С чего начинается научное познание

Вопрос о началах научной теории - один из самых волнующих для философии науки. В свое время спор эмпириков и рационалистов был вызван стремлением ответить именно на этот вопрос: что лежит в основе научного познания - разум или чувства, интеллектуальная интуиция или телесное восприятие. То, что речь в этом споре шла о знании вообще, не должно вводить в заблуждение - ценность теории знания, начиная с Нового времени, заключалась в том, чтобы обосновать и осмыслить новую науку о природе - физику, в которой эксперимент соединился с математикой. Этот спор, как известно, не закончился победой ни одной из воюющих сторон, но обнаружил сильные аргументы в пользу как эмпирических, гак и теоретических начал научной (физической) теории, а также, соответственно, недостаточность обеих позиций.

Вопрос о началах научного познания теснейшим образом связан с проблемой изменяемости научных теорий. Проблема имеет два аспекта - диахронический и синхронический. В диахроническом аспекте она говорит о последовательной смене одних научных теорий другими, или, как бы мы сегодня выразились, о последовательной смене «картин мира», парадигм. В синхроническом аспекте она указывает на одновременное существование противоречащих теорий и необходимость выбора между ними. Проблема изменяемости, в свою очередь, имеет прямое отношение к вопросу об истинном знании. Если существуют различные и противоречащие друг другу наименования и описания одного и того же предмета или процесса, то не являются ли они произвольными, равно истинными и ложными, что подозревал еще платоновский Гермоген (см. Платон, Кратил 384d)? Или гак: смена теорий существует, но что именно заставляет их меняться? И как эго «что» относится к природе, объекту меняющихся теорий?

В XVII-XVIII вв. философы, отвечая на вопрос о том, теоретическими или эмпирическими следует считать начала научного познания, но сути, решали проблему того, насколько адекватно научная теория описывает положение дел в природе. В эпоху становления новой науки и нового научного мировоззрения история науки еще не накопила достаточно материала, да и историческое мировоззрение - переживание культуры как истории - еще не приобрело того значения, какое оно получит веком позже. Поэтому диахроническое измерение изменяемости научных теорий в основном сводилось к констатации того, что на смену схоластике и арисго- гелизму приходит подлинное познание природы, логические основания которого должны быть исследованы. Что же касается синхронического аспекта - здесь новая наука предоставляла материал в избытке. Серьезные расхождения во взглядах на материю, движение, пространство, время между атомистами, ньюгонианцами и картезианцами привели к тому, что само пространство новой науки оказалось интеллектуально и географически поделено между конкурирующими онтологиями^[1].

Вера в гу или иную онтологию не могла считаться достаточным основанием для рационального выбора теории в эпоху, когда опытное знание и положительные науки воспитывали новый тип ученого, исследователя природных явлений, вооруженного органами чувств и инструментами. Даже рационалисты, в рассуждении которых онтологический аргумент шрал большую роль, вынуждены были учитывать новый идеал научности - знание посредством органов чувств и систематически организованного опыта. Поэтому для рационалистов, как и для эмпириков на повестке дня стояло эпистемологическое обоснование естествознания. То есть не разнообразие эпистемологических позиций объяснялось разнообразием подлежащих онтологий, а, наоборот, разнообразие онтологий объяснялось отсутствием единства эпистемологических позиций, лишь одна из которых заслуживала считаться правильной, поскольку выражала правильный метод познания. Это привело к такому варианту рационалистической онтологии, который В.Вундт называет «своеобразным» по отношению к античной и средневековой онтологии - он покоился на самоочевидных интуитивно постигаемых математических истинах, из которых логически следовали дальнейшие положения^[2] вплоть до полного описания Вселенной. Вместе с тем, разграничение теории и эмпирии с одной стороны и природы как она есть на самом деле и субъективных состояний сознания с другой стороны не позволило рационалистической онтологии выработать удовлетворительное, эпистемологически обоснованное, правило выбора между конкурирующими картинами мира. Онтологическая идея предустановленной гармонии на поздней стадии развития рационализма (Лейбниц) не могла, конечно, послужить эмпирической проверкой правильности гой или иной экспериментальной онтологии.

Но экспериментальный метод новой науки накладывал ограничения также и на эмпиризм, препятствуя последовательному проведению эмпи- рицисгской точки зрения. Систематическая организация опыта, его искусственный, инструментальный, характер, изолирующий и трансформирующий регионы действительности в соответствии с заранее разработанной схемой, далеки от непосредственного восприятия - краеугольного камня, на котором эмпиризм стремился построить эпистемологическое обоснование науки. Эволюция эмпиризма в сторону скептицизма и солипсизма привела к разрыву субъективистской философии и экспериментальной науки. Реалистические же версии эмпиризма, которые рассматривали онтологию как учение, систематизирующее и обобщающее понятия, добытые естественной наукой опытным путем, были, очевидно, внутренне противоречивы. Они принимали в качестве предпосылки то, что собирались обосновать, а именно одну из существующих онтологий - ньютоновскую «парадигму».

• [1] «в Париже вселенную считают состоящей из вихрей тончайшей материи - в Лондоне не усматривают ничего подобного; у ваших картезианцев все совершаетсяпутем импульса, абсолютно непостижимого; у г-на Ньютона действует притяжение, причина которого не более ясна», см. Вольтер. Филос. соч. М., 1989. С. 130.
• [2] Вундт В. Введение в философию. М., 2011. С. 293-297.