Социально-экономическая и политическая среда воспроизводства девиантности в 1920-е гг.

Переход к новой экономической политике в России в начале 1921 г. знаменовал собой принципиально новый этап в жизни советского государства и общества. Политика «военного коммунизма», вызванная к жизни условиями жесточайшего противостояния на фронтах гражданской войны и борьбы с интервенцией, оказалась исчерпанной к завершению боевых действий и победы большевиков. Массовые крестьянские выступления в различных регионах страны, Кронштадский мятеж свидетельствовали о губительности продолжения политики «военного коммунизма». В марте 1921 г. правящая партия большевиков приняла решение о необходимости скорейшего перехода к новому экономическому курсу. Официально нэп был введен в 1921 г. Однако на X съезде РКП(б) об этом говорилось очень мало. Только в мае 1921 г. на партконференции появляются термины «нэп» и «нэпманы».

Последствия введения нэпа оказались достаточно противоречивыми. Жизнь крупных городов в 1920-е гг. характеризовалась серьезным усложнением социальных процессов, связанных с дифференциацией населения по уровню доходов, возникновением как слоя состоятельных людей - «новая нэповская буржуазия» («совбуры»), так и значительного социального дна - деклассированные элементы, проститутки, беспризорники, безработные, преступные группы. Высшие партийные органы на протяжении всего периода существования новой экономической политики были серьезно обеспокоены серьезной криминализацией общества, широким распространением различных форм социальных отклонений, значительным ростом антисоветских настроений среди различных слоев населения.

Возникновению значительных социальных проблем советского общества в период нэпа способствовало бурное развитие частного предпринимательства, масштабный и неконтролируемый рост городского населения за счет притока из деревень, сохранение большого количества беспризорников, утрата моральных ориентиров тех, кто еще вчера боролся против частной собственности, «буржуев и эксплуататоров», всего того, что в начале 1920-х гг. было разрешено и восстановлено, значительная эрозия партийно-государственного аппарата.

Несмотря на небольшой срок существования новой экономической политики, социальные аномалии как явления прочно вошли в жизнь советского обывателя 1920-х гг. Частная переписка значительного количества горожан, датируемая 1924-1925 гг. свидетельствовала, что их пугала безработица, вызывала недовольство крайне низкая заработная плата, неспособность властей справиться с растущей уличной преступностью. Об этом свидетельствуют документы Отдела политического контроля ВЧК, созданного в августе 1920 г. для осуществления почтово-телеграфного контроля (фактически - для перлюстрации частной корреспонденции). К концу 1924 г. объемы перлюстрации достигли 5 млн. писем и 8 млн. телеграмм. [55]

Для возникновения серьезных общественных отклонений в период существования новой экономической политики в России существовали причины как объективного, так и субъективного характера.

Хозяйственная разруха как объективная основа воспроизводства социальных отклонений на начальном этапе нэпа.

Переход к нэпу был объективно необходим и стратегически важен. В то же время последствия перехода к новому экономическому курсу оказались довольно противоречивыми.

Разрушение материального богатства страны и уничтожение ее человеческого потенциала продолжалось до конца 1920 г., а на Дальнем Востоке до осени 1922 г., т.е. 6,5-8 лет.

Ситуация с производством важнейших видов промышленной продукции оказалась близкой к катастрофе. По данным переписи 1920 г., в РСФСР бездействовало 48 338 промышленных предприятий из 332 223. [56]

Производство крупной промышленности по сравнению с 1913 г. упало в 7 раз. По размерам добычи угля и нефти Россия была отброшена к концу XIX столетия, в 20 раз сократился выпуск тканей, в 12- сахара, в 3,5 раза добыча соли. ВСНХ в своем отчете IX съезду Советов приводил следующие данные о состоянии промышленности в 1920 г. в сравнении с 1913 г. (данные приводятся выборочно, по отдельным отраслям промышленности) (табл. 2.1). [57]

В 1920 г. многие отрасли промышленного производства находились на тонкой грани жизни и самоуничтожения. Добыча медной руды составила 0,3% довоенного уровня, машиностроение находилось в руинах.

К 1917 г. валовой сбор главных зерновых культур снизился по сравнению со средним довоенным уровнем (около 500 млн. пудов), т.е. на 13%; в 1920 г. он упал по сравнению с 1917 г. на 1200 млн. пудов, т.е. на 36,4%, а в 1921 г. - еще на 400 млн. пудов.

Политика «военного коммунизма» привела к исчерпанию ресурсов российского села. Единоличные хозяйства как основные поставщики сельскохозяйственной продукции для потребления населением страны были поставлены в условия полного отсутствия материальных стимулов для расширенного воспроизводства. Еще дореволюционный исследователь причин преступности Е.Н. Тарновский в своей статье «Влияние хлебных цен и неурожаев на движение преступности против собственности в России» (1898 г.) аргументировано доказал, что фазы роста уголовной преступности в стране совпадают периодами неурожаев. [58]

Состояние советской промышленности в 1920 г.

Таблица 2.7

Западные исследователь Н. Вейсман также придерживается точки зрения, что в переходные периоды значительно возрастает криминогенный потенциал российского общества. [59]

Статистика преступности в советской России в первой половине 1920-х гг., и особенно на территориях, охваченных последствиями природных катаклизм и голода, свидетельствует о неуклонном росте преступности. [60]

Тяжелейшее экономическое положение и угроза политической катастрофы вынудили советское правительство пойти на серьезные стратегические изменения. Нэп в экономике означал возврат к свободе торговли и товарно-денежных отношений, неизбежное возрождение социальных групп собственников, а, значит, и объективное следствие - возникновение имущих и неимущих слоев населения, допущение в страну иностранный капитал на правах концессии.

Новый экономический курс объективно способствовал возникновению в стране не совсем социалистических отношений, будь то сфера частного производства или повседневная жизнь значительных социальных слоев населения. В то же время власть постоянно подчеркивала о сохранение командных высот в экономике за пролетарским государством. Данная идеологическая установка и политическая линия способствовали серьезной гипертрофации экономики и социальной сферы государства.

Деградация социальной структуры как база воспроизводства социальных аномалий.

Население страны в 1917-1921 гг. сократилось в беспрецедентных масштабах. Осенью 1917 г. население России составило 147.644,3 тыс., а на начало 1922 г. - 134.903,1 тыс. человек (по сопоставимой территории). Убыль населения, таким образом, составила около 13 млн. человек. Это, по меньшей мере, в шесть раз превышало потери в годы первой мировой войны. Предреволюционный уровень был достигнут только к 1926 г. (согласно переписи населения от 17 декабря 1926 г.). [61]

Еще в начале XX в. Россия отличалась от развитых европейских стран достаточно высоким уровнем смертности. Так, в 1913 г. из 1000 человек умирало 29. С конца 1914 г. этот показатель стремительно рос, а в 1918-1922 гг. достиг фактически астрономических величин: 40 и более человек на тысячу.

За годы социальных потрясений: февральской, октябрьской революций, гражданской войны произошли серьезные изменения в социально-классовой структуре населения России. Были ликвидированы сословия, нанесен мощный удар по религии в целом и духовенству в частности, практически уничтожены представители предпринимательских слоев населения.

Необычайных масштабов достигла эмиграция. Российская эмиграция времен Гражданской войны и первых послевоенных лет включала в себя остатки белых войск и гражданских беженцев, представителей дворянства и бюрократии, предпринимателей и творческой интеллигенции, самостоятельно покинувших Россию или высланных по решению большевистского правительства.

Точную численность первой волны эмиграции установить довольно сложно: слишком сильно разнятся цифры всевозможных учреждений и организаций, слишком много беженцев не было учтено при оставлении ими страны, слишком часты были приписки, которыми грешили русские организации, стремившиеся получить материальную помощь в как можно большем объеме.

Первую попытку подсчитать общую численность эмигрантов из России предпринял в ноябре 1920 г., еще до эвакуации Русской армии из Крыма, Американский Красный Крест. Основываясь на приблизительных данных различных беженских организаций, он определил ее почти в 2 млн. Еще примерно 130 тыс. военных и гражданских беженцев врангелевской эвакуации довели эту цифру почти до 2 млн. 100 тыс.

По данным Лиги Наций, опубликованным в сентябре 1926 г., после Октябрьского переворота 1917 г. Россию покинуло 1 млн. 160 тыс. человек.

Национальный, половозрастной и социальный состав эмигрантов отчасти характеризует информация, собранная в Варне в 1922 г. путем опроса почти 3,5 тыс. человек. Уезжали преимущественно русские (95,2%), мужчины (73,3%), среднего возраста - от 17 до 55 лет (85,5%), с высшим образованием - (54,2%). [62]

Эмиграция привела к утрате советской Россией тысяч дипломированных специалистов в различных отраслях знаний, сотен ученых и деятелей культуры, которые в последующем будут плодотворно трудиться на Западе. [63]

Вместе с эмиграцией проходил процесс и реэмиграции. 3 ноября 1921 г. ВЦИК РСФСР принял декрет об амнистии военнослужащих белой армии, им была дана возможность вернуться в советскую Россию. Свыше 120 тыс. беженцев воспользовались ею, в подавляющем большинстве - солдаты и казаки.

Этому способствовали, во-первых, разочарование в Белом движении и его вождях, во-вторых, тяготы жизни в лагерях и еще более горькая и унизительная жизнь неимущих гражданских беженцев в Константинополе (отсутствие работы, жилья и пропитания), в-третьих, ослабление страха перед большевиками, в-четвертых, политика командования Антанты, которое видело в Русской армии опасную силу и сокращением ее содержания стремилось ускорить процесс перевода ее чинов на положение гражданских беженцев. Некоторую роль сыграл и такой фактор: после Первой мировой войны в Россию возвращались, главным образом из Америки, трудовые и религиозные эмигранты (духоборы и молокане).

В годы Первой мировой войны (1914-1918 гг.) были нарушены естественно сложившиеся прежние миграционные процессы: отход крестьян на заработки, переселения за Урал. В стране начались перемещения воинских контингентов (в действующей армии насчитывалось до 16 млн. чел.), беженцев (около 10 млн. чел.) и иностранных военнопленных (до 2,2 млн. чел.).

Развал промышленности и голод в городах вынудил около 1 млн. рабочих уйти в деревню. Крестьяне губерний, пораженных голодом, в свою очередь, также оставляли насиженные места в поисках возможности пропитания. В 1921-1922 гг. официально насчитывалось около 1,5 млн. беженцев.

В 1920 г. голод и эпидемии охватили территории губерний центрального промышленного района. В 1921-1922 гг. под угрозой вымирания оказалось 45 млн. человек из поволжских и украинских губерний.

Потери убитыми, ранеными и умершими от болезней составили в первую мировую войну 1,8 млн. человек. На фронтах гражданской войны аналогичные потери с обеих сторон достигли около 2,5 млн. человек. Красный и белый террор, голод и эпидемии унесли еще больше жизней мирного населения. Гигантских размеров приобрела эмиграция.

В целом, социально-политические и экономические катастрофы 1914-1920 гг. способствовали серьезной маргинализации населения страны, подрыву устоявшихся социальных микроструктур общества, разрастанию люмпенизированных слоев населения.

Гипертофированное развитие частного предпринимательства и ограничительная политика государства как факторы криминализации общества.

X съезд РКП(б), вынужденный принять новую экономическую политику, дал определенную свободу экономической деятельности предприятиям и частным лицам. Только с октября по декабрь 1921 г. частниками было выбрано 185 тыс. патентов, в первом полугодии 1922 г. - около 450 тыс. и во втором полугодии - 522 тыс. патентов. [64]

В первой половине 1920-х гг. частный капитал занял довольно прочные позиции в торговле. Так, в деревенской розничной торговле частный капитал составлял 83%, тогда как кооперативный - 10, а государственный - 7%. В городах частный капитал получил меньше распространения, хотя оперировал там несравненно большими суммами. В целом по стране он составлял в оптово-розничной торговле 50,4%. [65]

Если к началу нэпа капиталистические элементы располагали капиталами в сумме 300-350 млн. руб. золотом, то 1922-1923 г. их размеры возросли до 600 млн. руб., причем чистая прибыль торговцев составила 200-300 млн. руб. [66]

Частникам принадлежало в 1923 г. 342,7 тыс. торговых заведений, в то время как кооперации - 22,6 тыс., а государству - лишь

9,3 тыс. Но такое положение складывалось только в розничной торговле, где на долю частников приходилось около 75% оборота, а в сельской местности - свыше 80%. Частные торговцы практически полностью снабжали промышленными товарами многие сельские районы, где еще не существовало ни государственной, ни кооперативной торговой сети.

В оптовой же торговле доля частника не превышала 30%. Поэтому никакой реальной угрозы экономической власти большевиков частный торговый капитал создать не мог.

В то же время, объективные реалии нэпа способствовали легализации теневого капитала, нажитого в годы гражданской войны и военного коммунизма, развитию криминального профессионализма в экономике, появлению новой разновидности профессионального преступника в хозяйственной сфере

Природа происхождения крупных частных капиталов сразу же после окончания гражданской войны и периода «военного коммунизма» за редким исключением носила характер, если не совсем криминальный, то полукриминальный. Безусловно, основным источником обогащения в годы, предшествующие введения нэпа являлась коррупция, спекуляция, мешочничество, кражи, грабежи, различного рода махинации с товарными ценностями. [67]

О мешочничестве как одной из разновидностей первоначального накопления будущих нэповских капиталом Ю. Латов пишет следующее. «Начавшись как деятельность авантюристов-одиночек, неформальное мешочничество быстро «обросло» инфраструктурой в виде стабильных полулегальных рынков (типа московской Сухаревки), подпольных бирж, производства специальных лодок и чемоданов с двойным дном, системы нелегального кредитования и т.д. Именно мешочники стали той едва ли не единственной социальной группой, которая выиграла от политики «военного коммунизма», накопив первоначальный капитал для легального бизнеса в период нэпа. Ликвидировав предпринимательский класс дореволюционной России, большевики, сами того не желая, создали новых предпринимателей, гораздо менее обремененных традициями «честного бизнеса». [68]

Мешочничество в годы гражданской войны наиболее удачливым принесло огромную прибыль. Так, в 1918 г. в Европейской России пуд зерна или муки стоил 150-200 руб., за Уралом в городах - 15-20, а в деревнях всего 6-7 руб.

Безусловно, «нечистота» происхождения первоначальных нэповских капиталов не могла не породить у значительной части советского общества негативное отношение к нэпману. Подкрепляемая официальным идеологическим неприятием частника со стороны партийных и государственных органов данная установка просуществовала в массовом сознании практически весь период нэпа.

Численность нэпманов зависела главным образом от государственной политики в области предпринимательства. Снятие государством запрета с предпринимательской деятельности в 1921 г. привело к росту этой социальной группы. Стабильное увеличение численности нэпманов продолжалось до второй половины 1924 г.

В связи с тем, что с конца 1923 г. началась первая компания по вытеснению частного капитала из экономики, число предпринимателей снизилось.

В конце ноября 1923 г. ОГПУ начало операции по административной высылке из Москвы, а затем и из других крупных городов, спекулянтов, контрабандистов, валютчиков и других «социально опасных элементов». В феврале 1924 г. более тысячи нэпманов были обвинены в спекуляции и сосланы из Москвы на север. В целом 1924 г. стал периодом новой «красногвардейской атаки на капитал». Закрытие около 300 тысяч частных предприятий и усиление репрессивных мер по отношению к частнику, которое Ю. Ларин квалифицировал как «сравнительно бессистемное наступление на частную торговлю, т.е. рассыпным фронтом», обозреватели иностранных газет назвали «годом второй революции». [69]

В 1925 г. государственная политика вновь изменилась. Наступление на частников временно прекратилось.

Начавшийся промышленный подъем вызвал у ряда большевистских руководителей уверенность в том, что советская власть сможет развивать экономику, не прибегая к услугам частников. Государство активно поддерживало профсоюзы в их противостоянии с работодателями, облагало частные предприятия повышенными налогами, решительно ограничивало деятельность посредников, снабжавших предпринимателей сырьем. В результате с середины 1920-х гг. частное промышленное производство, и без того не слишком значительное, стало сокращаться.

В 1924 г. был принят целый ряд партийных решений, направленных на вытеснение частной торговли. На нее распространялось нормирование цен на товары первой необходимости; резко ограничивалось кредитование частных заведений; государственным учреждениям запрещалось пользоваться услугами частных посредников; торговцев, «вздувающих цены», подвергали уголовному преследованию. Только из Москвы ГПУ выслало несколько сот нэпманов.

Профсоюзы организовывали бойкот частных магазинов, требуя снижения цен. В результате удельный вес частной оптовой торговли сократился в 1924 г. до 18-20%, а общий объем оптового торгового оборота в стране упал почти на 16%. В 1925 г. частные торговцы обеспечили лишь 8%, а в 1926 г. - 7% оптового оборота.

В розничном обороте доля частников в 1925 г. сократилась до 43% и продолжала падать. Для потребителей это обернулось исчезновением товаров с прилавков и очередями у магазинов. Так, в Москве началась «хлебная паника», вызванная прекращением поставок муки частным пекарням, снабжавшим город хлебом на 70%.

К концу 1920-х гг. политическая линия на восстановление предпринимательства в стране была полностью изменена на уничтожение данного социального слоя как социально-хозяйственной общности. Уже на XV съезде партии 1927 г. наметилась генеральная линия на его истребление. В своем докладе И.В. Сталин наметил тотальное наступление на кулака, нэпмана, а также духовенство, которых, по его мнению, только подавили, но не ликвидировали.

Переход российского национального хозяйства к ограниченным рыночным отношениям, объективные качественные изменения, происшедшие в сфере хозяйствования в результате рыночных преобразований, обусловили возможность появления в российском обществе новых экономических правонарушений и возникновение целого массива экономических преступлений, объединенных в границах преступной экономической деятельности и предпринимательства. По критериям исторической хронологии в России, по существу, произошел почти мгновенный прыжок в стихию ранее не известных экономических преступлений рыночного типа, принципиально изменивший криминогенную ситуацию в стране. К такому повороту событий не были готовы ни власти, ни правоохранительные органы, ни субъекты хозяйствования, ни сами граждане, ставшие первой жертвой массированных и широкомасштабных преступных афер в сфере зарождающейся и во многом стихийной рыночной экономики.

Уже само существование значительной прослойки частных предпринимателей порождало многочисленные экономические, социальные и политические проблемы: воздействие на цены и на уровень жизни населения, порождение бюрократизма и коррумпированности госаппарата, срыв контроля и планирования и т.д. Обстановка нэпа, образ жизни «новой советской буржуазии» не мог не воздействовать на стиль работы руководителей и чиновников, не мог не стимулировать их склонность к взяточничеству и казнокрадству. Слова «растрата» и «взятка» в 1920-е гг. были у всех на слуху.

Обеспечение адекватных мер защиты экономики от преступных посягательств в новых условиях хозяйственной деятельности страны требовали уголовно-правовой реформы в России. Сложность состояла в том, что данные о криминальной ситуации были недостаточны. Это осложняло прогноз развития ситуации в связи с неизбежным изменением самого характера экономической преступности. По этой причине некоторые исследователи напрямую связали экономическую преступность с рыночными экономическими отношениями.

В первые годы Советской власти на преступность в стране большое влияние оказывали три группы явлений: [70]

• 1. Меры, направленные на устранение основных социальных явлений, порождающих преступность в условиях эксплуататорского строя: национализация фабрик, заводов, банков, транспорта; установление рабочего контроля над производством; борьба со спекуляцией и взяточничеством; справедливое распределение продуктов, жилья, товаров промышленного производства и т.д.
• 2. Воздействие некоторых устойчивых негативных явлений, оставшихся от старого общества: отсутствие привычки к организованности и сознательной дисциплине, элементы анархии и социального разложения, мещанство, алкоголизм.
• 3. Появление новой формы преступной деятельности - контрреволюционные преступления, направленные против основ советского строя.

Нэп еще только набирал обороты, как в советской печати началась массированная кампания по дискредитации частного капитала. Большевистские газеты того времени были полны «разоблачений» о «враждебной деятельности» буржуазных специалистов, руководителей появившихся частных предприятий.

Уже летом 1921 г. официальный печатный орган большевиков газета «Правда» писала о разгромленной так называемой «Петроградской боевой организации», которая занимались экономическим шпионажем. Профессор М.М. Тихвинский, работал управляющим лабораторным отделом главного нефтяного комитета ВСНХ, передавал информацию о положении в нефтяной промышленности Советской России за границу: им был отправлен «Доклад о бакинской нефти», в Стокгольм Нобелю. А профессор В.Н. Таганцов вместе с бывшим князем Шаховским, как отмечалось в докладе ВЧК летом 1921 г., организовали в Петрограде и Москве ряд банковых подпольных контор для реализации ценностей за границей и внутри страны. [71]

В другой статье официального органа ЦК РКП(б) сообщалось, что бывшие заправилы Петроградского завода «Треугольник» пытались создать атмосферу экономической безнадежности вокруг главка ВСНХ - Главрезины и получить это предприятие в концессию. С этой целью группа буржуазных спецов во главе с председателем Главрезины Е.И. Нефедовым, являвшимся техническим директором завода «Треугольник», выполняя указания одного из бывших руководителей «Треугольника», Утемана, находящегося в Гельсингфорсе, сфабриковала экономическую убыточность заводов «Проводник», «Богатырь» и «Каучук», чтобы создать условия для их закрытия. Одновременно они стремились сосредоточить как можно больше сырья и резины на складах «Треугольника», причем без всякого учета со стороны советских органов. Во избежание проверки из Главрезины неоднократно похищались подлинные документы. При обыске квартиры одного из вредителей были обнаружены две копировальные книги, куда заносились все копии донесений старым хозяевам. Последние неизменно имели заголовок: «Нашему правлению в Петрограде...» [72]

Осенью 1922 г. в Москве и Петрограде, как сообщалось в большевистской печати, был раскрыт ряд валютных подпольных контор, так называемых «черных биржевиков». [73]

В связи с этими событиями В.И. Ленин в интервью корреспонденту английской газеты «Обсервер» и «Манчестер Гардиан» М. Фарбману 27 октября 1922 г. подчеркнул: «На самом деле арестованы исключительно деятели так называемой черной биржи, и в руках наших властей имеются данные, устанавливающие связь этих биржеви- ков-валютчиков с некоторыми сотрудниками иностранных миссий в Москве, причем эти данные устанавливают не только продажу платины, золота (слитков), но и организацию контрабандной переправы, этих ценностей за границу». (Курсивом выделено в оригинале - авторы). [74]

В это же самое время, по сообщениям правительственных изданий, была разоблачена деятельность подпольной группы, которая, прикрываясь легальной формой торгового посредничества, захватила торговый аппарат Орехово-Зуевского государственного текстильного треста. С целью извлечения из торговых операций наибольшей прибыли члены группы организовали собственные предприятия - «Русбалт», «Меркурий», «Продтекстиль», «Производсбыт», «Взаимная польза», на которых и скапливались товары треста, приобретаемые накануне повышения цен. О размерах экономических преступлений можно судить уже по тому, что в 1922 г. трестом было продано государственным учреждениям товаров на 1 млрд, руб., тогда как лишь одному торговому обществу «Меркурий» - на 5 млрд. руб. [75]

В ноябре 1922 г. прекратил свое существование т.н. «Черный трест», созданный заведующим Мостабаком А.В. Спиридоновым и директором Второй государственной табачной фабрики Я.И. Черкесом. В то время когда продажа табачных изделий должна была производиться в первую очередь государственным учреждениям и кооперативным организациям, «трест», состоящий из бывших табачных оптовых торговцев, получал 90% продукции табачной фабрики, причем в лучшем ассортименте и с предоставлением 7-10-дневного кредита. При этом для сокрытия торговых оборотов «трест» вел две отчетности. [76]

Практически повсеместно в теневые торговые и посреднические операции оказывались втянутыми представители различных государственных ведомств. Однако практически с самого начала 1920-х гг. сообщения о фактах коррупции советских служащих стали списываться на счет мелкобуржуазных элементов, «просочившихся в государственный аппарат», «замаскированных врагов». Таким образом, коррупция среди советского чиновничества получила, прежде всего, идеологическое объяснение. Однако широкое распространение данного вида преступлений заставляет усомниться в исключительно идейных мотивах бравших взятки чиновников. Так, например, в Петрограде один крупный предприниматель металлоторговец Семен Пляцкий создал в городе снабженческо-сбытовую контору с трехмиллионным годовым оборотом. Как выяснилось в последующем на суде, он был связан более чем с 30 госучреждениями. [77]

Между тем, взяточничество среди государственных служащих периода нэпа являлось специфической формой приспособления к кардинально изменившимся социально-экономическим реалиям общества. Зарплата советских служащих, не входивших в номенклатурные списки, была крайне низкой. Соблазнов же поправить свое материальное положение за счет полулегальных сделок с нэпманами было очень много.

К данному факту необходимо добавить многочисленные реорганизации аппарата государственного управления, которые продолжались весь период существования нэпа, и, безусловно, вносили не только неразбериху, но и порождали стремление отдельных чиновников обезопасить себя на случай внезапного увольнения.

Таким образом, уже в самом начале осуществления нэпа большевистская власть и государственный аппарат были настроены крайне враждебно по отношения к тем хозяйственным и социальным элементам, которые ими же и были разрешены.

ЦК РКП(б) в письме губкомам и обкомам в 1922 г. отмечал: «Рост капиталистических отношений как в городе, так и в деревне, укрепление частной торговли, дифференциация крестьянства и т.д. ставят нас перед лицом опасности усиленного воздействия буржуазной и мелкобуржуазной идеологии на рабочие и крестьянские массы и перед попытками использования этих масс как орудия капиталистической реставрации». [78]

Контрреволюционеры, писал в 1923 г. заведующий Отделом агитации и пропаганды ЦК РКП(б) А.С. Бубнов, считали, «что если не удалось взорвать Советскую власть путем прямого вооруженного удара, не удалось ее взять «взрывом изнутри», то они на почве нэпа, при помощи «новой тактики», используя легальные возможности, возьмут Советскую власть тихой сапой, врастанием во все поры советского государственного аппарата. [79]

К середине 1920-х гг. идеологическое наступление на нэпмана проходило практически по всем направлениям, начиная от выступлений партийных функционеров, и заканчивая молодым советским кинематографом и сатирическими журналами. Сатирические журналы в 1924 г. балансировали на тонкой грани шутки и плохо скрываемых угроз. Заметка «Жестокие нравы» тому пример: «Хватай его! Тащи! - закричали рабочие, сцапав хозяйчика за жабры. Поставим его, подлого, к стенке! И - поставили». Однако ниже текста расположен рисунок, на котором хозяин стоит перед стенгазетой. [80]

Сама же двойственная политика государства в отношении частного предпринимательства как разрешенного властью социально- экономического явления и нэпмана как активного участника квазиры- ночного сектора экономики не могла не породить широкого спектра конфликтности в обществе.

Инициируя социальную дискриминацию нового советского предпринимательства, создавая его враждебный карикатурный образ, власть вольно или невольно создавала ту среду, когда представители нового хозяйственного уклада не ощущали стабильности, уверенности в будущем. Негативная социальная энергия у широких слоев населения, подогреваемая идеологическими кампаниями и мероприятиями партийной номенклатуры, находила свой выход в готовности к «войне» с нэпманом и кулаком. В некоторых регионах пролетарские массы открыто заявляли, что сначала расправится с местной буржуазией, и только затем отправятся сражаться за мировую революцию. [81]

Итак, возникновение новых рыночных отношений открыло простор как легальному предпринимательству, так и широкому спектру нелегальных экономических отношений - спекуляции, контрабанде, уходу от уплаты налогов, теневой экономике, коррупции и т.д.

Безработица как причина социальных отклонений. Реанимация товарно-денежных и возникновение рыночных секторов экономики способствовали возрождению рынка труда с его неизбежным циклическими колебаниям спроса и предложения на рабочую силу, а, следовательно, - и к безработице.

Хотя законодательные акты советского правительства в области труда и занятости населения конца 1920-начала 1921 г. все еще были проникнуты духом «военного коммунизма» и реализацией принципа всеобщей трудовой повинности. В декрете СНК РСФСР от 29 января 1920 г. «О порядке всеобщей трудовой повинности» отмечалось: «...трудовая повинность призвана обеспечить повсеместное и постоянное привлечение к общественно полезному труду лиц, таковым не занимающихся». [82]

Изданный 9 мая 1921 г. декрет СНК РСФСР «О трудовом дезертирстве» еще раз подчеркнул необходимость беспощадной борьбы с любыми проявлениями паразитизма.

Однако неизбежным следствием перехода к новой экономической политике стало возникновение безработицы. Согласно сведениям наркома труда В.В. Шмидта уже в ноябре 1921 г. только в 56 губерниях РСФСР и Украины насчитывалось около 420 тыс. безработных. При этом прогнозировалось увеличение количества безработных в городах за счет притока туда дополнительной рабочей силы из сельской местности. [83]

Рост заработной платы в промышленности на протяжении второй половины 1921 г. - начала 1922 г. способствовал притоку рабочей силы на городской рынок труда. Немаловажную роль в этом сыграл отход крестьян на заработки в городскую местность.

За короткий срок былой дефицит рабочей силы сменился ее избытком. Уже к августу 1921 г. количество вакантных рабочих мест вплотную приблизилось к ищущим работу. К концу осени 1921 г. и первым месяцам зимы 1922 г. началось неуклонное снижение потребности предприятий в дополнительных кадрах. По данным только 52 губернских городов, количество безработных в течение 1922 г. с 160000 человек в начале г. возросло до 641000 человек к концу года. [84]

В таблице 2.2 приводится динамика безработицы в России в первой половине 1920-х гг. [85]

Весьма серьезной проблемой в Москве в период нэпа стала безработица. Количество зарегистрированных безработных в столице составляло на 1 октября 1922 г.- 39,1, 1923 г.- 124,4, 1924 г.- 48,5, 1925 г. - 104,9, 1926 г. - 166,3, 1927 г. - 165, 1928 г. - 242; на 1 марта 1929 г. - 272,8 тыс. человек. [86]

Таблица 2.2

Динамика безработицы в СССР по данным бирж труда и количество безработных членов, состоявших на учете профессиональных союзов

в 1922-1926 гг.

Современники объясняли столь значительный рост безработицы главным образом огромным приростом населения Москвы, темпы которого значительно превосходили довоенные показатели: «Если в пятилетие с 1907 г. по 1913 г. ежегодный прирост населения составлял 3, 5%, то за пятилетие 1924-1929 гг. он удвоился и составляет ежегодно 7,2%. При этом на долю естественного прироста населения падает 20%, а на долю механического прироста - 80% всего прироста». [87]

Таким образом, армия безработных в основном пополнялась за счет притока населения из деревни. В конце 1921 г. было введено социальное страхование от безработицы. Это явилось определенной мерой социальной защиты лиц потерявших работу. Однако практика свидетельствовала, что размеры пособия по безработице не соответствовали реальной стоимости жизни в крупных городах. К тому же задержки с выплатами по безработице стали фактически повсеместным явлением. Делегация британских профсоюзов, побывавшая в Москве в 1924 г., в своем докладе сообщала, что из-за острой нехватки финансов на нужды социального обеспечения только 15-20% безработных получали регулярное пособие. [88]

Да и получение пособия по безработице практически означало нищенское существование. В июне 1923 г. пособие безработным в среднем по стране составляло 45% стоимости бюджетного набора, то есть было равно 4,5 товарного рубля. Это было гораздо ниже установленной черты бедности. [89]

По данным обследования, проведенного в Москве в 1924 г., бюджет семьи, глава которой являлся безработным, был в два раза ниже общего дохода среднестатистической семьи, а уровень ее питания был практически на уровне голодного 1919 г. [90]

Достаточно острой ситуация с безработицей в годы нэпа была не только в центральных районах, но и на окраинах. Результатом кризисного состояния экономики стали упадок городского хозяйства, сокращение населения в отдельных городах Дальнего Востока и появление значительного количества безработных. В Приморье количество безработных к концу 1924 г. составляло 21 044 чел. при наличии 38-ми тыс. занятых в производстве. В Хабаровске весной этого же года насчитывалось свыше 4,5 тыс. безработных, а в Амурской губернии их число с 1720 в ноябре 1922 г. увеличилось до 58000 к весне 1923 г. [91]

Не смотря на значительные усилия государства по сокращению количества безработных, данная проблема с той или иной степенью остроты сохранялась на протяжении всего периода существования нэпа. В то же время признание властью своей неспособности обеспечить полную занятость населения нашло свое воплощение и в законодательстве. Так, принятый в 1922 г. Уголовный кодекс РСФСР не включил в себя нормы, предусматривающие ответственность за ведение паразитического образа жизни. Не знал этого состава преступления и ук РСФСР 1926 г. Таким образом, до конца 1920-х гг. власть не прибегала к мерам уголовной репрессии в борьбе с социальным паразитизмом.

Прогрессирующая безработица в годы нэпа серьезно осложнила криминогенную обстановку в городах, прежде всего в промышленных центрах, с их значительной скученностью населения. Например, численность населения Ленинграда возросла почти в два раза, что серьезно обострило жилищную проблему. Общежития и ночлежки Ленинграда фактически превратились в пристанища люмпенизированных, уголовных или полууголовных элементов, где по заключению проводивших в 1927 г. медицинских работников, царили воровство, преступления и пьянство. [92]

В фондах Центрального архива общественных движений Москвы довольно красноречивый документ - «Материальное положение и культурный уровень рабочих Московской губернии (Материалы фракции ВКП(б) М.Г.С.П.С.) 1929 г.». В нем отмечается, что в 1920-х гг. строительство новой жилой площади отставало от роста населения: «Если по переписи 1926 г. на душу приходится по Москве 5,8 кв. метр, то в 1928/29 г. - 5,5 кв. метр». Особенно плохо обстояли дела с рабочим жильем: на одного рабочего приходилось меньше жилой площади (4, 7 кв. м), чем на одного служащего (6, 5 кв. м). «По данным переписи 1926 г., 7,8% рабочих, проживающих в г. Москве, имеют на душу менее 2-х кв. метр, площади, т.е. фактически не имеют места для установки кровати, 18% душ в рабочих семьях имели от 2-х до 3-х кв. метр, на душу и свыше 6 метр, имели всего 21,5% членов рабочих семей. По данным обследований бюджета рабочих, 8,6% рабочих не имеют своей кровати, а спят или на сундуках, или на полу. Дети в возрасте от 1 до 8ми лет спят отдельно всего лишь в 44% семей, и даже в более старшем возрасте - от 9-ти до 16-ти лет - только в 24% случаев спят на отдельных кроватях, в остальных же случаях - либо вместе со взрослыми, либо - на сундуках, либо - на полу». [93]

Безусловно, ситуация с жилищной необустроенностью закладывала благоприятную почву для рабочего недовольства в промышленных центрах.

Безработица в годы нэпа способствовала увеличению «социального дна», для многих представителей которого единственным источником существования являлись противоправные действия, в большинстве своем против частной и государственной собственности.

Согласно сведениям А.И. Гурова, «только в РСФСР в 1928 г. в суды поступило более 1,5 млн. уголовных дел, по которым было осуждено около 1 млн. человек, что составило на 100 тыс. населения 1607 дел и 952 осужденных...При этом 22,1% лиц осуждались за имущественные преступления, в том числе больше половины - за кражи». [94]

На XV конференции ВКП(б) (26 октября - 3 ноября 1926 г.) остро была поставлена проблема криминализации молодежи, как правило, не имевшей постоянных заработков и обреченной на вынужденное безделье. «Оставаясь вне воздействия пролетарских общественных организаций, ведущих работу главным образом и почти исключительно на предприятиях и их культурно-просветительской работы, она морально разлагается и совместно с подрастающими слоями беспризорных образует главные кадры воинствующей «улицы», вырождаясь в антиобщественный элемент, заражающий своей психологией в силу бытовой близости значительную часть работающей молодежи и даже наименее устойчивые слои комсомола». [95]

И далее, правящая партия, не желая видеть очевидного, констатировала: «На этой почве вырастает, правда, в погоне за сенсацией, нередко панически преувеличиваемая нашей прессой, волна хулиганства даже в лучших пролетарских районах, выявляя и возрождая позорные нравы и пережитки дореволюционного прошлого». [96]

К 1927 г. молодежь в возрасте от 16 до 24 лет составляла 48% всех заключенных советских лагерей. [97]

Молодежные хулиганские шайки совершали набеги на клубы, громили дома отдыха, кинотеатры, срывали киносеансы, если им не нравился фильм, закидывали шапками, камнями, палками самолеты АВИАХИМа в дни первомайской демонстрации.

Конечно же, списать все преступления, совершавшиеся в 1920-е гг. на безработных, было бы упрощением. Но в то же время игнорировать те социальные издержки, которые несла в себе безработица, значит серьезно обеднить исторический анализ. В этой связи было бы целесообразнее говорить об имущественном характере преступлений (в основном кражи), которые совершались в 1920-е гг. безработными. Среди воров удельный вес безработных составлял 16,5%, а лиц без определенных занятий - 16%... [98]

Первоначально возникновение безработицы не вызывало тревоги в кругах партийно-государственной бюрократии. Безработица рассматривалась в ряду неизбежных, но легко устранимых издержек перестройки хозяйственного механизма. Предполагалось, что с ростом производства промышленность легко вберет в себя излишки рабочей силы. Однако темпы роста безработицы обгоняли даже самые пессимистические прогнозы. Безработица увеличилась со 160 тыс. человек в конце 1921 г. до 641 тыс. в конце 1922 г., а к концу 1923 г. было зарегистрировано 1 млн. 240 тыс. безработных, что составило 18% от общего числа занятых в народном хозяйстве. [99]

Однако уже в первой половине 1920-х гг. партийная номенклатура была серьезно обеспокоена проблемами все возрастающей безработицы и теми последствиями, которые она в себе несла. Тревогу властей вызывали случаи недовольства и политические настроения среди безработных.

6 июня 1924 г. заместитель председателя ОГПУ В.Р. Менжинский направил письмо в ЦК ВКП(б), в котором сообщал о назревающем движении безработных с антисоветским уклоном. [100]

Демобилизованные красноармейцы, требовавшие немедленного предоставления работы, проявляли порой агрессивность. Известны случаи избиения работников биржи демобилизованными. В марте 1925 г. безработные металлисты Москвы провели собрание, на котором присутствовало 3 тыс. человек, и потребовали дополнительных ассигнований на развитие металлургической отрасли промышленности, создания новых рабочих мест и устранения безработицы, а также аннулирования заказов на промышленное оборудование за границей. Было выдвинуто требование пересмотреть состав работающих на заводах таким образом, чтобы работал лишь один член семьи, и за счет этого были бы предоставлены рабочие места другим кормильцам. Безработные также требовали сократить заработную плату работающим и за счет этого организовать помощь безработным. [101]

Указанные выступления квалифицировались как антисоветские, происшедшие по причине подстрекательства враждебных элементов.

Так, например, 26 ноября 1927 г. Отдел труда Моссовета направил в Информотдел МК ВКП(б) политическую сводку о настроениях безработных на Московской бирже труда. В ней, в частности, отмечалось, что за «последние месяцы (октябрь-ноябрь) на Московской бирже труда во всех ее отделениях наблюдается напряженное состояние в настроении безработных, озлобленность, недовольство, отражающееся в антисоветских выпадах». [ 102]

Постановлением 1927 г. предусматривался особый порядок регистрации безработных. Регистрировались только имеющие специальность, трудовой стаж, дети рабочих и служащих, а также лица, окончившие высшие и средние учебные заведения. Тем не менее, официальное число безработных в СССР в 1929 г. приближалось к отметке 2 млн. человек.

На пути реализации политики эффективной занятости и сокращения безработицы в условиях нэпа существовал целый комплекс препятствий, начиная от выталкивания сельского населения из деревень в города, крайне гипертрофированным рынком труда, и заканчивая низкой эффективностью деятельности бирж труда. Обследование Рабоче- крестьянской инспекцией в 1927 г. Наркомата труда СССР и его местных органов показало, что биржи труда были поставлены в чрезвычайно тяжелые условия в отношении помещений, условий труда и финансирования. Помещения бирж труда в подавляющем большинстве были абсолютно не приспособлены к массовому обслуживанию безработных. Грязь, теснота, отсутствие элементарных удобств создавали удручающую обстановку как для безработных, так и для работников биржи. К этому приплюсовывались чрезмерная загруженность и мизерная оплата труда сотрудников биржи, недостаточность штатов работников бирж, тяжелые условия труда, приравнивание функций кадрового эксперта к работе секретаря-регистратора. Средняя заработная плата работника биржи труда составляла 36 р., 80 к., а в ряде регионов всего 15 рублей. [103] Это было несопоставимо со средней заработной платой в промышленности, которая в этот период приблизилась к 100 рублям.

Все это выступало питательной почвой для широкого распространения среди сотрудников бирж труда кумовства, взяточничества, безответственности, халатного отношения к своим должностным обязанностям, отсутствия заинтересованности в результатах собственного труда.

В этих условиях биржи труда становились местом, где процветали протекционизм и взяточничество. Это вызывало справедливое возмущение, приводило к стойкому недовольству безработных деятельностью чиновников биржи, и в ряде случаев - к акциям протеста. [104]

Корреспонденты центральных и местных газет неоднократно писали о взяточничестве и «кумовстве», процветавших на биржах труда. Пример - столичная биржа. Корреспондент «Правды» писал, что пока москвичи-безработные обивали пороги биржи труда, приезжие из деревни получали работу через земляков на предприятии или дав взятку на бирже. [105]

В 1924 г. в Ленинграде прошел ряд крупных показательных процессов по делам о взятках. На скамье подсудимых среди чиновников различных ведомств оказались и уличенные во взяточничестве сотрудники биржи труда.

В целом, безработица оказывала непосредственное влияние именно на рост имущественных преступлений. Граждане таким наиболее простым способом, старались улучшить свое материальное положение при отсутствии иных возможностей. Наличие работы, однако, также не исключало возможности участия гражданина в имущественных преступлениях. Рабочие и служащие заводов и фабрик, получая мизерную зарплату, иногда с задержками, выносили с предприятий все, что можно было продать, обменять на рынке или использовать в личном пользовании.

Беспризорность как фактор воспроизводства «социального дна». Масштабные социально-экономические и политические катаклизмы в стране 1914-1920 гг. имели своим следствием появление детей, оставшихся без родителей или оторвавшихся от семей - беспризорников. Положение в сфере «охраны детства» резко ухудшилось в годы первой мировой войны и стало совершенно катастрофическим в начале 1920-х гг., когда Россия оказалась в полной разрухе после почти 8 лет войн и революций.

По неполным данным, к 1914 г. в стране насчитывалось 2,5 млн. беспризорных детей (сюда входили и воспитанники детских приютов, и малолетние бродяги - в целом, все, кто не имел надзора со стороны родителей).

В 1921 г. число голодающих детей при родителях и без них определялось в РСФСР в 7,5 млн. чел. По официальным данным, полученным с мест к 1 декабря 1922 г., насчитывалось беспризорных (уличных и уже помещенных в детские дома и приемники- распределители) около 444 тыс. чел. В 1925 г., по данным Детской комиссии ВЦИК, число уличных беспризорников определялось по СССР в 300 тыс. чел.

Для того чтобы выжить в тех тяжелейших условиях, эти подростки вынуждены были объединяться в группы и сосредотачиваться в городах. Естественным промыслом для беспризорников 1920-х гг. являлось попрошайничество, воровство, проституция, участие в организованных преступных группах и другие виды противоправного поведения.

Одной из причин, толкавшей несовершеннолетних беспризорников на совершение различного рода преступлений, являлась неспособность государства обеспечить их продуктивную занятость. На протяжении 1923-1927 гг. процент подростков среди безработных составлял от 7,9% до 16,2%. Безработица среди данной возрастной категории достигала до 30% от числа работавших сверстников. [106]

Но ни биржи труда, ни партийно-государственные органы ничего не могли предложить для того, чтобы обеспечить в условиях нэповской экономики продуктивную занятость значительного количества несовершеннолетних - предприятия предпочитали брать на работу высоко квалифицированных работников. Броня, установленная для приема на работу подростков, практически повсеместно не соблюдалась. Под статус же безработных несовершеннолетние в большинстве своем не подпадали. Обеспечить себе выживание многие из них могли единственным способом - преступным промыслом.

Не случайно во второй половине 1920-х гг. беспризорники стали представлять серьезную криминальную проблему для общества. Среди лиц, осужденных за кражу в 1920-е годы, практически одну треть составляли несовершеннолетние в возрасте от 16 до 17 лет, как правило, нигде не работавшие и не учившиеся.

Таким образом, массовая беспризорность таила в себе крайне опасную тенденцию постоянной подпитки «социального дна» советских городов, деклассированных элементов, уже существующую или потенциальную армию рекрутов для организованной преступности. [ 107]

Имущественное и социальное расслоение как детерминанты социального недовольства и противоправного поведения.

Переход к новой экономической политике довольно быстро привел к ликвидации былого имущественного и социального равенства времен «военного коммунизма».

Статистика периода нэпа, хотя и не совсем удовлетворительная, говорит, что средняя реальная зарплата рабочего достигла довоенного уровня. Так, по расчетам известного специалиста в сфере трудовых отношений того времени С.Г. Струмилина если в 1913 г. она составляла 25 руб., то в 1928 г. - 26,9 руб. (в довоенных рублях). [108]

В то же время рабочие не чувствовали отдачи от этого, т.к. их расходы были связаны с возмещением ранее потерянного, а не улучшением своего положения.

Документы свидетельствуют, что рост заработной платы в промышленности не покрывал постоянно увеличивавшиеся цены на продукты первой необходимости, которые приобретались на рынке. Согласно сводке информационного подотдела Ленгубкома от 28 марта 1924 г., указывалось на катастрофически низкий уровень заработной платы трудящихся морского ведомства, не обеспечивавшей даже «сокращенные насущные потребности семьи рабочего». [109]

Крайне тяжелое положение трудящихся промышленных предприятий способствовало значительному распространению краж с предприятий. Государство отреагировало усилением мер воздействия на правонарушителей: в Уголовном кодексе РСФСР в редакции 1926 г. особо упоминалось о хищениях с предприятий (ст. 162, пункт «д»), со второй половины 1920-х гг. в повседневную практику борьбы с хищениями вошли обыски работников предприятий. [ПО]

В условиях нэпа произошел и резкий социальный сдвиг - фактически образование новых социальных групп, слоев, структур. Результатом стало отчетливое неравенство и социальная дифференциация, но тип ее не стратификационный, а смешанный - «ячеистый», ведомственный (не просто отраслевой) и льготный компоненты играли ведущую роль.

Конечно, рынок не был раем для всех нэпманов. Позволяя быстро обогащаться одним, он разорял или, в лучшем случае, едва позволял держаться на плаву другим. Но на фоне низкого уровня жизни основной массы горожан все это бросалось в глаза и расценивалось как социальная несправедливость. В рабочей среде ожидания полного равенства, все сильнее проявлявшиеся по мере развития нэпа, провоцировали ненависть к тем, кто, «не работая, наживает капитал». Все это находило свое отражение в письмах, которые в массовом порядке слали рядовые труженики в партийные и государственные органы: «Почему опять богатеи нажили капиталы, что и думать страшно, и власть им, и партия ничего не делает? Раз коммунисты, так почему нет коммун, а есть частный капитал?». [111]

«Сейчас те же капиталисты-буржуи живут, опять наживаются и это все при власти рабочих. Как смотрит рабочий, измученный, истрепанный, больной, никак не могущий оправиться за 10 лет революции? Да он готов броситься разорвать его на кусочки, уничтожить на кусочки его, злоба кипит, рабочий недоволен...», - высказывал свое недовольство рабочий 3. Темкин, описывающий в письме И.В. Сталину царящие в рабочей среде настроения. [112]

Идеи равенства, оплодотворенные своеобразным «пролетарским» пониманием справедливости, переводят в массовом сознании нэпманов в разряд «неграждан». Так, группа анонимных авторов в своем заявлении в ЦИК СССР в августе 1927 г., требуя возвращения труженикам их вкладов, изъятых правительством из сберегательных касс, отказывают в этом праве «буржуям, у которых лежит более пяти тысяч». [113]

Весной 1926 г. по всей Москве прошли рабочие конференции. В апреле того же г. московский горком партии составил сводку высказываний, прозвучавших на этих конференциях по самым различным вопросам. Приведем несколько типичных заявлений, говоривших об отношении рядовых москвичей к самым острым проблемам их жизни.

Больным местом был, естественно, вопрос о ценах, зарплате и социальной справедливости. «Мясо, масло и другие продукты может покупать только спец получающий большое жалованье. А кушанье рабочего - каша, квас да картошка», - жаловались на конференции в Хамовниках.

Ответственные работники, по мнению прочих, получали слишком много: «Какой порядок социализма и кто дает шансы на социализм, если рабочий получит 40 рублей, теряя много физической силы, а стоящий у власти получает 300 рублей, указывает дорогу к социализму. Выходит, как раньше, попы указывали трудящимся на небеса ...».

Высказывалось недовольство раздутыми штатами: «У нас засилье администрации во главе с коммунистами и выходит ..., что «один с сошкой, а 500 с ложкой».

Действительно, характерной чертой бюрократической государственной машины на протяжении 1920-х гг. стали ничем не оправданные раздутые штаты. Так, на 1 января 1921 г. в Петрограде функционировало 3115 учреждений с общим количеством служащих в 171 тыс. человек. [114]

Служащие составляли: самую многочисленную группу городского населения. По количеству они превосходили даже рабочих. [115]

На протяжении второй половины 1920-х гг. наблюдается увеличение количества служащих: в 1929 г. - 286,7 тыс. человек, в 1930 г. - 340,4 тыс., в 1931 г. - 521,1 тыс. [116]

С начала 1920-х гг. ряд специалистов (П. Маслов, В. Штейн, С. Солнцев и другие), которые как научные работники сложились еще до революции, стали поднимать проблему стремительно увеличивающегося «советского» бюрократизме. Они призывали изучать его не с помощью теории господства М. Вебера и теории бюрократизма К. Маркса. Обнаружилось, что аппарат любого «мобилизационного» типа государства широко внедрял в свой состав старых дореволюционных служащих с их традициями, привычками и навыками управленческой работы. Эту особенность подтвердили анкетные исследования и перепись служащих в Москве и Петрограде, охватившая сотни тысяч чиновников. Но проводились эти массовые исследования не с научной, а исключительно политико-административной целью.

С конца 1920-х гг. социология чиновничества на долгие годы исчезла из советской научной печати. Хотя не было практически ни одного партийного съезда или конференции, на которых вновь и вновь не заострялись бы проблемы бюрократизации и даже морального разложения определенной части советского государственного аппарата.

Согласно сводке информационного подотдела Ленинградского губ- кома ВКП(б) от 20 февраля 1924 г., на предприятиях росло недовольство рядовых работников членами завкома из-за «присвоения ими курсовой разницы с членских взносов, зарплаты рабочих и т.д. Участились случаи растрат». При этом особую тревогу у функционеров партии вызывал тот факт, что «значительная часть этих проступков падает на членов РКП». [117]

Раздражение вызывали различные, излишние, по мнению выступавших, расходы - от приема зарубежных делегаций до строительства памятника Карлу Марксу.

Жаловались на притеснения заводского начальства и бессилие профсоюзов, на отсутствие жилья и частые сокращения на заводах, на работу пассажирского транспорта нормы выработки. [118]

В целом, среди московского рабочего класса преобладало недовольство разрывом между разбуженными революцией надеждами на достижение социальной справедливости и материального достатка и реалиями нового экономического курса.

В условиях прогрессировавшей безработицы серьезное недовольство особенно у безработных вызывали меры особой социальной защиты в отношении членов партии. Для них перспектива трудоустройства была гарантирована и имела особый порядок.

Рядовые коммунисты регистрировались в партийных органах - районных и уездных комитетах, а также на бирже труда, и как члены профсоюза - в соответствующем профсоюзном органе.

Что же касается безработных членов партии, которых партийные комитеты предполагали использовать на партийной, советской, профсоюзной, административно-хозяйственной и кооперативной работе, то они, согласно инструкции о порядке направления на работу безработных членов и кандидатов в члены партии, на бирже труда не регистрировались, а брались на учет только в райкомах партии, которые и направляли их на работу непосредственно. [119]

Утвердившийся в начале 1920-х гг. номенклатурный принцип подбора и расстановки руководящих кадров имел и еще одну сторону, о которой высшее партийное руководство предпочитало хранить молчание для рядовых членов партии, тем более для беспартийных. А именно - защиту партийных функционеров различного уровня от угрозы безработицы. В условиях нарастающей безработицы, конкуренции рабочей силы, коммунисты проигрывали в квалификации и опыте беспартийным работникам. Промышленность начинала развиваться «не по-коммунистически», не по решениям и резолюциям съездов.

Так, еще в самом начале 1921 г. согласно постановлению ЦК РКП(б), принятому в связи с докладом комиссии по проверке правильности использования коммунистов в хозорганах ВСНХ, и в связи с массовой демобилизацией из Красной Армии, для уменьшения безработицы среди коммунистов, партийными органами предлагалось в те или иные учреждения и предприятия определенное количество коммунистов.

Наркоматам постоянно шли напоминания, вплоть до конкретных циркуляров и указаний от партийных органов на предмет «бережного и внимательного отношения к пролетарским кадрам». Например, анализ безработных коммунистов по Москве в 1926 г. показал, что из 1469 безработных 1022 лишились работы в результате сокращения штатов, реорганизации аппарата управления. [120]

Другие руководители учреждений, хозяйственные руководители, не желая навлекать на себя партийный гнев, нередко создавали для них фиктивные должности, лишенные реального содержания работы, часто «выдвигали» подобных работников с одной только целью - избавиться от «активного бездельника».

В условиях безработицы коммунисты не особенно волновались о потере работы. Рядовые коммунисты, в основной своей массе, распределялись не через биржи труда, а губкомы, райкомы и укомы партии. Среди коммунистов прочно утвердилось мнение - партийное распределение есть средство получения работы, хотя бы и путем административного нажима на руководителей учреждений.

Справочные сведения из многих регионов страны в 1926 г. показывали, что причинами безработицы среди коммунистов являлись слабая их квалификация, чаще всего - отсутствие какой-либо квалификации или образования вообще. На совещаниях Орграспредотдела констатировалось, что «люди пришли в партию, а делать ничего не умеют». [121]

В сельскохозяйственных районах безработными являлись, главным образом, батраки и бедняки. Находясь в селах на различных выборных должностях, после очередных выборов, где давление райкома ослабевало, их не избирали на новый срок. Для этих людей, совершенно не способных к хозяйственной трудовой деятельности, служба являлась основным источником существования. Лишь у некоторых из них имелись небольшие посевы, или хозяйства. Подобные работники жили за счет имущих, выдавая им за взятки, угощения, необходимые справки и разрешения. Уездные и сельские ответработники, пользуясь своим положением, применяли и наемную силу в своем хозяйстве.

Вчерашние безлошадные крестьяне, не способные работать в деревне на выборных должностях, как потерявшие авторитет, но не желавшие идти на рядовую работу, пополняли ряды безработных в городе. Не имея никакой квалификации, но уже развращенные властью, они претендовали только на руководящие роли. Причем дело настолько прочно вошло в практику, что в случае отправления их на биржу труда местным партийным комитетом, они шли с апелляцией в вышестоящие партийные инстанции, вплоть до ЦК с жалобой на местные парторга- ны. Так, практика подыскивания работы для коммунистов ставила их в более привилегированное положение, по сравнению с беспартийными.

Партийные и государственные органы на протяжении всего периода существования нэпа неоднократно объявляли борьбу с «кумовством», «протекционизмом» при трудоустройстве на работу, продвижении по службе. Между тем, практически повсеместно сами партийные, государственные, правоохранительные органы необоснованно вмешивались в работу бирж труда, рассматривая их как орган «всеобщего собеса», для оказания помощи абсолютно всем «социальнообездоленным и социально-исправляемым элементам». [122]

Но при этом, члены партии пользовались безусловным приоритетом при направлении на работу.

Методы устройства на работу были различными. На Кубани созывали совещания хозяйственников при партийных комитетах, вызовы отдельных руководителей учреждений для разрешения вопросов о возможности использования безработных коммунистов. В Грозном окружком постановил: обязать заведующих биржей труда посылать коммунистов-безработных на работу в первую очередь. Но здесь возникали другие трудности. Работники биржи, желая поострее направить коммунистов на работу, обманным путем приписывали члену партии, в присутствии других безработных, не ту профессию, которой тот обладал. Поэтому, побыв на работе 5-6 месяцев, коммуниста, «осваивавшего дело, но не освоившего его», отправляли вновь на биржу, и все начиналось сначала.

Донской окружком напрямую занимался функциями биржи труда. В Воронеже, Смоленске поступали значительно проще - губком распределял коммунистов путем расписывания по отдельным учреждениям коммунистов в порядке разверстки. [123]

Значительная часть коммунистов быстро освоилась со своим «господствующим положением в обществе». Нередко они смотрели на биржу труда как на лишнюю инстанцию, так как считали райком коммунистической биржей труда. В этом отношении их притязания мало чем отличались от притязаний партийной господствующей элиты. «Дай работу, я - коммунист», требовали они, при этом ссылались на циркуляр № 85 о распределении коммунистов, отлично зная все его положения. Среди значительной части коммунистов появилась новая тенденция - страсть к переездам. Она объяснялась тем, что по положению циркуляра № 85, вновь прибывшему коммунисту подыскивалась не только работа, но и выдавались деньги на переезд, подъемные, по мере возможности обеспечивались жилищем.

«Странствующие коммунисты», «коммунисты на колесах» называли подобных гастролеров в Орграспредотделе ЦК, но вновь и вновь выдавали путевки. Изо дня в день они сидели в приемной, постоянно жалуясь на неразумное их использование на местах и требуя более ответственной работы. А на местах провалившегося работника в нескольких областях работы, вновь возвращали в Москву, превращая Орграс- предотдел ЦК, как говорили сами сотрудники в «свалочное место», «центральную свалку», «партийную свалку», «проходной двор». [124]

Давая обобщающую оценку деятельности Орграспредотдела ЦК С.В. Косиор на XV съезде партии говорил, что Орграспредотдел является «до известной степени не только органом, подбирающим кадры работников, но и отдушиной, «своего рода биржей труда для некоторых групп работников». [125]

Орграспредотдел был настолько завален огромным количеством записок, звонков относительно устройства на работу (из райкомов, Секретариата, «отдельных товарищей»), а наплыв становился настолько велик, это в ЦК всерьез предлагали из приемной убрать женщину- секретаря, заменив его мужчиной, так как «робких очень мало, все неробкие и все идут».

Впрочем, надо ли говорить о рядовых коммунистах, шедших проторенным путем, когда высшее партийное руководство уже с 1920 г. буквально было задавлено звонками, письмами, записочками с просьбой устроить на работу того или иного человека. Записочки «с ком. приветом», или просто «приветом», рекомендации по телефону

«свой парень», «парень, что надо», служили лучшей гарантией устройства на работу.

Массовый поток записок шел, например, к Г.К. Орджоникидзе с просьбой не только собственного назначения на руководящую работу в Москве, иные крупные города, но и своих друзей, членов их семей. [126] Вот характерное письмо К. Ворошилова к Г. Орджоникидзе с просьбой устроить на работу доктора-хирурга. Он хороший парень и «отличный хирург... отрежет тебе все, что надо. Но хочет жить в Тбилиси, а жене нужен университет». [127]

Обобщая подобную практику устройства на работу, помощник заведующего Орграспредотдела ЦК Чужин говорил: «Значительное количество запросов из провинции идет за счет элементов личной связи, протекционизма и поощрения тяги в Москву, которая существует в провинции». [128]

Сколько людей из-за подобного «радения» оставались без работы и средств к существованию, вызывая непонимание, а нередко и ненависть к коммунистам. Вот что писал Л. Лобов в письме к тому же Орджоникидзе, прослуживший 6 лет в Красной Армии и демобилизованный пом. ком. взвода. «...Куда ни кинься, везде говорят, что ты не партиец. Когда голодный и холодный воевал, тогда везде допускали, а теперь завоевали и нет допуска и некуда жаловаться...». [129]

Такие люди не путешествовали по стране за казенный счет, а соглашались на любую работу, лишь бы иметь средства к существованию. На одном из совещаний Секретариата ЦК, состоявшемся в феврале 1927 г., один из секретарей райкомов с горечью говорил, что в условиях безработицы беспартийные должны были «раболепствовать, склоняться перед руководителями, чтобы их не уволили». [130]

Право на первоочередное получение коммунистами работы, несмотря на существовавшую критику, сохранялось в партии на протяжении всех 1920-х гг. Так, в проекте резолюции по итогам проверки постановки распределения партсил на местах от 18 января 1927 г. В. Молотов высказался против четкой формулировки о распределении коммунистов через биржи труда, так как это грубо, предлагая заменить на формулировку «на общих основаниях», «на условиях членства профсоюзов». [131]

Не смотря на постоянные заявления ЦК партии большевиков о контроле над государственным аппаратом, растущее разложение советских, хозяйственных, даже правоохранительных органов особенно на местах прогрессировало. Об этом свидетельствуют сообщения территориальных органов ГПУ за 1922-1923 гг. Весьма симптоматичным являлось то, что деморализация коснулась и те органы, которые по роду своей деятельности должны были содействовать, в том числе и занятости населения: административными, социально-экономическими, финансовыми, налоговыми и другими мерами.

Например, в Симбирской губернии в начале 1923 г. было зафиксировано заметное снижение пьянства среди населения, однако появились районы, где «милиция поголовно пьянствует». Нередки сообщения агентов ГПУ о недостойном поведении налоговых и продовольственных государственных чиновников, занимавшихся откровенными поборами с населения. [132]

В сводке информотдела ЦК ВКП(б) от 28 марта 1928 г. о болезненных явлениях в партийных организациях Иркутска, Славгорода, Херсона, Вельска приводится следующий случай: «Руководящая группа работников (не только узкий круг верхушки) в течение 2, а местами и 3 лет систематически занималась пьянством, кутежами, дискредитированием на этой почве партии, картежной игрой, растратой государственных денег, вербовкой в специальных целях сотрудниц учреждений и т.п. [133]

В 1925 г. на совещании ответственных работников Вологодского губернского отдела ОГПУ сообщалось о фактах пьянства среди местных партийных и хозяйственных руководителей, незаконного использования казенных денег, случаях укрывательства председателями сельсоветов от налогообложения своего скота и в целом низкого авторитета среди местного населения. [134]

Это были далеко не единичные факты. В общей справке Орграс- предотдела ЦК о состоянии партийных организаций промышленных губерний к XIV съезду партии, как обобщающим выводом (не вошедшим в отчетные доклады партийных лидеров на съезде) говорилось, что пьянство охватывает почти все категории партработников. [135]

В. Молотов в 1927 г. вынужден был признать, что «часть парт- верхушки разлагается». [136]

В сводках некоторых губкомов указывалось, что пьянство захватывает целые партийные организации. Губкомы вынуждены были снимать оптом целые группы «руководящих товарищей» уездного масштаба. Абсолютное большинство, как отмечалось в справках, «пили с тоски».

Орграспредотдел ЦК не решался фиксировать факты массового морального разложения среди работников выше уездного масштаба. Но в архиве имеется достаточное количество материала и на руководителей более высокого масштаба.

Например, целое дело возникло по вопросу «О моральном разложении части членов Сызраньской городской партийной организации». [137]

Его сущность состояла в том, что в городе Сызрани, в центре расположения советских партийных учреждений, в течение 1,5 лет находился притон, где проходили попойки и кутежи с проститутками ответственных работников, в том числе 8 агентов уголовного розыска, 2 членов судебной коллегии защиты, 4 профработников, секретаря железнодорожной ячейки, он же являлся членом бюро укома и членом губкома, 3 губернских работников и т.д.

О степени разложения этой группы коммунистов можно судить по таким фактам. Зав. отделом банка несколько дней подряд пьянствовал в притоне, куда на подпись ему приносили финансовые документы. Бывший начальник милиции в пьяном виде вызывал милиционера для своей охраны. Характерным являлось то, что другие члены партии, знавшие о существовании притона и о посещении его местными ответработниками, никому не сообщали об этом, опасаясь не только за партийный билет, но и за свою жизнь. Открыт он был по заявлению одной из женщин, когда партработники, не удовлетворяемые постоянным контингентом женщин, стали приглашать туда безработных девушек, которые там спаивались и насиловались.

Аналогичные, в той или иной степени «дела» возникали и в других партийных организациях - Смоленской, Астраханской, Курской. [138]

Для острастки другим коммунистам, создания видимости борьбы, о некоторых из них сообщалось, с разрешения соответствующих партийных комитетов в прессе. Принимались и целые постановления ЦК. Но подобные дела возникали вновь и вновь, так как незыблемой оставалась система бесконтрольности власти и всевластия партийного аппарата. Ведь органы суда, прокуратуры, милиции являлись подконтрольными партийным органам, где любой работник мог быть уволен со своей работы. В 1925 г. в номенклатуру № 1 ЦК ВКП(б) входили 46 представителей ГПУ (уполномоченные представители в областях и начальники важнейших губернских и областных отделений), 124 члена Наркомюста (вплоть до губернских и областных прокуроров), 86 членов Верхсуда. [139]

Нарушение традиционных регуляционных механизмов российского общества в результате масштабных социальных потрясений как основа воспроизводства общественных отклонений.

Годы масштабных социальных катаклизмов, последовавшие с момента падения монархии и краха Российской Империи, имели своим следствием значительное нарушение традиционных механизмов и институтов социализации личности и даже целых социальных групп.

Сам же переход к нэпу породил серьезные сомнения в его целесообразности у части партийно-государственного аппарата, бывших наиболее активных борцов с «белогвардейщиной» и «капиталом». Нормативно-ценностный кризис, вызванный осознанием реалий и последствий нового экономического курса у определенных слоев населения, выразился в пьянстве и алкоголизме, всплеске суицида.

От запрета частнопредпринимательской деятельности в первые годы установления большевистской диктатуры к ее полному оправданию с начала нэпа и вновь полное вытеснение частника в конце 1920-х гг. - траектория, проделанная государственной властью в отношении предпринимательства в России в первые десятилетия существования советской власти.

Попытки крестьян найти решение своих проблем путем отказа от хозяйства и уходом в город мало помогали. Работу в городах найти было трудно, отхожий промысел в губернии не был развит, и лишь некоторым удавалось найти новый источник существования. В результате потери и распродажи имущества, отсутствия каких-либо средств к существованию выросла люмпенизация сельского населения, широко распространились такие социальные болезни, как нищенство, проституция, воровство, бандитизм.

Метаморфозы государственной политики в отношении предпринимательской инициативы граждан нанесли серьезный удар по традиционных механизмам социально-экономической адаптации значительных слоев населения: крестьян, ориентированных на сбыт излишков сельскохозяйственного производства на рынке, ремесленников, торговцев.

Не случайно в крестьянской среде (за исключением малоимущих слоев деревни) отношение к нэпу было куда более благосклонным и лояльным, нежели среди большинства рабочей массы. Уже на излете нэпа, в январе 1929 г., крестьянин В.А. Лаврушин в письме председателю Тульского губисполкома С.И. Степанову с ностальгией вспоминает недавние времена: «Частники раньше никаких паев не собирали, а товаров было сколько угодно и чего угодно. У частников не было ни счетоводов, ни председателей, ни заведующих, ни сторожей. <...> Почему же раньше частник начнет торговлю, и все у него барыши, и товары были дешевле и доброкачественней, а теперь все у них какой-то дефицит. <...> По нашему, пусть частник наживает миллионы, лишь бы нам было по цене и больше товаров. А если государство не хочет, чтобы частник наживался, то пусть устроит торговлю государственную...». [140]

Да и в рабочей среде линия водораздела по отношению к предпринимателям не всегда очерчивалась партийной принадлежностью и классовым самосознанием. Зачастую основным критерием выступал «политэкономический» статус рабочего: трудился он на частной фабрике и ощущал себя при этом «эксплуатируемым» или же выступал в роли «гегемона» на предприятиях государственной промышленности. Сильное влияние на антинэповские настроения оказывали и практические достижения и противоречия новой экономической политики, прежде всего в области зарплаты и организации труда. Немаловажное значение имело и отношение самого предпринимателя к своим рабочим. При хорошем отношении и рабочие не оставались безучастными к судьбе хозяев. Так, работники текстильной фабрики Александрова (Сергиевский уезд) ходатайствовали перед советскими органами о том, чтобы хозяина не выселяли из его дома. На фабрике имени Володарского в Московской губернии рабочие без ведома фабричного комитета решили возбудить ходатайство о снижении налогов с хозяина. Были случаи, когда рабочие снабжали хозяина деньгами, чтобы поправить его дела, скрывали невыполнение нанимателем коллективного договора (Одесса), в целях облегчения финансового положения хозяина отказывались от повышения зарплаты (пивной завод Красильникова в Пскове) или даже от ее части. [141]

Лавочник, владелец магазина или ресторана были для рабочих и советских служащих самым наглядным и потому раздражающим свидетельством возрождения уничтоженных в годы революции и гражданской войны буржуазных отношений. Именно частный торговец становился в глазах власти и рядового обывателя главной угрозой строительству социализма.

Однако дискредитация нэпа и нэпманов носила, безусловно, надуманный, прежде всего политический характер. Образ нэпмана был во многом идеологизирован, во многих случаях крайне искажен и утрирован. Между тем, даже официальная статистика свидетельствовала, что в руки предпринимателей капиталистического типа попадал приблизительно 1% национального дохода, поэтому влиять сколько- нибудь существенно на народное хозяйство они не могли. Основной фигурой частного сектора в 1920-е гг. был мелкий предприниматель. И хотя на долю частников приходилось 75% объема торговых оборотов и 87% объема промышленного производства, материальный уровень жизни большинства из них не отличался очень резко от основной массы населения. Если принять за 100% размер душевого потребления в семьях рабочих, то в семьях владельцев торгово-промышленных предприятий он был равен 251%. Совсем незначительными, не более 10- 12%, были различия в обеспечении жильем. [142]

Причины стремительного распространения пьянства к концу 1920-х гг. также лежали в экономических и социально-политических изменениях, произошедших в стране. Начавшаяся после введения нэпа переоценка основ торговой политики привела к утечке государственных доходов за счет нерегламентированного производства и продажи спиртного. Уже в начале 1920-х гг. фактом стала монополизация пивных в руках нэпманов. Погоня за выгодой неизбежно подталкивала их к обходу существующих законов.

Усилилось проникновение частника в область виноделия, как и в другие отрасли пищевкусовой промышленности, суливших быстрый оборот вкладываемых средств. Высокая, в силу ряда причин, стоимость поступающих на рынок промышленных изделий и низкие цены на хлеб («ножницы цен») заставляли мелких производителей прибегать к переработке хлеба на самогон. Масса частных посредников, наводнивших города после введения «свободной торговли» и в большинстве своем неучтенных, способствовала доставке самогона в винные лавки.

В качестве причин развития пьянства в условиях 1920-х гг. можно назвать также, во-первых, расширение общественных функций тогдашних пивных. Дороговизна зрелищ, непривычность для многих клубов, которые заполнялись в основном молодежью, бытовые стереотипы, воспринятые от дореволюционной эпохи, сделали пивную не только помещением для потребления спиртного, но и по существу наиболее доступным местом общения. Улучшение материального положения и появление в связи с этим большого свободного времени упрочили данную ситуацию.

Во-вторых, развитию пьянства способствовал жилищный кризис, который стал остро ощущаться в городах в начале 1920-х гг. и дал толчок дальнейшему развитию различных форм общежитий. Заполняли их в основном лица, прибывшие из деревни, сами находившиеся в плену старых традиций и, естественно, некритично воспринимавшие подобного рода «бытовое наследие» в городах. Общежития объединяли рабочих на почве быта, а именно здесь наиболее медленно преодолевались отсталые взгляды и привычки.

Выход из сложившегося положения путем проведения новой серии запретительных мер казался бесперспективным. Он вызывал скептицизм именно ввиду накопленного отрицательного опыта результативности ограничительной политики. К тому же этот опыт анализировался большею частью обособленно, в отрыве от изучения причин возникшей ситуации. В результате в августе 1925 г. была разрешена продажа водки. Одновременно оговаривалось, что мера эта временная и обращалось внимание на экономический ущерб, который несло государство при существующих запретах. Вместе с тем не скрывалось, что встать на путь продажи водки побудил главным образом поиск средств для выполнения амбициозных задач по индустриализации страны.

Хулиганство и преступность среди несовершеннолетних стали серьезной проблемой 1920-1930-х гг. Причин этих негативных явлений было немало. Среди них - беспризорность, массовые репрессии, разрушающие семьи, увеличение числа детей, воспитанных вне семей (в детдомах и других учреждениях), господствовавшие в обществе представления о приоритете общественного воспитания над семейным, постоянная занятость родителей и их недостаточное внимание к воспитанию детей. Нельзя недооценивать и активный процесс урбанизации, ведший к ломке традиционной деревенской морали. Не случайно наиболее неблагополучные с точки зрения молодежной преступности районы находились не в сельской местности, а в рабочих предместьях городов, на новостройках пятилеток , где работало особенно много вчерашних выходцев из деревни. Школьные педколлективы, состоящие в основном из женщин, часто были не в состоянии противостоять распоясавшимся хулиганам.

Резкое омоложение преступности стало одним из самых тревожных процессов в советском обществе 1920-х гг., требующем специального изучения. Конечно, сказывались жестокость и насилие, присущие первым десятилетиям советской власти. Они наложились на атмосферу «общества разрушенных структур», которая выбивала из колеи огромные массы людей, комкала привычные основы семейного быта. Кое- что было заложено в системе воспитания, насаждавшей социальную агрессивность и отвергавшей многие понятия «буржуазной и религиозной морали». Немалую роль в широком распространении социальных аномалий в советском обществе 1920-х гг. играли последствия репрессивной политики, которые лишали детей нормальных основ существования.

Проведение в жизнь политики «массовой атеизации» населения на практике обернулось гигантским надломом в сфере массовой идеологии и обыденной психологии населения.

Основа наступательной антицерковной деятельности большевистской власти была заложена декретом СНК «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» от 23 января 1918 г., а также Инструкцией «О порядке проведения в жизнь декрета об отделении Церкви от государства и школы от Церкви» от 24 августа 1918г. По декрету религиозные организации были лишены прав юридического лица, им запрещалась благотворительная, просветительная, педагогическая деятельность.

Все имущество, включая храмы, было национализировано и передавалось на баланс местных советов.

Предусматривался целый ряд жестких конфискационных мер, включая изъятие ценностей, имущества и капиталов церкви. На практике такое изъятие началось еще в 1917 г., после принятия решения Совета Народных Комиссаров об изъятии у Церкви монастырей, в связи с чем сооружения и имущество последних передавались Наркомату призрения. Спустя некоторое время имущество монастырей переходило в ведение местных советов, а сами монастыри ликвидировались.

Стремясь уничтожить веру, государство запретило религиозное обучение детей. Статья 121 Уголовного кодекса РСФСР, принятого в 1922 г., гласила: «Преподавание малолетним и несовершеннолетним религиозных вероучений в государственных или частных учебных заведениях или школах карается принудительными работами на срок до одного года». [143]

Предлогом для расправы с Церковью стал страшный голод в Поволжье.

26 февраля 1922 г. ВЦИК постановил изъять церковные ценности - с тем, чтобы на вырученные от их реализации за границей средства закупить хлеб. [144]

Предложение патриарха Тихона о добровольной передаче части ценностей в фонд помощи голодающим было отвергнуто. Несмотря на чинимые властью препятствия, Церковь к февралю 1922 г. собрала в пользу голодающих 8926 тыс. руб., не считая драгоценностей и продовольствия.

Когда делегация верующих из Вышнего Волочка обратилась к властям с предложением вместо церковных ценностей сдать хлеб, им ответили: «Нужен не хлеб, а золото». В связи с этим руководство Церкви предположило, что изъятые ценности будут потрачены не на помощь голодающим, а на другие цели, - и не ошиблось.

Современные исследователи отмечают, что в результате изъятия коммунисты получили ценностей на 4,5 млн. золотых рублей. Конфискованное у Церкви имущество в основном пошло в переплавку. Большая часть выручки была потрачена на проведение самой кампании по изъятию, на укрепление Красной армии, на увеличение окладов и норм довольствия работникам партийного и советского аппарата. Конечно, эти факты были скрыты, в то время как антицерковная пропаганда наращивала темы. [145]

Грабеж церквей повсеместно наталкивался на ожесточенное сопротивление верующих. В марте 1922 г. в г. Шуе верующие воспрепятствовали изъятию ценностей из городского собора, оказали сопротивление милиции. Вызванные войска дали по толпе два залпа. Четыре человека были убиты, десять - ранены. После проведенных арестов изъятие ценностей продолжилось.

Начались судебные процессы «церковников». В Шуе были осуждены 19 человек, в том числе 3 священника - к смертной казни. В Москве в апреле-мае 1922 г. перед судом предстали 52 человека, которых обвиняли в агитации против сдачи ценностей и в распространении патриаршего воззвания. Суд приговорил 11 подсудимых к смертной казни, 27 - к тюремному заключению на срок от 1 года до 5 лет. 14 человек были освобождены.

По ходатайству Л.Б. Каменева смертный приговор шести осужденным был заменен пятилетним заключением. Остальных расстреляли. Патриарх Тихон был арестован, против него начали следствие.

В июне-июле 1922 г. в Петрограде судили 86 священников и мирян, 10 из которых приговорили к расстрелу. ВЦИК помиловал шестерых осужденных, но четверо во главе с Петроградским митрополитом Вениамином были казнены.

Суды над духовенством развернулись по всей России. К середине 1922 г. состоялся 231 процесс, были осуждены 732 человека. В общей сложности в 1921-1923 гг. были репрессированы свыше 10 тыс. священников и мирян; большевистские суды вынесли около 2 тыс. смертных приговоров.

В ходе развернутой антирелигиозной кампании закрывались православные храмы, католические костелы, еврейские синагоги. Лишь в мусульманских районах коммунистические власти, опасавшиеся возбудить недовольство в странах Востока, до поры до времени не решались «искоренять религиозные предрассудки».

Гонения на церковь и духовенство в стране, где подавляющее большинство сельского и значительная часть городского населения были связаны с религией обернулись серьезными проблемами.

Искусственное лишение веры способствовало озлоблению против новой власти, разрастанию духовного вакуума. Не случайно, если в дореволюционной России в среднем совершалось всего 3 случая законченных самоубийств на 100 тыс. населения, чему в немалой степени способствовала крайне негативное отношение православия к самоубийству, то в условиях нэпа волна самоубийств фактически не шла в никакое сравнение с предшествующим периодом.

В целом, на основании проанализированных в настоящей главе проблем, необходимо сделать следующие выводы.

Для раскрытия природы и причины социальных отклонений необходимо исходить из того, что они, как и социальные нормы, есть выражение отношений людей, складывающийся в обществе. Социальная норма и социальное отклонение - два полюса на одной и той же оси социально значимого поведения индивидов, социальных групп и других социальных общностей.

Многие поступки не подпадают под нормы и в месте с тем не являются отклонениями от них просто потому, что они лежат в сфере отношений, не регулируемых конкретными нормами (процесс художественного или научного творчества). Социальные отклонения столь же разнообразны, сколько сами социальные нормы. Более того, разнообразие отклонений превышает разнообразие норм, ибо норма типична, а отклонения могут быть весьма индивидуализироанны.

Отклонения от социальных норм, несмотря на большое разнообразие, имеют некоторые общие причины, поддерживающие их существование, а подчас ведущие к их росту и распространенности. По своей сути они сводятся к объективным и субъективным противоречиям общественного развития, которые нарушают взаимодействие личности с социальной средой и ведут к формам поведения индивидов не согласующимся с существующей нормативной системой. При том одно и то же противоречие может лежать в основе как социально не желаемых форм поведения (преступность, алкоголизм, самоубийство и т.д.), так и социально одобряемых (познавательная активность, творчество, бытовая активность и пр.).

Исследование социальных аномалий в России - тема многогранная и сложная одновременно. От широкого спектра работ, посвященных различным формам общественных патологий в первой четверти XX в. в России, и вплоть до полного запрета на научные публикации по данной проблематике после свертывания нэпа и до второй половины 1980-х гг. - путь, проделанный отечественной обществоведческой мыслью в истекшем столетии в изучении социальных аномалий.

Возникновению значительных социальных проблем советского общества в период нэпа способствовало бурное развитие частного предпринимательства, значительный и неконтролируемый рост городского населения за счет притока из деревень, сохранение большого количества беспризорников, утрата моральных ориентиров тех, кто еще вчера боролся против частной собственности, «буржуев и эксплуататоров», всего того, что в начале 1920 гг. было разрешено и восстановлено, значительная эрозия партийно-государственного аппарата.

В целом, на условия формирования, характер и особенности воспроизводства социальных аномалий в 1920-е гг. оказали влияние совокупность объективных и субъективных факторов, внутренних и внешних условий развития российского общества.

В политической сфере на ухудшение криминогенной обстановки в стране оказали влияние трудности переходного периода, связанные с особенностями формирования власти Советов и длительным периодом гражданской войны и военной интервенции.

В экономической сфере - передел собственности, падение производства, сокращение рабочих мест и разбалансированность хозяйственного комплекса.

В социальной сфере- неравенство различных слоев населения, продолжающееся обнищание основной массы населения, резкое изменение общественного положения лиц, потерявших работу, утрата привычных нравственных ориентиров и ценностей, глубокая социальная аномия.

В целом, советское общество периода существования новой экономической политики характеризовалось серьезным усложнением социально-экономических, политических и индивидуальнопсихологических проблем.

Переходный период в развитии российской государственности сказался на законодательстве и на правоприменительной практике, в том числе и в сфере противодействия социальным аномалиям.