На путях решительного искоренения социальных аномалий

Не смотря на значительные усилия Советского государства в борьбе с различными проявлениями социальных отклонений с начала перехода к новому экономическому курсу, решительного перелома на этом участке работы добиться не удалось. Начиная со второй половины 1920-х гг., правящий режим все более ужесточает формы воздействия на социальную сферу жизнедеятельности общества, в том числе и по ограничению общественных аномалий.

Избирательно-классовый подход к наказанию лиц, совершивших преступление, рассмотрение самого факта существования преступности как временного и неизбежного наследия «прошлых угнетавших режимов», изменчивость самих правовых норм и санкций не способствовали повышению эффективности работы по противодействию общеуголовной преступности.

Между тем, причины воспроизводства преступности крылись в самой противоречивой природе нэпа, глубинных пластах общественной идеологии и социальной психологии переходного периода.

Рост преступности на всем протяжении существования нэпа подрывал доверие к правящей власти, вселял страх в обывателя и невольно заставлял его усомниться в целесообразности правящего режима. С другой стороны, определенная часть партийной номенклатуры не скрывала своей ностальгии по временам «военного коммунизма», с его шумными реквизициями, военными трибуналами и силовыми методами решения всех вопросов.

Дальнейшее развитие советского уголовного законодательства было ознаменовано введением в действие 1 января 1927 г. УК РСФСР, принятого 22 октября 1926 г. второй сессией ВЦИК 12 созыва. Этот УК, с последующими дополнениями и изменениями действовал вплоть до принятия Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 г.

Новый УК РСФСР признал себя преемником УК 1922 г., поэтому назывался Уголовный кодекс РСФСР в редакции 1926 г. Он состоял из пяти разделов:

• 1 - о задачах уголовного законодательства РСФСР;
• 2 - пределы действия Уголовного кодекса;
• 3 - общие начала уголовной политики РСФСР;
• 4- о мерах социальной защиты, применяемых по Уголовному кодексу в отношении лиц, совершивших преступления;
• 5- о порядке применения мер социальной защиты судебноисправительного характера. [48]

Подобно УК 1922 г. в ст. 6 давалось классово-социальное понятие преступления. Сохранялась норма об аналогии. В развитие материального признака преступления к ст. 6 было дано важное примечание: «Не является преступлением действие, которое хотя формально и подпадает под признаки какой-либо статьи Особенной части настоящего кодекса, но в силу явной малозначительности и отсутствия вредных последствий лишено характера общественно опасного».

УК 1926 г. пошел несколько дальне своего предшественника УК 1922 г. в правовой регламентации борьбы с организованной преступностью. УК 1926 г. по примеру УК 1922 г. в своих постановлениях о соучастии не давал его легального определения, указывая в ст. 17 лишь на то, что за совершение преступления одинаково отвечают как исполнители, так и их соучастники - подстрекатели и пособники.

Особенная часть рассматриваемого правового акта называла формы соучастия, такие как банда и шайка.

Ст.5 8-11 устанавливала уголовную ответственность за всякого рода организованную деятельность, направленную на подготовку или совершение государственных преступлений, а равно и за участие в организации, образованной для подготовки и совершения одного из преступлений против государства.

Анализ этой формы опять же позволяет вычленить возможную фигуру организатора, который отличается от иных участников, что обуславливает существование определенной преступной организованной структуры. Термин «организованная деятельность» дает основания полагать, что таковая усиливает, по мнению законодателя, общественную опасность преступления, совершенного подобного рода организацией.

В соответствии со ст.58-11 меры социальной защиты (т.е. наказание), применялись к лицам, организующим и участвующим в таких организациях, независимо от того совершенно ли ими было какое-либо государственное преступление.

Положения ст. 58-11 носили специальный характер и распространяли свое действие только на преступления против государства. УК 1926 г. оперировал таким термином как бандитизм. Ст.59- 3 определяла, что таковым признается организация вооруженных банд и участие в них и в организуемых ими нападениях на советские и частные учреждения или отдельных граждан, остановках поездов и разрушениях железнодорожных путей или иных средств сообщения и связи.

Признаки банды, кроме вооруженности не определялись, и о них можно было судить, лишь предполагая их наличие, основываясь на анализе правовой нормы.

Безусловно, что для банды был характерен количественный признак, т.е. наличие известного числа участников, среди которых имело место определенное функциональное различие. Этот вывод вытекает из того, что в ст.59-3 разделялись понятия организации банд и участие в них. Банду характеризовала специальная цель - совершение нападений на граждан и организации и совершение преступлений, посягающих на нормальное функционирование транспорта и связи.

Умышленный характер деятельности соучастников в законе не был обозначен в качестве необходимого признака, поскольку, как уже говорилось выше, понятие соучастия в УК 1926 г. вообще не существовало.

О необходимости наличия у участников банды прямого умысла свидетельствовало лишь то обстоятельство, что вооруженная организация создавалась со специальной целью, что предполагало осознание этой цели всеми соучастниками. В этой связи представляется, что содействие каким-либо образом банде по неосторожности, исходя из вышеобозначенного тезиса, не должно было вести к установлению уголовной ответственности за бандитизм.

Что законодатель понимал под организованной группой, - не известно, поскольку никаких дефиниций УК 1926 г., относительно этого вопроса не содержали. Однако в теории уголовного права того времени велись дискуссии по поводу определения понятий шайки и организованной группы.

Положительным моментом можно считать то, что на законодательном уровне уже были заложены основы разделения простой преступной группы и организованной группы.

Таким образом, УК РСФСР 1926 г., уголовной ответственности за создание шайки и участия в ней не устанавливал, но в ст. 16 содержалось следующее положение. Если то или иное общественное деяние прямо не предусматривало УК, то основания и пределы ответственности за него определяются применительно к тем статьям кодекса, которые предусматривают наиболее сходные по роду преступления. Как видно УК 1926 г. допускал аналогию права. В этой связи следует заметить, что создание и участие в организованной преступной группе (шайке) по своей сути было сходно с бандитизмом, за который устанавливалась, в ст. 59-3 уголовная ответственность, за исключением признака вооруженности, который был исключительно присущ банде.

Используя положения ст. 16, возможно было, не противореча закону, привлекать к уголовной ответственности организаторов и иных участников организованных преступных групп.

В то же время, с начала 1930-х гг. начинает оформляться концепция об искоренении профессиональной преступности как «наследия капитализма» и отсутствия при социализме условий для появления привычного или профессионального преступника. [49]

УК РСФСР 1926 г. сохранил норму о лицах, «представляющих общественную опасность по прошлой деятельности и связи с преступной средой» (ст. 7). В такой норме тем более не существовало необходимости, что для общественно опасных лиц теперь не предусматривалось каких-либо специальных мер социальной защиты.

Ссылка и высылка в ст. 35 УК оценивались как основные или дополнительные наказания совершивших преступления лиц. Тем самым была создана легальная основа для грядущих массовых репрессий 1930-х гг. в отношении лиц, преступлений не совершавших, но общественно опасных по различным произвольным оценкам.

Во второй половине 1920-х гг. усиливается уголовная репрессия и в отношении такого распространенного вида преступлений как взятка. Не секрет, что полиция царской России широко использовала провокацию как метод борьбы с преступностью, прежде всего политической. В отечественном законодательстве запрет на провокацию появился только в первом советском Уголовном кодексе 1922 г., в разгар нэпа, несмотря на гигантское распространение взяточничества и проведение в связи с этим различных «ударных кампаний» по борьбе со взяточничеством, когда упрощалось судопроизводство по делам данной категории.

И, если ст. 115 УК РСФСР 1922 г. фиксировала ответственность лишь за провокацию дачи взятки, то по ст. 119 УК РСФСР 1926 г. должностные лица отвечали также и за провокацию получения взятки - заведомое создание обстановки и условий, вызывающих предложение или получение взятки в целях последующего изобличения давшего или принявшего взятку.

В середине 1920-х гг. по стране прошло ряд показательных процессов по фактам взяточничества среди советских служащих. Так, например, в Ленинграде выездная сессия Верховного Суда РСФСР рассмотрела дело по обвинению во взяточничестве ряда ответственных судебно-следственных работников Ленинграда, установивших тесную связь с нэпманами. Из 42 осужденных 17 были приговорены к расстрелу, остальные - к различным срокам лишения свободы. [50]

Таможенный кодекс СССР 19 декабря 1928 г. значительно расширил понятие контрабанды, особенно квалифицированной. [51]

Для совершенствования организации борьбы с контрабандой были приняты нормативные акты по линии развития общесоюзного законо-дательства, из которых наиболее важное значение имеет Положение о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для СССР опасных преступлениях против порядка управления).

Контрабанда была отнесена к категории государственных преступлений. Согласно п. 24 указанного Положения «квалифицированная контрабанда влечет за собой, сверх произведенной таможенным управлением конфискации товаров и наложения штрафов, лишение свободы на срок не ниже одного года с конфискацией всего или части имущества и со строгой изоляцией, а при особо отягчающих обстоятельствах - повышение вплоть до высшей меры социальной защиты - расстрела, с конфискацией имущества».

Последующие изменения Таможенного кодекса в 1929-1931 гг. еще более расширили круг деяний, признаваемых квалифицированной контрабандой.

Общесоюзным законом; 6 февраля 1929 г. существенно усилена ответственность за хищение оружия и огнестрельных припасов, причем тяжкие виды этого преступления отнесены к числу государственных преступлений (ст. 171 Положения о государственных преступлениях). [52]

Законом 13 марта 1929 г. усилена борьба с транспортными преступлениями: умышленное разрушение и повреждение путей сообщения стало государственным преступлением (ст. 172 Положения о государственных преступлениях), многие виды нарушения правил об охране порядка на транспорте были признаны уголовным преступлением. Постановлением ВЦИК и СНК от 26 августа 1929 г. специально выделен состав вооруженного разбоя с санкцией вплоть до высшей меры уголовного наказания (расстрела). [53]

Постановлением ВЦИК и СНК от 7 июня 1926 г. расширено понятие квалифицированного хулиганства и усилена его наказуемость. Неквалифицированное хулиганство определено альтернативно как уголовное преступление и как административный деликт, тогда как до этого закона оно признавалось только административным деликтом. Квалифицированным признано и хулиганство, выражающееся в буйстве или бесчинстве.

Законом 7 июня 1926 г. была альтернативно установлена уголовная и административная ответственность за незлостное хулиганство (ч. 1 ст. 176 УК 1922 г., впоследствии ч. 1 ст. 74 УК 1926 г.), т.е. расширено понятие уголовно наказуемого хулиганства.

После XV съезда ВКП(б) существенно усиливается ответственность за преступления, дезорганизующие или способные дезорганизовать социалистическое хозяйство и социалистический правопорядок.

Нарастание волны правонарушений заставило советское государство довольно быстро отказаться от умилительного отношения к преступникам из пролетарской среды. В первую очередь власть решила дать отпор хулиганам. Но в весьма своеобразной форме. Всем нарушениям общественного порядка стал приписываться политический характер.

Отправной точкой послужило знаменитое «чубаровское дело». Поздним вечером 21 августа 1926 г. в Ленинграде, в районе Чубарова переулка молодые рабочие завода «Кооператор» пристали к девушке и, в конце концов, ее изнасиловали. Подобные преступления не являлись редкостью практически повсеместно в рабочих кварталах, где, как отмечали отечественные криминологи 1920-х гг., хулиган весьма распущен в половом отношении (распространены были такие формы «озорства», как ловля девушек и превращение их в «тюльпан» - юбку жертвы поднимали и завязывали над головой).

«Чубаровское дело» превратили в показательный процесс. Расследование в связи с этим велось весьма спешно, причем с каждым днем все больше раздувался политический психоз вокруг уголовного преступления. Брату одного из обвиняемых приписали роль «идеолога чубаровщины», т.к. он посмел усомниться в правильности предъявленного «чубаровцам» обвинения. Н. Кочергин совершенно обоснованно полагал, что их следовало судить за групповое изнасилование, а отнюдь не за бандитизм, как этого хотели представители ленинградского правосудия. [54]

Опасность событий, развернувшихся в Ленинграде в 1926 г., коренилась не только в юридическом нонсенсе, который, кстати сказать, стоил жизни семи участникам преступления (несмотря на то, что пострадавшая осталась жива). Был создан прецедент, позволявший возводить любое криминальное проявление в ранг политического преступления. Обывателю же постепенно начала внушаться мысль о том, что с полной ликвидацией политических противников советского строя исчезнут и преступники вообще.

Уверовав во «всеисцеляющую» силу тюрьмы, власти объявили ударную кампанию по борьбе с хулиганством (табл. 4.2). [55]

Распределение осужденных за хулиганство в РСФСР по срокам заключения в 1926 г.

Таблица 4.2

В декабре 1925 г. Народный Комиссариат юстиции РСФСР издал циркуляр № 251 с требованием решительной борьбы с хулиганством. Оно было подтверждено в новом циркуляре наркомата, увидевшем свет в январе 1926 г. Главным орудием в борьбе с хулиганством в суде стало лишение свободы. В результате, если на 1 января 1926 г. хулиганы составляли 1,9% всех заключенных в РСФСР, то на 1 июля - уже 4,9%. При этом их доля в общем числе заключенных увеличивалась как у мужчин, так и у женщин. В 1926 г. 74% всех приговоров судов по делам о хулиганстве сводились к безусловному лишению свободы. На 17 декабря 1926 г. перепись мест заключения выявила около 17 тыс. человек, осужденных за хулиганство.

После убийства С.М. Кирова в 1934 г. еще большее число правонарушений стало рассматриваться с политической точки зрения. «Политику» стали активно приписывать и хулиганам - факт нарушения общественного порядка рассматривался как преступление против устоев социализма.

В развитии уголовного процесса, том числе и по делам о хулиганстве, в конце 1920 - начале 1930-х гг. прослеживаются две диаметрально противоположные тенденции.

С одной стороны, принимались нормативные акты, которые являлись правовым обеспечением массовых незаконных репрессий. С другой стороны, создавались закрепляющие демократические положения уголовного процесса, которые во времена репрессий нарушались или попросту игнорировались.

Постановление об особом порядке производства по делам о террористических организациях и террористических актах. Дела эти были, как правило, непростые, требовавшие для расследования значительного времени. Вместо положенных трех суток копия обвинительного заключения вручалась обвиняемому за сутки до слушания дела. Прокурору запрещалось участвовать в таких процессах, т.е., таким образом, устранялся надзор прокуратуры за соблюдением законов во время судебного разбирательства. Обвиняемый не имел права обжаловать приговор в кассационном порядке. Он был лишен возможности подать прошение о помиловании. Защитник мог участвовать в процессе только на стадии судебного разбирательства. Это был форменный произвол.

С начала 1930-х гг. осуществляется усиление репрессивного характера многих уголовно-правовых норм. В числе первых законодательных новелл этого периода следует назвать постановление ЦИК и СНК СССР «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности» от 7 августа 1932 г. [56]

Это постановление, как акт высшей юридической силы, вошло в историю под кратким названием «Закон от 7 августа 1932 г.». В преамбуле подчеркивалось, что «общественная собственность (государственная, колхозная, кооперативная) является основой советского строя, она священна и неприкосновенна, и люди, покушающиеся на общественную собственность, должны быть рассматриваемы как враги народа».

Задача укрепления социалистической собственности решалась путем установления самой суровой репрессии за хищение грузов на железнодорожном и водном транспорте, а также за хищение (воровство) кооперативного и колхозного имущества. В обоих случаях предписывалось применять в качестве меры судебной репрессии высшую меру социальной защиты - расстрел с конфискацией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией имущества.

Со второй половины 1920-х гг. последовали мероприятия по реорганизации правоохранительных органов, которые фактически растянулись на целое последующее десятилетие.

В первых числах февраля 1925 г. был созван съезд начальников экономических отделов полномочных представительств и губернских отделов ОГПУ, на котором обсуждались новые формы и методы борьбы с экономической преступностью.

Были пересмотрены положения об экономических подразделениях, приняты инструкции по вопросам обслуживания хозяйственных организаций, разработаны штаты, уточнены взаимоотношения с другими службами ОГПУ.

Согласно приказам от 17 июля 1926 г. и 19 ноября 1927 г., на Экономическое управление ОГПУ возлагалось обслуживание военной промышленности, для чего в составе последнего было организовано 9- е отделение, курировавшее также мобилизационную работу учреждений, трестов и заводов. 17 марта 1928 г. было создано 10-е отделение для предупреждения и расследования пожаров и вредительства на важнейших предприятиях и наблюдения за обеспечением их охраны.

В результате уже к середине 1920-х гг. года около 75% процентов хозяйственных учреждений находились «под непосредственным наблюдением» экономических подразделений госбезопасности. Подбор личного состава по социальному происхождению, партийности, стажу чекистской работы считался удовлетворительным, на отсутствие же у большинства из них специальных познаний в области народного хозяйства особого внимания не обращали.

• 15 декабря 1930 г. было принято постановление «О ликвидации Народных комиссариатов внутренних дел союзных и автономных республик», а деятельность республиканских органов милиции стала регламентироваться общесоюзным положением о рабоче-крестьянской милиции, утвержденным 25 мая 1931 г. 27 декабря 1932 г. было утверждено постановление о создании Главного управления рабоче- крестьянской милиции.
• 10 июля 1934 г. был образован НКВД СССР, компетенция которого охватывала государственную безопасность, общественный порядок, пограничную и внутреннюю охрану. Образование НКВД СССР явилось составной частью процесса формирования административнокомандной системы, централизации государственного руководства страной. Не оставалась неизменной структура пограничной и внутренней охраны.

Во второй половине 1920-х гг. политическое руководство страны возродило военно-коммунистические методы «чрезвычайщины» и «кампанейщины» в борьбе с беспризорностью детей. В марте 1926 г. правительство РСФСР приняло Положение о борьбе с беспризорностью, а в сентябре этого же года утвердило трехлетний план борьбы. [57]

Был найден простой и надежный способ решения проблемы беспризорности - упрятать беспризорных детей подальше от глаз жителей крупных городов, посещаемых иностранцами.

В целях экстренной разгрузки детских домов воспитанников спешно раздавали в крестьянские семьи, кустарям, в колхозы и совхозы. Центральным пунктом плана ликвидации уличной беспризорности являлось одновременное «изъятие» бездомных детей с обжитых ими мест обитания и размещение их в приёмниках, детдомах и приютах. Акция проводилась вначале только в крупных городах и на узловых железнодорожных станциях, продвигаясь затем вглубь страны.

Чтобы не допустить миграции беспризорников из региона в регион, на узловых железнодорожных станциях были выставлены заградительные отряды. С 13 апреля 1928 г. беспризорность рассматривалась «как преступность, подлежащая немедленному искоренению». В этот день началась массовая акция по «изъятию» беспризорников с улицы.

Тяжелая социальная болезнь была не излечена, а загнана внутрь. Почти исчезнув с центральных улиц крупных городов, беспризорщина переместилась вглубь страны. Часть беспризорников пополнила ряды узников Соловков, другая часть была направлена на ударные стройки коммунизма и на военную службу.

С осени 1927 г. в советской прессе перестали говорить о беспризорности как о массовом явлении, а с 1928 г. статьи о беспризорниках практически исчезли со страниц газет. Вместе с тем, по подсчетам Н.К. Крупской, к началу 1930-х гг. в СССР насчитывалось более 2 миллионов беспризорников.

Ни для кого не секрет, что детдома в 1920-1930-е гг. были крайне неблагополучными в отношении хулиганства, являясь своеобразным рассадником детской преступности. Педагоги знали и не скрывали, что из детдомов выходит большой процент малолетних проституток. [58]

Однако с началом политики сплошной коллективизации в города двинулись массы детей и подростков, чьи родители попали под раскулачивание.

Например, колхозы Ленинградской области стремились всеми силами избавиться от «лишних ртов», в особенности от сирот. Они легко получали справки, согласно которым им разрешалось беспрепятственно покинуть колхоз в любое время. По образному выражению начальника ленинградского управления НКВД Л. Заковского, эта практика представляла своеобразное «выживание сирот из колхозов». [59] Только в Ленинграде, в период с 1928 г. по 1935 г. количество задержанных органами внутренних дел несовершеннолетних преступников увеличилось более чем в четыре раза». [60]

Среди лиц, осужденных за кражу в конце 1920-е гг., практически одну треть составляли несовершеннолетние в возрасте от 16 до 17 лет, как правило, нигде не работавшие и не учившиеся.

В отчете о деятельности Детской комиссии ВЦИК за 1932— 1934 гг. признается, что в этот период имел место «рецидив детской беспризорности». [61]

Как видно из материалов этой комиссии, а также Наркомпроса, в это время происходит значительное увеличение сети детских домов для беспризорных и безнадзорных детей. Так, только на Северном Кавказе в конце 1932 - начале 1933 г. в связи с сильной вспышкой детской беспризорностью было организовано 26 новых детдомов, 8 домов младенца, а также расширена сеть районных детдомов. [62]

В целом по стране ассигнования на эти цели с 1932 г. по 1934 г. увеличились в 2.5 раза. [63]

Дальнейшие события свидетельствовали о значительном ужесточении правовых санкций в отношении несовершеннолетних правонарушителей. С начала 1930-х гг. беспризорников стали вывозить на ударные комсомольские стройки. Постановлением ЦИК и СНК от 5 апреля 1935 г. «О мерах борьбы с преступностью несовершеннолетних» была установлена уголовная ответственность лиц, начиная с 12- летнего возраста, за совершение убийства, краж, причинения насилия, телесных повреждений, увечий. [64]

Восстанавливался принцип применения к несовершеннолетним всех видов наказаний. Ст.8 Основных начал уголовного законодательства СССР и союзных республик, предоставлявшая право применять к несовершеннолетним меры медико-педагогического характера, была отменена.

Однако, как свидетельствуют секретные документы ситуация с преступностью несовершеннолетних продолжала оставаться тревожной. В докладной записке в СНК СССР от 12 апреля 1941 г. под грифом «секретно» приводится динамика не снижения, а роста преступности среди несовершеннолетних после принятия упомянутого закона (приложение 15).

Одновременно была предусмотрена строгая уголовная ответственность в отношении лиц, которые подстрекали или склоняли несовершеннолетних к совершению различных преступлений или участию в них. Данные лица подвергались уголовному наказанию в виде тюремного заключения сроком до 5 лет.

Однако сама советская действительность: коллективизация и раскулачивание, голод начала 1930-х гг., ненормальная обстановка во многих семьях способствовали рецидиву беспризорности. В крупных городах все более отчетливо стали обнаруживаться группы беспризорников, создавая серьезные проблемы для правоохранительных органов и медицинских учреждений.

Привыкшие к «прелестям» уличной жизни, беспризорные не желали прощаться со «свободой», убегая из детдомов и других спецучреждений. Значительное количество детей убегало из семей, становясь беспризорными. Это явление, безусловно, свидетельствовало о неблагополучии внутри общества, недостаточном внимании к детям и их воспитанию взрослых.

Согласно справке инспектора трудколоний НКВД за 1935- 1936 гг., присланной в Деткомиссию ВЦИК, в течение 1935-1936 гг. всего было поймано и доставлено в воспитательные учреждения 312 тыс. 472 беспризорника, из которых более половины многократно в течение этих лет сбегали из детдомов и попадались снова. Характерно, что из поступивших в детдома в 1936 г. почти 196 тыс. беспризорников - 68 тысяч сбежало от живых родителей. [65]

Постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О мерах ликвидации детской беспризорности и безнадзорности» от 31 мая 1935 г. были ликвидированы комиссии по делам несовершеннолетних. [66]

Учреждения для несовершеннолетних были переданы в ведение НКВД. Однако, как видно из секретной докладной записки в СНК СССР от 12 апреля 1941 г., за истекшие 6 лет это постановление выполнялось неудовлетворительно.[67]

Постановлением ВЦИК и Совнаркома от 29 августа 1929 г. «О мероприятиях по ликвидации нищенства и беспризорности взрослых» предусматривались меры по трудовому перевоспитанию бродяг и попрошаек, в том числе - помещение нетрудоспособных в дома инвалидов. Была предусмотрена и единовременная материальная помощь задержанным для возвращения их на постоянное место жительства, а также содействие в трудоустройстве.

Во второй половине 1920-х гг. наглядно выявились противоречия государственной политики в отношении алкоголя.

На основании введенной 5 октября 1925 г. казенной винной монополии, исключительное право на приготовление и продажу 40- градусной водки получил Центроспирт, который выбросил ее на рынок по «демпинговой» цене в 1 рубль за бутылку. Но резко усилившееся в связи с этим пьянство заставило Центроспирт уже через месяц повысить стоимость водки почти в полтора раза. А это, незамедлительно, привело к увеличению самогоноварения. Стремясь победить конкурента в лице тайных производителей алкоголя, гос- органы были вынуждены с лета 1926 г. снижать цены на водку, доведя из 1,1 рубля за бутылку.

Однако эта мера, уменьшив распространение самогона, способствовала росту алкогольного потребления. В целом, с 1925 г. по 1927 г. цены на водку снизились на 34%, на вино - 41%, на пиво - 37%.

Эта мера привела к постепенному исчезновению самогона с городского рынка, а успехи в экономической борьбе с самогоноварением, в свою очередь, привели к пересмотру правовых норм. Сначала ст. 140 УК была расчленена, затем приготовление самогона для собственных нужд было переведено в разряд административных нарушений.

Постановлением СНК РСФСР от 9 сентября 1926 г. были отменены премии милиции, отчисляемые от штрафных денег самогонщиков, а с 1 января 1927 г. вступил в силу новый Уголовный Кодекс РСФСР, не предусматривающий наказаний за самогоноварение. Перестало оно преследоваться и в административном порядке.

Однако со второй половины 1927 г. государство вновь заняло жесткую позицию по отношению к тайному винокурению. Достаточно сказать, что в период 1926-1928 гг. сумма затрат на алкоголь составила в Центрально-Черноземной Области (ЦЧО) 200-250 млн. рублей. Это три годовых бюджета и восемь годовых расходов на образование, или в 4-5 раз больше того, что дало правительство за эти годы на восстановление области. Из этой суммы примерно 150 млн. тратились на самогон. [68]

Общесоюзным законом 27 декабря 1927 г. в связи с временными затруднениями с проведением хлебозаготовок, наряду с другими мероприятиями была значительно усилена борьба с самогоноварением. [69]

Милиция возобновила свою противосамогонную активность, начав новую ударную кампанию, результатом которой стало ежемесячное изъятие в среднем в каждой губернии или области РСФСР 1174 самогонных аппаратов и 5000 ведер самогона. [70]

Одновременно в 1927 г. продажа водки населению была существенно расширена, а доход от ее реализации которой составил около 500 млн. рублей. Доля от продажи спиртных напитков в государственном бюджете в период 1923/24- 1927/28 гг. выросла с 2% до 12%. Заметим, что в царской России, деньги, вырученные от продажи водки, составляли почти треть «пьяного бюджета»- 38% в 1895 г., 31% в 1905 г., 30% в 1909 г. и 26,4% в 1913 г. [71]

Хотя «антиалкогольный фронт» был дополнен новым наступлением на самогон, по данным ЦСУ и Центроспирта, за первые пять лет после введения продажи государственной водки (1924-1929 гг.) выгонка самогона в стране не уменьшилась, а возросла с 480 млн. литров до 810 млн. литров. [72]

Возобновленная же милицией с начала 1928 г. антисамогонная деятельность, носившая ярко выраженный карательный характер, была тесно связана с провалом хлебозаготовок осени-зимы 1927 г. Постановлением ВЦИК и Совнаркома РСФСР от 2 января 1928 г. приготовление, хранение и сбыт самогона, а также изготовление, хранение, сбыт и ремонт самогонных аппаратов вновь запрещались, и за эти нарушения предусматривались административные наказания либо в виде штрафа до 100 рублей, либо в виде принудительных работ на срок до 1 месяца. [73]

В целом, наступление на пьянство со второй половины 1920-х гг. шло по двум направлениям. Принимались государственные меры. Совет Народных Комиссаров РСФСР 11 сентября 1926 г. издал постановление «О ближайших мероприятиях в области лечебнопредупредительной и культурно-просветительной работы по борьбе с алкоголизмом» [74], Совет труда и обороны - о запрете торговли спиртными напитками в дни зарплаты у предприятий. Госплан РСФСР выделил на борьбу с алкоголизмом 100 млн. руб.

Ряд декретов и постановлений (от 2 января 1928 г.- ВЦИК и СНК РСФСР, от 29 января 1929 г. - СНК РСФСР) был нацелен на усиление борьбы с самогоноварением и на ограничение винно-водочной торговли.[75]

Постановлением СНК РСФСР воспрещалась продажа спиртных напитков малолетним и нетрезвым гражданам в буфетах, театрах, кино и т.д. Местным властям давалось право запрещать винную торговлю в праздники, накануне их и в нерабочее время. Общие собрания жителей, рабочих и служащих имели право выносить решения о полном запрете такой торговли, кроме продажи натурального вина и пива. Нарушение постановления влекло за собой административное взыскание или уголовную ответственность по статье 105 УК РСФСР.

Непродуманная антиалкогольная компания 1928-1929 гг., которой предшествовал год «либерального не запрещения» производства самогона, лишь ухудшила ситуацию. Частичная реализация требований Ю. Ларина и его сторонников в области сокращения производства водки и иных алкогольных напитков, закрытия части мест реализации «казенки» и сокращения времени работы этих заведений, привели к росту шинкарства и потребления самогона в городах. Несмотря на самое решительное применение штрафов, арестов и конфискаций, административными мерами убить самогон государству никак не удавалось.

Советская власть, одной рукою открывшая дорогу спаиванию населения дешевой водкой, другой все-таки пыталась принимать меры по борьбе с пьянством. Последние, конечно, возымели некоторое действие, хотя не столь большое, как ожидалось. Дело в том, что позиция властей по отношению к пьянству была двойственной: с одной стороны, его негативные социальные последствия были очевидны, а с другой стороны, доходы с питий были важной статьей бюджета. Поэтому задача борьбы с пьянством была переложена на плечи общественности. Это позволяло, в случае необходимости, совершить резкий поворот в алкогольной политике в противоположную сторону или, по крайней мере, контролировать антиалкогольную кампанию со стороны, придавая ей нужную направленность и остроту.

Первые шаги «мягкой» антиалкогольной кампании практически совпали с отменой «сухого закона». Первая ячейка общества борьбы с алкоголизмом была создана в Орехово-Зуево уже в 1926 г. Сразу же выявилось весьма политизированное направление деятельности созданного в феврале 1928 г. «Общества по борьбе с алкоголизмом» под председательством Ю. Ларина (М.А. Лурье), первым заместителем которого стал рабочий-металлист С.М. Семков. Наличие в руководстве Общества представителя «правящего класса» должно было направить ее деятельность в нужное идеологическое русло.

Хотя в Тезисах ЦК ВКП(б) «О борьбе с пьянством» (июнь 1926 г.) злоупотребление спиртным продолжало связываться с «наследием старого быта», однако к числу причин пьянства были отнесены не только «буржуазная идеология», но и «нэпманская стихия». Подобная увязка злоупотребления алкоголем с новой экономической политикой не только добавляла борьбе с пьянством недостающую ей классовую составляющую, но и оставляла возможности маневра в случае свертывания нэпа. Коль скоро будет удалена «основная причина» алкоголизма, то и само «следствие» исчезнет автоматически. Другими словами, в новых условиях расширение выпуска водки, как источника средств ускоренной индустриализации, не представляло собой опасности.

Тем не менее, во второй половине двадцатых годов антиалкогольные меры не сводились к театрализованным представлениям и идеологическим заклинаниям. Вышедший в сентябре 1926 г. декрет СНК РСФСР «О ближайших мерах в области лечебнопредупредительной и культурно-просветительной работы с алкоголизмом», помимо борьбы с самогоноварением и развития антиалкогольной пропаганды, предусматривал введение системы принудительного лечения алкоголиков. С осени этого же года в школах были введены обязательные занятия по антиалкогольному просвещению. В марте 1927 г. в ряде городов РСФСР были введены некоторые ограничения на продажу спиртного - малолетним, лицам в нетрезвом состоянии, в выходные и праздничные дни, в буфетах заведений культуры и т.д.

Активное участие в кампании против пьянства приняли видные советские ученые. Например, в 1927 г. вышла книга В.М. Бехтерева «Алкоголизм и борьба с ним», в которой, в частности, «отрезвление трудящихся» рассматривалось как «дело самих трудящихся» и связывалось с достаточным культурным уровнем широких масс. Однако общий тон антиалкогольной кампании того времени задавала статья Б. Дидриксона в журнале «Трезвость и культура» с весьма характерным названием «Пьяниц - к стенке!».

Предлагаемые меры, помимо организации курсов агитаторов- пропагандистов, предполагали создание специальных дружин и отрядов «легкой кавалерии» по борьбе с пьянством. Не случайно, в 1927 г. председателем военной секции Всесоюзного совета антиалкогольных обществ был избран популярный герой гражданской войны С.М. Буденный.

Своего пика антиалкогольное движение достигло в 1928— 1929 гг., и было тесно связано с активной деятельностью уже упомянутого «Общество по борьбе с алкоголизмом», члены которого смысл своей деятельности видели в том, чтобы «оно будоражило общественное мнение, создавало настроение в массе, проводило законы». [76]

Организованная борьба совпала по времени и целям со всесоюзным комсомольским культпоходом как в городе, так и в деревне.

В первый же год работы Общества было создано более 150 местных отделений, члены которых изучали вопросы наркотизма и борьбы с ним, организовывали лекции, доклады и митинги на антиалкогольные темы. Кроме того, Общество организовало и провело более 100 специальных уличных шествий и около 60 рабочих конференций.

Это было вполне обосновано, так как к моменту создания ОБСА мест культурного отдыха в стране было в три раза меньше, чем мест продажи спиртных напитков. [77]

Общество добилось официального принятия Постановления СНК РСФСР от 29 января 1929 г. о запрещении открывать новые торговые точки по продаже водки, торговать ее в праздничные и предпраздничные дни, в дни зарплаты и в общественных местах, продавать спиртное несовершеннолетним и пьяным, а также вести алкогольную пропаганду.

Однако, показательно то обстоятельство, что в 1929 г. в Ленинграде власти разгромили трезвенническую секту чуриковцев, четверть членов которой составляли молодые ленинградские рабочие, и которая пользовалась большой популярностью у определенной части рабочего класса. На предприятиях члены Общества выпускали листовки с фотографиями пьяниц и с карикатурами на них, устраивали производственные суды. Были даже организованы конкурсы на «непьющее предприятие», выпускались специальные «Боевые сводки против водки». [78]

В целом с 1928 г. борьба с пьянством постепенно приобретает характер очередной идеологической «кавалерийской атаки» под лозунгом: «Алкоголизм и социализм несовместимы». Приметой антиалкогольной кампании 1928-1929 годов стал публичный отказ от потребления спиртного. Однако к 1930 г. кампания государственной борьбы с пьянством в основном выдохлась. Появились первые наркологические диспансеры, но работа, для которой требовались квалифицированный персонал и лекарства, проводилась слабо и эпизодически. В итоге медицина все больше уступала место политическим судам ОБСА.

Борьба с пьянством в советской России приносила больше поражений, чем побед. По сути, была потеряна последняя возможность, вытеснить самогон водкой. Впереди были год «великого перелома», усиление миграции в города сельских жителей, возможно и тех детей, что «баловались» на огороде самогоном, которые привносили в городскую культуру, и без того носившую полукрестьянский, «мигрант- ский» характер свои традиции и ритуалы потребления алкогольных напитков. В первую очередь, в города вытеснялась молодежь, воспитанная на самогоне. То есть, мы видим, что объективные факторы, закрепляющие «традицию» потребления самогона городскими жителями были налицо.

Под давлением как экономических, так и социальных факторов, на антиалкогольном фронте большевистские правители окончательно сдали «командные высоты» как раз ко времени свертывания нэпа. До конца 1920-х гг. И.В. Сталин в целом был сторонником сдерживания пьянства.

Он поддерживал антиалкогольную борьбу, придерживаясь так называемой «политики пресса», когда сверху планировалось систематическое сокращение выпуска и общедоступности водки (например, в части выпуска спиртных напитков был утвержден не госплановский вариант 1-го пятилетнего плана, а несколько сокращенный план, рожденный в недрах ОБСА), а регламентация торговли спиртными напитками в регионах была отдана в юрисдикцию местным Советам.

Однако планы первых пятилеток окончательно похоронили утопию всеобщей трезвости. С одной стороны, расширения продажи спиртных напитков стало важным внутренним источником поступления средств на нужды форсированной индустриализации (в 1929 г. стране впервые был спущен план по водке), а с другой, спаивание народа, позволяло сохранять бездефицитный бюджет. [79]

После принятия политических решений о свертывании нэпа накал на фронте антиалкогольных битв резко пошел на убыль. Сначала власти поддержали задуманную ОБСА кампанию по закрытию пивных и винных лавок в Ленинграде в 1931-1932 гг., но уже в сентябре 1932 г. Ленинградский облисполком направил в адрес районных исполкомов секретное предписание заранее согласовывать с ним все подобные случаи. Еще через год областные власти приняли решение об открытии новых винных лавок для усиления реализации водочных изделий. В апреле 1932 г. прекратило свою деятельность и «Общество по борьбе с алкоголизмом», как мешавшее «добыванию» средств на индустриализацию, а вместо него возникло более аморфное движение «за здоровый быт». Были закрыты издаваемые в Москве и Харькове журналы «Трезвость и культура», фактически полностью прекращена антиалкогольная пропаганда, перестали публиковаться сведения и статистические данные о распространении пьянства в стране.

Еще одной серьезной социальной проблемой на протяжении всего периода существования нэпа являлась наркомания. Тесная взаимосвязь преступности и наркомании прослеживалась на протяжении всего периода существования нэпа. Так, наркоманами совершалось большинство всех мелких краж, ими же совершались и более тяжкие преступления - убийства и грабежи. [80]

В Уголовном кодексе, принятом 22 ноября 1926 г., уже имелись нормы социальной защиты в виде мер принудительного лечения наркоманов. Дальнейшее упорядочение государственного контроля над оборотом наркотиков внесло Постановление ВЦИК и СНК СССР от

23 мая 1928 г. «О мерах регулирования торговли наркотическими веществами». Статьей 1 указанного Постановления запрещалось свободное обращение в пределах страны кокаина, его солей, гашиша, опия, морфия, героина, дионина и их солей и пантопона.

С конца 1920-х гг. ужесточается контроль государственных органов за оборотом наркосодержащих веществ и препаратов.

В качестве примера структуры потребления можно рассмотреть результаты трехгодичного исследования наркоманов (1929-1932 гг.) в Свердловске. До 1929 г. в городе можно было купить наркотики в любой аптеке, после 1929 г. наркоманы были прикреплены к определенной аптеке и могли получить наркотики только по рецепту наркопункта. [81 ]

Формы наркомании - в основном морфийная в сочетании с героином, кокаином, алкоголем и опием. Возраст мужчин 31 - 35 лет, женщин 26 - 30 лет. Самый молодой - 24 года, самый пожилой - 68 лет. По профессиям: медицинские работники - 41,4%, кроме них актеры, железнодорожники, административные работники и лица без определенных занятий. [82]

В основном привыкание происходило из-за неосторожного назначения врачей (31%), условий медицинской работы (38%)- в этот период такие причины считались основными. Длительность заболевания в среднем 8-10 лет, хотя нередки случаи более 15 лет. На увеличение числа медиков среди наркоманов указывали также профессора Осипов, Крафт-Эбинг, Крепелин, Голант, Горовой - Шалтаи и др. [83]

В декабре 1934 г. специальным постановлением Совета Народных Комиссаров индийская конопля была признана одурманивающим веществом, за ее посев предусматривалось наказание - до двух лет лишения свободы. [84]

В целом, обращает на себя внимание тот факт, что в этот период в России еще не сформировалась «наркотическая субкультура». Традиционным было потребление спиртных напитков, что в значительной степени сдерживало рост наркомании. Наркотики находили себе применение в основном в крупных городах, а также в национальных республиках, где потребление наркосодержащих веществ было традиционным явлением.

С середины 1920-х гг. начинается новый этап борьбы с проституцией. В октябре и декабре 1925 г. НКВД РСФСР провел межведомственные совещания, на которых представил свой проект «Тезисов по борьбе с социально-паразитическими элементами», встретивший серьезную критику Наркомздрава.

Середина 1920-х гг. была не только временем реорганизации работы Советов разных уровней. Это было время изменения подходов административных органов к проблеме борьбы с проституцией. По мере улучшения социально-экономического положения в стране, теоретически, острота проблемы проституции должна была спадать. Но этого не происходило.

Провозглашенная идея борьбы с проституцией, а не с проституткой не позволяла административным органам оказывать силовое воздействие на отдельных «жриц любви». Именно в этих условиях, с подачи административных органов, рождается идея о социальнопаразитическом элементе, составной частью которого являются профессиональные проститутки, не способные исправиться, к которым следовало применять нетрадиционные методы воздействия.

Первым в этом направлении стал проект, разработанный НКВД в 1926 г. Суть его состояла в том, что профессиональных проституток следовало вовлекать в трудовую среду посредством принудительной изоляции (без решения суда). Для этого, по мнению НКВД, в Сибири и юго-восточных районах страны, следовало создавать колонии неквалифицированного и принудительного труда. При этом они должны были находиться вдалеке от любых населенных пунктов (дабы не развращать местное население). Интересно, что эти колонии должны были находиться на самоокупаемости. Ориентировочная пропускная способность подобных учреждений, их планировалось создать 80, должна была составить 5 тыс. человек в год. [85]

И, хотя этот проект на данном этапе не был реализован, он явился пробой сил с целью выяснения реакции властных высших органов на столь радикальное решение проблемы.

Местные административные органы не только в разработке и осуществлении мероприятий по противодействию проституции не отставали от центральных, но иногда даже их опережали.

Но состоявшееся 10-14 января 1926 г. совещание наркомов внутренних дел союзных и автономных республик СССР признало необходимым ввести в законодательном порядке правила, по которым отдельные социально-паразитические элементы (профессиональные проститутки и нищие), являющиеся наиболее социально опасными для общества, подвергались бы изоляции в специальных колониях.

Совещание также постановило усилить борьбу с притоносодержателями, приравняв к ним лиц, предоставляющих свои квартиры с целью разврата, и производить принудительное лечение венерических больных в случае их отказа. Работники НКВД склонны были признать социально опасными всех женщин, ведущих легкомысленный образ жизни.

В результате проведенных во второй половине января переговоров с Центральным советом по борьбе с проституцией удалось прийти к своеобразному компромиссу. Совет, в очередной раз, отвергнув высылку проституирующих особ в другие города, вынужденно согласился с идеей организации трудовых колоний, но лишь для социально опасной категории проституток (главным образом связанных с преступным миром) и «с обеспечением гарантий против расширительного толкования и возможных злоупотреблений». [86]

Совет также поставил условие обязательности судебного приговора для направления в колонию. В итоге за соответствующими административными органами признавались права «входить в суд с представлением о признании отдельных паразитирующих элементов социально опасными» с последующей их изоляцией.

Уголовный кодекс редакции 1926 г. содержал лишь одну статью- 155, предусматривавшую лишение свободы на срок до 5 лет с конфискацией всего или части имущества за «принуждение к занятию проституцией, сводничество, содержание притонов разврата, а также вербовку женщин для проституции». [87]

Однако уравнивание этих преступлений - совершение данных деяний влечет одно и то же наказание - представляется необоснованным. Общественная опасность содержания притона выше, чем иных упомянутых в этой статье преступлений. Сутенерству же следовало бы посвятить отдельную статью.

Сутенеры паразитировали на проституции, обирали лиц, ею занимающихся, и в немалой степени способствовали развитию, распространению этого опасного для общества явления.

Отражая взаимозависимость содержания притонов и вербовки лиц для занятия проституцией, Н. Гедеонов в 1926 г. писал: «Содержатели притонов разврата весьма редко ограничиваются только предоставлением помещений, они обычно занимаются сводничеством и даже вербовкой женщин для целей проституции, поэтому ст. 171 Уголовного кодекса и совмещает все эти преступные деяния; эти лица имеют постоянную связь с проститутками и в любое время могут быть посредниками между ними и обращающимися «за живым товаром» посетителями; будучи хорошо осведомленными о месте жительства некоторых, наиболее ходовых, проституток, содержатели притонов бывают материально заинтересованы в этой комиссионной работе, ибо за поставку «гостя» женщина обязана уплатить часть своего позорного и тяжелого заработка посреднику. Горе той проститутке, которая не выполнит своего обязательства в отношении сводника: она рискует совершенно лишиться своего и без того скудного заработка». [88]

Диспозиция ст. 155 УК РСФСР 1926 г., устанавливавшая уголовную ответственность за принуждение к занятию проституцией, сводничество, содержание притонов разврата, а также вербовку женщин для занятия проституцией, не упоминала о физическом или психическом насилии над личностью и о корыстных или иных побуждениях виновного. Наказание за названные преступления в сравнении с УК 1922 г. стало строже: лишение свободы на срок до пяти лет с конфискацией всего или части имущества.

В сентябре 1926 г. НКВД разработал и представил в Госплан для включения в готовящийся генеральный план борьбы с социальными аномалиями проект организаций трудовых колоний с принудительной работой и специальным режимом для 3 тысяч «особо злостных» проституток, который был встречен там вполне благосклонно.

Кроме того, ВЦИК и СНК РСФСР решением от 9 августа 1926 г. дополнили Уголовный кодекс новой статьей, по которой лишением свободы на срок до 1 года каралось «заведомое постановление другого лица в опасность заражения венерической болезнью» независимо от того, произошло заражение или нет.

В октябре Советское правительство в принципе одобрило решение о принудительном освидетельствовании и лечения венерических больных, находящихся в заразном периоде, предложив Наркомздраву уточнить категории населения, подпадающего под него. Среди установленных восьми категорий упоминались и лица, «ведущие, по сведениям органов административного надзора, такой образ жизни, при котором они могут стать источником массового распространения болезней». Это постановление в дальнейшем также начало использоваться для преследования проституток.

Государственные организации широко привлекали общественность, велась широкая социально-просветительная работа, шел процесс формирования общественного мнения, резко осуждающего занятие проституцией. Для беспризорных девочек-проституток и безработных женщин создавались специальные учреждения, в которых за короткий срок они получали рабочую специальность и трудоустройство.

Была создана сеть лечебно-трудовых профилакториев для женщин, больных венерическими болезнями. Два самых крупных из них были открыты в Загорске и близ Ленинграда. Помимо создания специальных учреждений, направленных на изоляцию и принудительное лечение проституток, государство совершенствовало законодательную основу борьбы с проституцией: преследовались притоносодержатель- ство и пособничество проституции.

В 1926 г. был принят новый Кодекс законов о браке и семье, направленный на укрепление семьи и обеспечение детей алиментами в случае развода родителей. Данное мероприятия было существенным шагом, защищавшим материнство и детство.

Во второй половине 1920-х гг. в системе борьбы с проституцией явно наметился крен в сторону репрессивных мер. На первых порах это выразилось исключительно организационно: Народному комиссариату здравоохранения подчинили Наркомат социального обеспечения. В работе этого учреждения в рассматриваемый период преобладало стремление к административным методам борьбы с социальными отклонениями.

В 1928 г. высшей партийной элитой СССР был дан ход громким скандальным делам с участием местных партийных функционеров, «запятнавших» себя участием в пьяных оргиях, насилием над женщинами.

Разрешение печатать данные нелицеприятные для правящей партии материалы в центральной партийной газете являлось свидетельством, как осложнения внутрипартийной борьбы, так и стремления сталинского руководящего ядра заявить о необходимости решительного размежевания с отдельными представителями морально разложившейся партийно-хозяйственной номенклатуры. [89]

В целом в самом конце 1920-х гг. наблюдается свертывание системы социальной реабилитации женщин, занимавшихся проституцией, ее место занимает репрессивная политика по отношению к ним. В связи с этим репрессивная деятельность органов внутренних дел усиливалась.

Формально основанием для этого явилось постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 29 июля 1929 г. «О мерах по борьбе с проституцией». [90]

Женщин, согласно весьма расплывчатой формулировке постановления, «стоявших на грани проституции», административные органы теперь почти на законных основаниях отлавливали в ночлежках, на барахолках, на вокзалах, в ресторанах.

Появились даже своеобразные «секретные агенты», специализировавшиеся именно на выявлении особ, занимавшихся сексуальной коммерцией.

В постановлении ВЦИК и СНК РСФСР от 29 июля 1929 г. «О мерах по борьбе с проституцией» содержалась довольно обширная программа социально-реабилитационных мероприятий.

Провозглашались «усиление охраны труда женщин, создание условий для получения ими квалификации, обеспечения работой» и т.п., но главный смысл документа сводился к следующему: «приступить в 1929-1930 году к организации учреждения трудового перевоспитания для здоровых женщин, вовлеченных в проституцию или состоящих на грани таковой (трудовые колонии, мастерские, производственные мастерские и пр.), в соответствии с пятилетним планом развития народного хозяйства и издать положение о деятельности указанных учреждений». [91]

Следует сказать, что широкомасштабный план борьбы с социальными аномалиями появился еще в 1929 г., когда авторитарные методы управления возобладали во всех сферах жизни общества. Он вошел специальным разделом в первый пятилетний план развития народного хозяйства на 1928/29-1932/33 годы.

Борьба с проституцией предусматривала организацию системы различных учреждений в соответствии с разными категориями «женщин легкого поведения». За 5 лет предполагалось создать 600 мест в распределителях, 5 тыс. мест в домах временного пребывания, 9 тыс. - в трудовых общежитиях сельскохозяйственного и ремесленного типа, 3 тыс. - в 50 трудовых профилакториях при вендиспансерах и пр. (в официально опубликованном документе не упоминались 10 специальных колоний, или лагерей, для «злостных» проституток). Расходы на их организацию - 23,5 млн. рублей - власти предполагали частично покрыть за счет ассигнований государства, отчислений из местного бюджета, а также через добровольные сборы и доходы от зрелищных мероприятий. Предусматривалась и самоокупаемость воспитательных учреждений, мастерских, колоний, что на практике оказалось утопией.

С конца 1920-х гг. в отношении к проституции как классовочуждому явлению наступил окончательный перелом, на пользователей же услугами проституток стал навешиваться ярлык «контрреволюционера» со всеми вытекающими из этого последствиями. Достаточно красноречиво по этому поводу писал известный в то время публицист и социолог Д.И. Ласс: «Надо вскрывать лицемеров, которые под прикрытием громких революционных фраз совершают контрреволюционные поступки, прибегая к услугам проституции». [92]

Эта установка надолго парализовала ментальность советских людей, которым активно внушалась мысль о том, что любые формы девиантности, в том числе и контакты с проститутками, свойственны лишь неполноценным в классовом отношении людям.

К началу 1930-х гг. постепенно массовая проституция исчезла с улиц городов. В условиях жесткого авторитарного режима она была загнана в подполье, однако ее наиболее яркие и вопиющие негативные социально-гигиенические последствия благодаря усилиям со стороны государственных и общественных организаций были в основном ликвидированы.

И все же социалистическое государство по-прежнему избегало прояснения своей правовой позиции в отношении института проституции, карая за занятие ею с помощью косвенно касающихся публичных женщин юридических актов. На уровне же общественного сознания идея насильственного репрессивного искоренения института продажной любви поддерживалась.

С начала 1930-х гг. в СССР стали преобладать репрессивные меры борьбы с проституцией. Произошло и ужесточение правового воздействия на институт продажной любви. По характеру опасности с этим преступлением, по мнению законодателя, сближались и другие: понуждение несовершеннолетних к занятию нищенством, проституцией и спекуляцией или вовлечение их в совершение преступлений и распространение порнографических предметов - деяния, развращающим образом действующие, прежде всего, на подростков.

Некоторые из указанных деяний, наказуемость которых специально была определена законодательством 1935-1940 гг., являлись преступными и согласно ранее действовавшим законам, но позднейшие законы изменили характер ответственности и усилили наказуемость.

Так, подстрекательство несовершеннолетних к совершению преступления было лишь формой соучастия в преступлении несовершеннолетнего и каралось в рамках статьи, предусматривающей преступление, подстрекательство к которому было совершено. По закону 7 апреля 1935 г. подстрекательство и привлечение несовершеннолетних к какому бы то ни было преступлению являлось тяжким преступлением, караемым тюремным заключением на срок не ниже 5 лет. Закон 7 апреля 1935 г., кроме того, установил равную кару за понуждение несовершеннолетних к антисоциальным и безнравственным действиям и др.

Известны случаи расстрелов обвиняемых в занятии проституцией по приговору знаменитых «троек». Советское государство долгое время превозносило как одно из идеологических достижений то, что ему удалось изжить проституцию как социальное явление.

В целом, на смену социальной реабилитации проституток, практиковавшейся в первые послереволюционные годы, пришли радикальные репрессивные меры, затрагивающие не только собственно проституток, но и их клиентов. Определенным итогом борьбы государства с проституцией стало уничтожение ее массовых проявлений при сохранении незначительных латентных форм. Официальная доктрина и образ строителя светлого будущего никак не вязались с этим «гнусным пороком царизма». Но это еще не означало абсолютного исчезновения проституции как социального явления из повседневной жизни советского общества.

Не случайно в отдельных документах партийных и государственных органов середины и конца 1930-х гг. встречаются упоминания об отдельных проявлениях проституции, фактах «морального разложения» (так в то время было принято именовать половую нечистоплотность отдельных партийных и государственных функционеров, представителей рабочего класса, интеллигенции).

В то же время все сводить исключительно к репрессивным мерам было бы серьезным упрощением. В 1930-е гг. произошел отказ от революционного прожектерства 1920-х гг. в отношении государства и семьи, как отмирающего патриархального института.

Был предпринят ряд мер социально-экономического, политикоидеологического и правового характера по подъему статуса семьи и института материнства. Ужесточено законодательство о браке, усложнена процедура развода. С 1935 г. родители стали нести юридическую ответственность за правонарушения своих детей младше 14 лет. В 1937 г. вводится почетный титул матери-героини, для женщины, которая родила и воспитала более 7 детей.

И, тем не менее, о существовании проституции даже в условиях жесточайшего политического террора и репрессий, свидетельствует сохранение в уголовном законодательстве страны жестких санкций за этот вид преступлений. В статье 291 проекта УК СССР 1939 г. предлагалось ввести ответственность за сводничество и содержание притонов разврата в виде лишения свободы на срок до 10 лет с конфискацией имущества или ссылкой на тот же срок с конфискацией имущества. [93]

Нэповская Россия столкнулась с серьезным ростом самоубийств. Если в царской России, по терминологии большевиков «тюрьме народов», совершалось 3 самоубийства на 100 тысяч населения, то в советской России - уже 24 случая на такое же количество жителей. Волна суицида не могла не беспокоить правящую элиту страны. Ситуация усугублялась тем фактом, что данная социальная аномалия в большей степени охватила низовую партийную номенклатуру, военнослужащих РККА (приложения 13, 14).

Отечественный специалист, исследовавший специфику «коммунистического суицида» в 1920-е гг., В.С. Тяжельникова замечает следующие особенности. «Самостоятельным вопросом была политическая оценка самоубийств, формирование официальной версии причин суицидального поступка. С одной стороны, суицид вполне вписывался в идею коммунистической жертвенности, борьбы, невзирая на средства, которые, будут оправданы благой целью. С другой стороны, для правящей партии, насаждавшей свою гегемонию всеохватно, коммунистический суицид был крайне опасен, потому что показывал отсутствие единства внутри нее. Применительно же к рядовым гражданам он настораживал, поскольку был проявлением самостоятельности личности в решении собственной судьбы, а самостоятельность вообще, и такая крайняя ее форма в особенности, не входила в планы коммунистического руководства. Кроме того, самоубийства в целом, без анализа мотивов, являются симптомом общественного неблагополучия, о котором не могло быть и речи в стране, строящей социализм».

И далее: «Оценив глубину и опасность кризиса в партии, они верно заметили, что он в значительной мере усугублялся «бытовым» фактором. Такой анализ позволил им правильно выработать новые отношения с партийной номенклатурой, которая с конца 20-х гг. формируется уже на уровне уезда и губернии. Эти отношения включали разные формы «спецобслуживания» - медицинского, продовольственного, материального, жилищного и т.п. Анализ ситуации привел, вероятно, их прямо и косвенно к выводу, что социальная основа коммунистической власти серьезно больна и физически, и нравственно. Поэтому надо было лечить эту основу или заменить ее на более здоровую. Это сделает Сталин, оперевшись на новое поколение коммунистов...». [94]

В условиях зарождавшегося тоталитарного режима добровольный уход из жизни постепенно начал рассматриваться как акт своеобразного социального протеста, несогласия с теми или иными условиями окружающей действительности. Постепенно государство начинает формировать крайне негативное отношение не только к факту суицида, но к самоубийце. Причем за словами следовали и конкретные действия: создание атмосферы отчуждения вокруг родственников самоубийцы, проявление социальной дискриминации и т.д.

И, тем не менее, не смотря на всеохватывающий социальный контроль, который начал свое наступление после свертывания нэпа, не положил, да и не мог положить конец фактам добровольного ухода из жизни. Единственно, что было принципиально новым - факты самоубийств были плотно закрыты для печати.

Среди обнаруженных архивных документов встречается достаточное количество фактов самоубийств школьников и учителей. Очевидно, специфика 1930-х гг. заключалась в чрезвычайных физических и моральных перегрузках, крайних формах вмешательства общества и государства в человеческую личность, в возрастании чувства безысходности, в искусственном утрировании значимости многих идеологических проблем.

Впрочем, каждый случай имел свою основу, свои причины, о которых, возможно, мы никогда не узнаем. В официальных документах указывалось чаще всего официальные же, то есть более удобные, причины. «20 ноября 1937 г. в 313 школе повесился ученик 6 класса пионер Васильцев, - говорилось в одной из докладных записок о состоянии московских школ, направленной 28 ноября 1937 г. в ЦК ВКП (б). - Причина - он был выгнан из класса преподавателем черчения, а так как дома бытовая обстановка тяжелая (рос без отца, семья материально нуждалась) и боясь неприятностей дома, он покончил с собой. 25 ноября повесился у себя на квартире ученик 525 школы пионер 4 класса Кирсанов». [95]

Случайно ли то, что учителя, измотанные физически до крайности, а еще больше измотанные непосильным грузом психологической ответственности, подчас полуголодные решались на самоубийства? Об одном из таких случаев в Омской области сообщалось в докладной записке на имя Сталина, Андреева и Косарева от 31 июля 1935 г.: 8 мая сего года в Сединском сельсовете Ново-Заимского района покончил свою жизнь самоубийством комсомолец Воробьев - учитель местной школы 1 ступени. В предсмертной записке, которую оставил Воробьев, он писал, что недоволен местной Советской властью, так как он материально не обеспечен. Расследовавшие самоубийство сотрудники органов провели вскрытие тела на предмет подтверждения факта плохого материального обеспечения Воробьева.

Результат этого факта был зафиксирован: «При вскрытии тела Воробьева пища в желудке не была обнаружена. Следствием также установлено, что Воробьев жил в очень скверных материальных условиях, местным учителям зарплата иногда не выдавалась по нескольку месяцев». [96]

В целом, проанализированные в настоящей главе проблемы позволяют сделать следующие выводы.

На протяжении всего периода существования нэпа произошла эволюция нормативно-правового регулирования социальнодеструктивных явлений. С начала 1920-х гг. произошел отказ от методов

«военного коммунизма» и поворот к праву. Однако идеологические установки большевистского режима сразу же наложили свой отпечаток на законодательство. Не смотря на свой ограниченно-либеральный дух, законы были отчетливо выдержаны в классовом плане.

Данная сугубо политизированная установка, логичная с точки зрения большевиков, не могла не сказаться пагубно на состоянии правопорядка в стране. Освобождая от уголовной ответственности «близкие» пролетарские элементы и, напротив, сурово наказывая за те же самые деяния другие социальные слои населения, власть создавала атмосферу социально-политического и правового неравноправия в российском обществе.

Очень скоро для правящего политического режима стало ясно - надежда на рабочий класс как основного носителя пролетарской идеологии, социалистической нравственности и строителя нового общества не оправдались. Подавляющее большинство правонарушителей, потребителей алкоголя, пользователей услуг проституток оказались отнюдь не представителями свергнутых классов, а, напротив - представителями социально опекаемого рабочего класса.

Неспособность справиться с валом уличной преступности, коррупции, массовым самогоноварением, увеличивающейся индустрией продажной любви заставили власти отказаться от хотя и половинчатых, но все же демократических реформаторских начинаний первой половины существования нэпа. Со второй половины 1920-х все сильнее стало ощущаться приближение «великого перелома» во всех сферах жизнедеятельности российского общества. Был взят курс на решительное преодоление негативных социальных явлений.

Однако ужесточение репрессий в отношении уголовных элементов не означала ликвидации преступности как явления. Секретные милицейские сводки свидетельствовали, что уголовная преступность и в конце 1930-х гг. доставляла обыкновенному советскому гражданину не меньше неприятностей, чем в годы нэпа. И, тем не менее, из городских газет исчезли рубрики с криминальной хроникой, были закрыты популярные журналы «Суд идет», «Рабочий суд» и др. Факты преступлений, даже самое заурядное хулиганство, стали скрываться от общественности в целях поддержания иллюзии о могуществе советской системы, способной в отличие от буржуазной, легко справиться с уголовниками.

Однако ни к началу 1930-х гг. ни в последующем с таким очень распространенным видов преступлений как хулиганство не было покончено.

Косвенным, но довольно убедительным доказательством, подтверждающим рост числа преступлений, связанных с нарушением общественного порядка, является принятие в августе 1940 г. закона об усилении борьбы с хулиганством. Он сопровождался специальным указанием НКЮ, в котором предписывалось усилить репрессивные меры в отношении хулиганов- «дезорганизаторов социалистического общества». Исполняя данное предписание, органами внутренних дел были специально созданы дежурные камеры, занимавшиеся специально делами о хулиганстве. Правда, рассматривались они не в судебном порядке, и поэтому неизвестно, сколько преступлений было квалифицировано по 58-й статье, а, сколько по 74-й, непосредственно касающейся хулиганства.

Бесспорным является одно - данный вид преступлений не исчез, впрочем, как и другие. Придание же им остро политического характера говорило о том, что советское государство оказалось не в силах справиться с обывательским страхом перед криминальной средой обычными способами. Именно поэтому в сознание населения активно внедрялась мысль о том, что политическое преступление значительно опаснее для советского гражданина, чем посягательство на его индивидуальную жизнь, здоровье и покой.

В деятельности судебно-карательных органов как бы были сведены воедино все процессуальные беззакония известные прошлой истории (юрисдикция подозрительности, пыточное следствие, безапелляционность приговоров). Кампании арестов следовали одна за другой и обеспечивали режим тотальной терроризации. Быстро росла численность заключенных. В 1930 г. она составила 179 тыс., в 1931 г. - 212, в 1932 г.- 268,7, в 1933 г.- 334,3, в 1934 г.- 510,3 тыс. (данные на 1 января каждого года). [97]

С начала 1930-х гг. произошел окончательный отказ советского государства от вполне гуманных мер по противодействию проституции. С этого момента продажные женщины стали причисляться к «идейно чуждым элементам» со всеми вытекающими из этого последствиями. С начала 1930-х гг. также из средств массовой информации, из научной печати стали исчезать публикации о данной социальной аномалии. Обществу активно стал преподноситься тезис об еще одном завоевании социализма - ликвидации проституции. Безусловно, тоталитарный режим смог подавить данную общественную патологию, но он не уничтожил ее окончательно, а загнал глубоко в подполье.

Суицидальная активность в годы нэпа свидетельствовала о серьезной социальной аномии, глубоко проникшей в структуру российского общества. Самоубийства в советской России являются интегральным показателем глубокой дезинтеграции общества в 1920-е гг. Примечательно, что власть серьезно стало беспокоить нарастание самоубийств среди низовых партийно-хозяйственных работников и военнослужащих РККА. От мер по социальной профилактики самоубийств до жесткого государственного преследования семей самоубиц - траектория мероприятий правящего режима в 1920-1930-е гг. по ограничению данной общественной аномалии.

В 1929 г. вышел последний сборник ЦСУ «Самоубийства в СССР в 1925 и 1926 гг.». На этом и прекратилась публикация каких бы то ни было работ в стране по динамике и причинности самоубийств. Статья М.Н. Гернета 1933 г. «Рост самоубийств в капиталистических странах» говорит сама за себя: отныне на несколько десятилетий тематика девиантного поведения могла рассматриваться исключительно в отношении капиталистических стран, причем исключительно в идеологическом плане.

И, тем не менее, тоталитарный режим все равно оказался не в состоянии покончить ни с убийствами, грабежами, изнасилованиями, ни с менее тяжкими преступлениями - кражами, хулиганством, мошенничеством и др. Социальные аномалии в условиях зарождающегося тоталитарного режима из сферы легального существования переходили в глубоко латентные формы.