Глава 5. Социология науки и философия науки: за пределами дескриптивизма и нормативизма
В пятой главе рассматривается «сильная программа» Дэвида Блура в социологии науки в свете оппозиции нормативных и дескриптивных подходов к науке и ее истории. Доказывается, что как нормативные, так и дескриптивные концепции науки остаются в рамках апофатической онтологии Юма-Канта, которая приводит к «интеллектуалистическому перекосу» в понимании причинно-следственной связи. Это, в свою очередь, вынуждает нас сводить изменение научного знания к неизменным универсальным структурам (как это и происходит в «сильной программе»). Доказывается, что философская история науки как «онтология фактического», или метафизика изменения, лежит за пределами и нормативизма, и дескриптивизма.
Время - ключевая проблема философии, возможно, самая большая ее загадка. Это проблема не только философии науки, но и всей вообще философии. Ведь любое философское исследование и размышление - это попытка соотнести вечное и преходящее, устойчивое и изменяющееся. Время - это отсылка к любому изменению, будь то изменение идей, вещей, климата, бытовых условий или политического строя, «число движения», как утверждал Аристотель, мера, в отношении к которой все происходящее получает определенность состоявшегося бытия. В понятии времени изначально заложен парадокс: как можно изменением измерить само изменение, если не предположить, что мера изменения неизменна? Кант разрешил этот парадокс следующим образом: он приписал меру изменения структуре трансцендентального субъекта, объявив последнего вневременным. Однако (о чем говорилось в предыдущей главе) в ходе развития науки постепенно (или революционно?) разрушается та онтология, которая незримо присутствовала в кантовском решении. Одно дело - предполагать, что актуальный мир обладает завершенностью раз и навсегда установленного порядка, что пространство и время суть абсолютные вместилища материальных тел, каждое из которых наделено автономностью самодовлеющего бытия, исключающего становление (ньютоновская модель). И совсем другое дело - соотносить чувственный опыт познающего субъекта с силовыми полями и энергиями, чья принципиальная открытость и незавершенность нарушает закон тождества и помещает взаимодействие в центр онтологии. В первом случае природа, лишенная психической жизни и субъективности, лишенная также развития, рассматривается как пусковой крючок, запускающий механизмы возбуждения нервной системы и сознательной жизни, причем именно последняя призвана сделать такую природу понятной1. Лишенная жизни и развития, природа, будучи первой и последней реальностью, соотносится с идеальными условиями ее познания, одним из которых выступает время как чистая форма длительности («абсолютная длительность»), трансформирующая хаос чувственных впечатлений в порядок актуального мира. Во втором случае понимание само становится частью того, что оно призвано понять, претерпевая те же самые онтологические мутации и, в свою очередь, участвуя в них. Как пишет Джон Дьюи, «естественная наука в своем развитии вынуждена отказаться от предположения о фиксированном и признать, что для нее действительно «универсален» только процесс»1.
Философия в XX в. оказалась гораздо более отзывчивой на эти изменения естественнонаучной онтологии, чем предполагали защитники философской (эпистемологической) чистоты в начале века. «Новизна, которая возникает вместе с новыми когнитивными процессами - существенный фактор не только природы, но и распространения наших идей. Динамика идей явно свидетельствует в пользу процессуального аспекта эпистемологии... Знание процессуально но природе; текучая природа реальности столь же сильно влияет на знание, как и на все остальное»[1] [2] [3]. Интересно, что в приведенной цитате из книги Николаса Решера Метафизика процесса автор не только констатирует наблюдаемую «динамику идей», но и ссылается на ее причину - «текучую природу реальности». Такое натурфилософское объяснение развития науки, к которому прибегает один из авторитетных философов науки наших дней - наивное и излишнее с точки зрения «экономии мышления». Однако оно демонстрирует, на наш взгляд, глубокую связь философии науки (эпистемологии) с естественнонаучной онтологией, связь, которая выражается сегодня в реабилитации натурфилософских подходов. К тому же, при более подробном рассмотрении натурфилософское объяснение оказывается не столь наивным и совсем не излишним. Попытки же объяснить динамику идей не прибегая к натурфилософским объяснениям, оборачиваются пресловутой наивностью и догматизмом.
