыков, которые не давались средней школой, и в общем у всех замечался упадок энергии и некоторое неверие в успешность нового периода своей работы.
  • 16. Музыку и пение я всё-таки не бросил. Настойчиво толкаясь в двери консерватории, осенью я держал экзамен и был принят на стипендию в класс пения...
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >