Пьянство, алкоголизм, наркомания

С первых шагов своей деятельности большевистское правительство повело решительную борьбу с пьянством и алкоголизмом.

В условиях резкого обострения в стране продовольственного положения для пресечения переработки хлеба на самогон в мае 1918 г. был принят декрет ВЦИК и СНК о чрезвычайных полномочиях народного комиссара по продовольствию. [66]

Декрет предусматривал уголовную ответственность за самогоноварение в виде лишения свободы на срок не менее Шлет с конфискацией имущества, изгнания навсегда из сельской общины и принудительных общественных работ. Самогоноварение было отнесено к наиболее опасным нарушениям социалистической законности.

В 1918г. органы советской милиции раскрыли 1521 тайный очаг самогоноварения. Однако рабоче-крестьянская милиция, на которую была возложена борьба с самогоноварением, могла ее вести активно только первые 2,5 месяца 1918 г.

Однако уже в марте 1918 г. началась военная интервенция против советской России. Это обстоятельство существенным образом сказалось на всей деятельности советской милиции и на борьбе с пьянством и самогоноварением, так как главной задачей органов милиции стало посильное участие в борьбе с внутренней контрреволюцией. Между тем продолжавшееся и в военных условиях тайное производство спиртных напитков грозило принять опасные размеры. Необходимо было срочно принять меры для борьбы с ним.

Именно этому вопросу и был посвящен проект «Карательных правил для борьбы с тайным винокурением и корчемством, вином», предложенный Народным комиссариатом финансов. [67]

Проект был составлен на основе рекомендаций, высказанных на межведомственном совещании 23 июля 1919 г., в котором приняли участие представители от народных комиссариатов внутренних дел, юстиции, земледелия, торговли, финансов и других ведомств. [68]

На совещании были высказаны предложения о необходимости более широкого привлечения трудящихся к антиалкогольной борьбе, а также о возложении общего руководства ею на специальный государственный орган. Этот проект и лег в основу постановления Совета Народных Комиссаров о запрещении в РСФСР без разрешения производства и продажи спиртных напитков и не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ от 19 декабря 1919 г. [69]

Хотя декрет Совнаркома РСФСР от 19 декабря 1919 г. и устанавливал суровую ответственность за производство самогона (лишение свободы на срок не менее 5 лет) и за появление в пьяном виде на улицах и в других общественных местах (лишение свободы на срок не менее 1 года) практически выполнить тогда эти пункты декрета было трудно. [70]

Однако с началом осуществления нэпа «сухой закон», введенный еще царским правительством в 1914 г., фактически перестал действовать. Ситуация усугублялась также и тем, что отсутствие спиртного в государственной торговле было с лихвой компенсировано самогоном. Согласно официальным данным, взрослые рабочие в начале 1920- х гг. тратили на спиртное 2,5% своего дохода. [71]

Однако самогоноварение не везде находило благодатную почву для своего распространения. Незаконное производство спиртных напитков, или тайное винокурение, не получило на Дальнем Востоке в 1920-е гг. широкого распространения. Этому препятствовало сравнительно быстрое восстановление местного спиртового хозяйства, осторожное, применительно к региональным особенностям, проведение государственной винной монополии. Кроме того, количество ввозимого контрабандным путем спирта и спиртосодержащих веществ, делало тайное винокурение невыгодным.

Наиболее распространенным видом контрабанды, приносившим большие доходы, была контрабанда спирта и спиртсодержащих веществ на Дальнем Востоке. Проведенные в 1921 г. государственными органами в этом регионе меры по запрещению торговли спиртными напитками и винокурения привели к резкому усилению контрабандной торговли дешевым маньчжурским спиртом. В 1922/1923 хозяйственном году население Дальнего Востока численностью в 1 800000 человек потребило 1200000 ведер контрабандного и 300000 ведер спирта отечественного производства. [72]

Тем не менее, в середине 1920-х гг. незаконное производство спиртного имело место в Забайкальской и Амурской губерниях, причем исключительно в районах сельской местности, отдаленных от границы, куда не доходили ни контрабандный спирт, ни русская водка из магазинов государственной винной торговли. Поэтому здесь было развито так называемое «шинкарничество», т.е. тайная продажа спиртных напитков гражданам (без официального разрешения на торговлю спиртным).

С восстановлением выделки самогона в 1921-1922 гг. от любительских попоек потребление самогона в российской деревне быстро перешло в привычку пьянствовать. Часть середняцких хозяйств вообще перестала быть хозяйствами и совершенно развалилась. Так, в Можайском уезде одна самогонщица купила корову у крестьянина деревни Медведки Малкина за 70 бутылок самогона, на радостях от «выгодной сделки» выпитых тут же. [73]

Поэтом повседневная советская действительность заставляла шаг за шагом ослаблять запреты на производство и легальную продажу спиртных напитков. В 1921 г. было разрешено продавать виноградное вино крепостью 14 градусов, в 1922 г. допущена продажа пива. 30 января 1923 г. декретом разрешены производство и продажа плодово-ягодных вин, настоек, наливок крепостью до 20 градусов, а в 1924 г. - до 30 градусов. [74]

В январе 1922 г. для упорядочения государственного производства и сбыта вин создано Управление государственным виноградарством и виноделием.

Дальнейшие события показали, что кривая алкоголизации населения в СССР неуклонно ползла вверх. На протяжении 1920-х гг. советская Россия вернулась к дореволюционным нормам потребления спиртного. На протяжении исследуемого периода в результате действия комплекса причин наблюдался постоянно прогрессирующий рост потребления спиртного. Так, если принять расход рабочей семьи на спиртные напитки в 1922 г. за 100%, то в 1923 г. он составил 166,7%, в 1924- 466,7%, в 1925 - 1222,3%, в 1926- 1344,5%, а в 1927 - 1760,0%. [75]

Увеличение доли расходов на алкоголь в семейных бюджетах было обусловлено, по-видимому, не столько увеличением государственных цен на спиртные напитки, сколько спекуляцией. Об этом косвенно позволяют судить данные о масштабах уголовных репрессий за спекуляцию спиртным. Так, в 1922 г. по этому составу было осуждено 26040 чел., тогда как за весь период 1986-93 гг. - лишь 1260 чел. [76]

Проблемы возрождающегося пьянства фиксировались печатью особенно пристально уже с 1922 г. «Окончился пятилетний отдых работниц, когда они видели своего мужа вполне сознательным. Теперь опять начинается кошмар в семье. Опять началось пьянство...», - писала в редакцию «Петроградской правды» группа работниц Московско- Нарвского района. [77]

С начала 1920-х гг. газеты стали публиковать многочисленные письма и коллективные резолюции протеста против самогонщиков. Их авторы апеллировали не только к совести рабочих, но и к правоохранительным органам. Возмущение пороком определяло и размеры предлагавшихся за него наказаний, зачастую максимальных.

Начиная с 1922 г., органы ГПУ постоянно в своих сводках по губерниям фиксировали серьезный рост алкоголеупотребления среди различных групп населения. С лета 1921 г. из-за низких установленных цен на сельскохозяйственную продукцию по сравнению с промышленной крестьяне стали превращать хлеб в самогон и продавать его горожанам, так как это было выгоднее, чем продавать зерно. В хмельной водоворот втягивались дети и милиционеры, священники и красноармейцы, коммунисты и нэпманы.

В традицию вошло правило «отметить» получение стипендии учащимися: «Обычно после получки стипендий студенты живут «на широкую ногу». Покупают дорогие папиросы. Совершают несколько экскурсий в кино, в общежития вторгаются сорокоградусная и пиво, покупаются вещи, без которых можно обойтись, и т.д. ... В результате в конце, а то и в середине месяца студенты не обедают, не имеют восьми копеек на трамвай и т.д.». [78]

Из потребляемых в середине 1920-х гг. 20 млн. ведер крепких спиртных напитков не менее 3/4 приходилось на самогон. Если в целом по стране по данным НКВД РСФСР за один год, с 1 октября 1925 по 1 октября 1926 г. самогоноварение в городах почти прекратилось или, во всяком случае, сократилось в максимальном размере, то, например, в Пензенской губернии положение с самогоноварением была другим. Продажа суррогатов спирта в городах губернии оставалась очень бойкой и мало сокращалась. Более того, за этот период проявились свои региональные особенности самогонокурения, которые варьировались в зависимости от размеров и значения городов. В крупных городах, таких как Пенза и Саранск, самогонка готовилась преимущественно для сбыта. Тогда как в мелких городах (Городище, Краснослободск и других) тайное винокурение практиковалось главным образом для собственного потребления, составляя до 60% общего потребления спиртных напитков в уездных и прочих городах. [79]

По этому поводу известный специалист-нарколог Цирасский в конце 1920-х гг. писал: «Все специалисты сейчас, безусловно, сходятся в том, что современный алкоголизм отличается от довоенного. Война и революция с их потрясающими переживаниями, большее количество инвалидов и травматиков, в частности с ослабленной нервной системой, эпидемии, в особенности недоедание голодных годов и т. д., сделали многих менее устойчивыми против алкоголя, и реакции на алкоголь стали более бурными». [80]

В 1923 г. сельское население страны употребило 186,9 млн. л. самогона, на производство которого было затрачено на 655,2 тыс. т хлеба больше по сравнению с государственным производством того же количества водки. Случилось, по образному выражению С.А. Павлю- ченкова, настоящее общенародное «единение во хмелю», которое, однако пошло на убыль с началом весенних полевых работ. [81]

Наиболее сильный рост начался с 1925 г., то есть с момента «возвращения» в страну 40-градусной водки, выпуск и продажа которой увеличивались год от года. В РСФСР на душу населения 1924— 1925 гг. приходилось 0,48 л «хлебного вина», в 1925-1926- 1,85 л, в 1926-1927 - 3,2 л, в 1927-1928 - 4,06 л, а в 1928-1929 - 4,18 л. Наряду с водкой жители России охотно и в больших количествах употребляли самогон, пиво, вино, брагу, хмельные квас и мед и т. д. По данным ЦСУ и Центроспирта, в 1927-1928 гг. на душу населения пришлось в переводе на 40 градусов алкоголь 8,7 л спиртных напитков (0,71 ведра), тогда как в 1913 г. среднедушевое потребление на территории России, соответствующей территории РСФСР, составило чуть более 8,61 л (0,7 ведра). [82]

Данные об объемах выгнанного и потребленного в России самогона основаны на материалах анкетного обследования, проведенного ЦСУ в 1928 г. [83]

Исследователи 1920-х- начала 1930-х гг. с большим скептицизмом отнеслись к этому источнику. [84] Действительно, полученные данные явно занижены, они не подтверждаются сведениями с мест.

Причем «алкогольная лихорадка» в годы нэпа практически затронула все социальные группы. Об этом свидетельствуют сообщения территориальных органов ГПУ за 1922-1923 гг. В эти годы сводки о массовом самогоноварении оттесняют на задний план все остальные: практически не оказалось ни одной губернии, не охваченной этой «эпидемией». В архивах сохранились донесения о всеохватывающем распространении пьянства в Сибири не только среди взрослых, но даже и среди детей.[85]

Алкоголь прочно укрепился в быту крестьянина. Он употреблялся во время праздников, свадеб и похорон и являлся своеобразной формой оплаты труда. Кризис рыночных отношений между городом и деревней способствовал усилению крестьянского самогоноварения. С сокращением товарообмена крестьяне старались во избежание изъятия хлеба побыстрее перекурить его в самогон. В дальнейшем «ножницы цен» между сельскохозяйственными и промышленными товарами были таковы, что крестьянину оказалось выгоднее сбывать в городе не хлеб, а полученный из него продукт - самогон, и на вырученные деньги покупать ситец, соль, чай, гвозди, керосин и так далее.

Самогоноварение имело в крестьянской жизни экономическое значение. Оно приносило крестьянству доход, исчисляемый чаще всего в денежных знаках, хождение которых в деревне все еще было ограниченным. Самогон гнали с целью выручки денежных средств порой для содержания школ, а чаще - уплаты налогов. Гнать самогонку в первую очередь были вынуждены вовсе не зажиточные слои деревни. К большим праздникам самогонокурением занималось почти каждое хозяйство, но в остальное время самогонку в основном гнали вдовы и беднейшее население - чаще всего для продажи, ибо этот промысел позволял им заработать кусок хлеба, не прилагая при этом больших трудовых усилий.

Ситуация, когда самогоноварением занималась исключительно беднота, а зажиточные становились потребителями или перепродавцами этой продукции, была обусловлена еще и классовым подходом властей к наказанию лиц, виновных в винокурении. С бедняка за него брали меньший штраф.

В материалах к тезисам о госаппарате, подготовленном ОГПУ, приводилось большое количество фактов морального злоупотребления алкоголем, откровенного пьянства среди отдельных партийных и хозяйственных руководителей. [86]

Примеры падения коммунистов с большим партийным стажем можно приводить и по партийным организация, хозяйственным предприятиям. Например, назначенный в 1924 г. Учраспредом ВСНХ директором махорочной фабрики в Омске Самейт (коммунист с 1904 г.), окружил себя пьяной компанией, творил, что хотел. Дело дошло до того, что бумаги на подпись ему носили в пивную. Когда подняли дело, оказалось, что и на прежней работе в Моссельпроме он характеризовался отрицательно за халатность и пьянство. [87]

Это были далеко не единичные факты. В общей справке Орграс- предотдела ЦК о состоянии партийных организаций промышленных губерний к XIV съезду партии, как обобщающим выводом (не вошедшим в отчетные доклады партийных лидеров на съезде) говорилось, что пьянство охватываем почти все категории партработников. [88]

Причем растущее разложение государственных хозяйственных, даже правоохранительных органов особенно на местах прогрессировало. Об этом свидетельствуют сообщения территориальных органов ГПУ за 1922-1923 гг. Сводки о массовом самогоноварении оттесняют на задний план все остальные: практически не оказалось ни одной губернии, не охваченной этой «эпидемией».

В сводках некоторых губкомов указывалось, что пьянство захватывали целые партийные организации. Губкомы вынуждены были снимать оптом целые группы «руководящих товарищей» уездного масштаба. Абсолютное большинство, как отмечалось в справках, «пили с тоски».

Орграспредотдел ЦК не решался фиксировать факты массового морального разложения среди работников выше уездного масштаба. Но в архиве имеется достаточное количество материала и на руководителей более высокого масштаба.

Для острастки другим коммунистам, создания видимости борьбы, о некоторых из них сообщалось, с разрешения соответствующих партийных комитетов в прессе. Принимались и целые постановления ЦК. Но подобные дела возникали вновь и вновь, так как незыблемой оставалась система бесконтрольности власти и всевластия партийного аппарата. Ведь органы суда, прокуратуры, милиции являлись подконтрольными партийным органам, где любой работник мог быть уволен со своей работы.

Однако государство, проводя жесткую линию по борьбе с пьянством среди партийно-хозяйственной номенклатуры, в то же время ликвидировало все преграды с производства спиртных напитков. Окончательно простор для потребления спиртного был открыт в 1925 г.

Постановлением ЦИК и СНК СССР от 28 августа 1925 г. была введена государственная монополия на изготовление и продажу водки. В продажу выпускались сорокаградусная водка, коньяки и ликеры крепостью до 60 градусов. Одновременно ЦК ВКП(б) опубликовал тезисы, в которых давалось объяснение этому шагу. Продажа водки должна была ослабить рост самогоноварения, а доходы от спиртного давали государству возможность увеличить расходы «на восстановление крупной промышленности, развитие просвещения» и т.д. И.В. Сталин в своих выступлениях неоднократно, касаясь данного вопроса, заявлял, что «продажа водки есть зло», но меньшее, чем «кабала западноевропейских капиталистов». Руководитель советского государства поначалу публично оправдывался, говоря, что это мера временного характера. [89]

В ноябре 1927 г., отвечая на вопрос французской рабочей делегации: как увязываются водочная монополия и борьба с алкоголизмом? - Сталин заявил следующее: «Конечно, вообще говоря, без водки было бы лучше, ибо водка есть зло. Но тогда пришлось бы пойти временно в кабалу к капиталистам, что является еще большим злом. Поэтому мы предпочли меньшее зло. Сейчас водка дает более 500 миллионов рублей дохода. Отказаться сейчас от водки, значит, отказаться от этого дохода, причем нет никаких оснований утверждать, что алкоголизма будет меньше, так как крестьянин начнет производить свою собственную водку, отравляя себя самогоном... Водочную монополию ввели мы как временную меру. Поэтому она должна быть уничтожена, как только найдутся в нашем народном хозяйстве новые источники для новых доходов на предмет дальнейшего развития нашей промышленности. А что такие источники найдутся, в этом не может быть никакого сомнения». [90]

Согласно постановлению, производство спирта для изготовления спиртных напитков разрешалось как государственным и кооперативным, так и частным предприятиям. Весь производственный питьевой спирт подлежал сдаче Центральному правлению государственной спиртовой монополии (Центроспирту). Изготовление водки из этого спирта составляло исключительное право государства. Но само изготовление могло производиться по контракту на государственных, кооперативных и частных водочных заводах. Торговать водкой, водочными изделиями и коньяком можно было государственным, кооперативным и частным торговым заведениям.

Водка сначала продавалась по сравнительно низкой цене (1 руб. за 0,5 л), торговля пошла бойко, поэтому через 2 месяца решили поднять цену на водку в 1,5 раза. Но вскоре выяснилось, что теперь она не по карману крестьянам, и через полгода пришлось значительно снизить ее цену (до 1,1 руб. при средней зарплате рабочего 80 руб. в месяц и стоимости 1 л молока 24 коп.).

Государственные доходы от всех спиртных напитков в 1927/1928 хозяйственном году достигли 728 млн. руб. в год и составляли 12% всей доходной части бюджета. Население СССР затратило в 1927/1928 г. на водку 963 млн. руб. за год, на пиво - 170 млн. руб., на виноградные вина, коньяк и водочные изделия - 130 млн. руб.

С введением в 1925 г. винной монополии потребление спиртного стало неуклонно расти: если в 1925 г. в месяц на семью покупали в среднем 1,5 бутылки, то в 1927 г. - 2,4, а в 1928 г. - 3 бутылки. Активный борец с алкоголем в СССР Ю. Ларин утверждал, что с 1924 г. по 1928 г. потребление спиртного рабочими увеличилось в 8 раз. По материалам обследования, в 1927 г. в крупных городах европейской части РСФСР расходы на пиво и вино только у молодых рабочих составляли 16-17% заработка, что в полтора раза превышало затраты на книги. Отмечалось, что особую склонность к алкоголю из управленческих структур проявляли «выдвиженцы» и комсомолки. [91]

Свидетельством серьезной алкоголизации населения в 1920-е гг. являются данные наркологических диспансеров. Особенно после снятия ограничений со свободной продажи водки кривая больных алкоголизмом резко поползла вверх. Если в 1924 г. в московские наркодиспансеры обратилось 2124 больных, то в 1928 г. таковых оказалось уже 16 836 человек. [92]

Территориальные советские и партийные органы в это время были чрезвычайно озабочены пьянством рабочих. И основания для беспокойства были серьезные. В январе 1924 г. на заседание Пензенского Горрайженотдела неоднократно обсуждался вопрос о хроническом пьянстве в семьях рабочих. [93]

Одним из серьезных социальных последствий широкого распространения пьянства и алкоголизма в период нэпа явился рост «пьяной» преступности. Можно с полным основание говорить о том, что пьянство выступало своеобразным катализатором значительного числа уголовных преступлений, других форм отклоняющегося поведения. Судя по материалам совещаний по борьбе с преступностью и по отчетам прокуроров различного уровня, наблюдался значительный рост преступлений против личности (увечья, убийства, изнасилования). Рост числа преступлений против личности в сельских местностях всех регионов серьезно обеспокоил отечественных правоведов, воспринимавших данный процесс как следствие распространения самогоноварения и алкоголизма. [94]

Пьянство промышленных рабочих в период нэпа отрицательно сказалось на трудовой дисциплине. Не смотря на серьезные проблемы с безработицей и сложности с трудоустройством, на промышленных предприятиях практически во всех регионах страны со второй половины 1920-х гг. наблюдался рост прогулов. Многие исследователи того периода единодушно считали, что в основе лежало пьянство работников предприятий.

Пьянство рабочих стало вообще жестоким бичом для администрации предприятия: рабочие пили не только в нерабочее время, но и прямо у станков. Доходило до того, что из-за пьянства рабочих останавливались предприятия. Прогулы превысили довоенный уровень, а их мотив в основном был один - пьянство. Пьянство среди рабочих вело к снижению производительности труда и нарушению трудовой дисциплины.

Широкое распространение пьянства в сельской местности также оказалось губительным для советской деревни. Самогоноварение имело негативные последствия как для производственной деятельности крестьян, так и для их быта. С увеличением употребления спиртных напитков падала доходность крестьянского двора, сокращались посевы, доля товарной части в валовой продукции и соответственно уменьшался товарообмен с городом. Но для части деревенского населения, превратившего выгонку в промысел, самогон стал источником материальных благ.

В целом, государственная политика на протяжении 1920-х гг. в отношении алкоголя характеризовалась дальнейшим разрешение производства и продажи спиртных напитков при одновременном усилении репрессивной политики в отношении граждан, нарушавших государственную монополию на производства алкоголя. Кривая алкоголизации населения после фактической отмены в 1925 г. «сухого закона» поползла резко вверх. В потребление спиртных напитков были втянуты самые различные слои населения, что самым серьезным образом сказывалось на увеличении общественных патологий.

В начале 1920-х гг. вновь обострилась проблема потребления наркотиков в советской России.

В годы нэпа кокаин, или, как его называли, «марафет», находил широкий сбыт на улицах, в притонах, в продаже из-под полы. В основном его можно было достать в районе Сухаревского рынка, в Трубном переулке в Москве, а также на любом базаре в каждом крупном городе России. Основными распространителями и потребителями были мальчишки, продававшие папиросы, беспризорные и т.д. Также наиболее активными распространителями наркотиков являлись проститутки. По свидетельству авторитетного исследователя 1920-х гг. проблем проституции С. Вислоуха: «Торговля марафетом... и иными средствами самозабвения почти целиком находится в руках проституток». [95]

Согласно сведениям А. Шоломовича, о работе Московских наркодиспансеров в период с 1924 г. по 1928 г. мы получаем определенную картину с динамикой наркотизации населения в годы нэпа. По его данным, число пациентов диспансеров увеличилось за 4 года почти в 8 раз. Автор книги подчеркивает тесную связь наркотизации населения с социально-бытовыми условиями, а также считает, что наркотизм, обусловленный социально-биологическими причинами, захватывает огромные слои населения (50-60%), и предлагает выделить наркологию в особую отрасль науки и практики. Автор различает «наркоти- стов» - лиц, пристрастившихся к наркотикам в силу социальных условий, и «наркоманов» - лиц с патологической конституцией. [96]

Однако безусловным лидером по обороту наркотиков являлся Дальневосточный регион. Наркобизнес здесь был самым тесным образом связан с контрабандой. Макосеяние с целью производства опиума была занесена в Приамурский край преимущественно китайцами. С середины XIX в. китайцы и корейцы вначале жили обособленно, своими небольшими общинами, локальными поселениями, но со временем начали принимать активное участие в экономической и торговой жизни Владивостока, других торговых населенных пунктов Приморья. Они привнесли в местную жизнь элементы своего быта, культуры, традиции и пороки, в число последних входило и опиекурение. Именно этот порок был быстро распространен среди уже ставшего многочисленным китайского, корейского, а также русского населения Дальнего Востока.

Легальные и тайные китайские общества занимались производством и продажей опиума среди местного населения, контрабандой его в Китай, а также экономическим шпионажем в пользу китайского правительства. На вырученные от продажи опиума деньги общества скупали золото и серебро, которое затем переправляли в распоряжение правительственных органов Китая.

Добыча корня женьшеня и макосеяние привлекали на территорию Дальнего Востока иностранцев, над которыми не осуществлялось практически никакого контроля, из-за того, что граница почти не охранялась, а от контроля местных органов власти можно было укрыться в таежной, малопроходимой местности. Макосеянием, в основном, занимались хунхузы. С запрещением макосеяния наблюдалось проникновение их в глухую тайгу и разведение там плантаций мака.

Значительное количество наркотических веществ не только нелегально отправлялось за границу, но и потреблялось в пределах Дальневосточного края. Так, в середине 1920-х гг. в государственном банке хранилось 981 кг 200 г героина, изъятого Приморским губернским отделом ОГПУ, а в пакгаузах Владивостокской таможни в складе Даль- торга в этот же период времени содержалось 14298 кг 58 г опиума, конфискованного у различных частных лиц и фирм. [97]

Потребление опиума вначале осуществлялось в районах его производства. Постепенно опиекурение распространилось в города и другие населенные пункты Дальнего Востока. Уже в начале 1920-х гг. дальневосточные газеты били тревогу по поводу быстрого распространения курения опиума. Подчеркивалось, что опиекурение входит в быт местного населения и становится привычкой. В основном опий потреблялся корейцами и китайцами. Среди русского населения этот вид наркотизации широкого распространения не получил, но развился другой - морфинизм.

В городах появилось множество тайных (под различными вывесками) притонов наркомании: опиекурильни, морфиниловки, орлов- ки, банковки и прочие притоны. Владельцами таких заведений, в основном, были китайцы и корейцы. Во всех крупных городах Дальнего Востока имелись китайские кварталы, где шла бойкая торговля наркотиками и спиртным, где процветали опиекурение и проституция самого низкого пошиба. На улицах можно было встретить ходячего «купезу», который за 20-30 коп. где-нибудь в укромном уголке мог впрыснуть каждому желающему дозу морфия. Притоны наркоманов на Дальнем Востоке значительно превышали число других притонов. По одному Приморью в 1925 г. было выявлено до 100 притонов наркомании. [98]

В целом, макосеяние и наркобизнес являлись значительным фактором развития хунхузничества, бандитизма и другой уголовной преступности. Наркоманами совершалось 50-80% всех мелких краж, ими же совершались убийства и грабежи. [99]

Известный специалист того времени в области профилактики наркомании доктор Шоломович считал, что ни один яд, даже морфий и алкоголь, не меняет так быстро личности больного в нравственном плане, как кокаин. В своей работе он ссылается на существование подпольных притонов, а также на преступность среди кокаинистов. «Совершенно понятно, что количество кокаинистов среди преступников - громадно». Большая часть кокаинистов моложе 20 лет. Беспризорные дети, папиросники, торговцы спичками, газетами, мелкие воришки начинают нюхать кокаин с 10-12-летнего возраста, в основном заражаясь и заражая своим пристрастием друг друга. Взрослые приходят к кокаину нередко через алкоголь. [100]

В 1926 г. М.Н. Гернет проанализировал результаты распространенности наркотизма среди беспризорных Москвы. Из 102 опрошенных только двое ответили отрицательно на вопрос об употреблении какого-либо наркотического вещества. [101]

Еще один известный специалист того времени по проблемам наркомании М.П. Кутании замечает: «За последние годы злоупотребление кокаином принимает опасные размеры. Кто прибегает к яду, чтобы успокоить физические и моральные страдания, кто - из желания испытать особые ощущения, или по совету опытного кокаиниста, или, наконец, согласно врачебному указанию. Доза повышается быстро и достигает 2-3 гр. Дети особое пристрастие питают к кокаину, который они нюхают, глотают, редко впрыскивают. Часто они переходят к нему после морфия, который впрыскивают себе под кожу». [102]

В западные и центральные регионы России наркотики также проникали контрабандным путем. Спекулянты привозили немецкий, польский, японский кокаин в Россию. Многие специалисты видели причину его распространения в повальном невежестве, нищете и беспризорности.

В 1921 г., на четвертой сессии ВЦИК VIII созыва, число беспризорных детей, срочно требовавших помощи, оценивалось в 7,5 млн. По данным некоторых исследователей, доля несовершеннолетних, принимавших наркотики, достигла 10% общего их числа. [103]

Одно из первых исследований наркотизма, проведенное в 1924 г. М.Н. Гернетом показало, что «дети улицы» очень хорошо были знакомы с кокаином, который употребляло 82% опрошенных. Подобную же ситуацию выявил в ходе исследования и Р.М. Зиман. В результате опроса 150 беспризорных подростков ему удалось установить, что 106 из них (70,7%) употребляли кокаин более или менее продолжительное время. [104]

Крайне сложная ситуация с детской беспризорностью и теми асоциальными последствиями, которые она в себе несла, вынудили советскую власть пойти на реализацию комплекса мер по решению проблем беспризорных детей. Большинство беспризорных направлялось в детские дома, трудовые коммуны, колонии, общеобразовательные школы. Для подростков, страдавших тяжелыми формами психических недугов, Наркоматом здравоохранения были открыты специальные учреждения медико-педагогического характера - психоневрологические школы, санатории. К 1927 г. имелось 11 учреждений подобного типа в Ленинграде, Воронеже, Казани, Саратове и некоторых других городах. В Москве больные концентрировались в Преображенской психиатрической клинике, а те, кто совершал преступления, - в трудовом доме для несовершеннолетних правонарушителей.

Особое внимание уделялось профилактике наркомании среди детей и подростков. В начале 1920-х гг. в Москве открылась наркосекция по борьбе с наркотизмом среди детей. С середины 1920-х гг. начали работать курсы усовершенствования и подготовки работников в этой области.

8-10 декабря 1923 г. состоялась научная конференция по вопросам наркотизма. Доктор Р.М. Зиман, обобщая материал, представленный на конференции, делает заключение: «Дети-кокаинисты в большинстве - дети улицы. Предоставленные сами себе, без руководителей и воспитателей, они впитывают в себя все соблазны улицы, быстро вовлекаются в общий круговорот погони за наживой, лихорадочно хватаются за все доступные им наслаждения». [105]

Однако было бы серьезным упрощением считать потребление наркотиков в 1920-е гг. исключительно прерогативой «социального дна»- деклассированных элементов, преступников, беспризорных и проституток. В годы нэпа возникла принципиально новая ситуация, которая была неизвестна царской России. К наркотикам стали приобщаться также и отдельные представители промышленного пролетариата, государственных служащих, а также сотрудники правоохранительных органов. А уж это обстоятельство не могло не беспокоить правящую элиту. Так, например, согласно сведениям М.Т. Белоусовой, рабочие составляли 10,7% среди российских наркоманов. [106]

Не последнюю роль в приобщении к наркотикам вполне благополучных слоев населения в советской России до середины 1920-х гг. играло сохранение ограничительной политики Советского правительства в отношении свободной продажи крепких спиртных напитков. Так же определенная часть искала «новизны» в социальной жизни и «экспериментальных наслаждений» для того, чтобы уйти в мир ярких иллюзий от повседневной и не совсем понятной серости нэповского бытия.

Р. Голант анализирует социальный состав наркоманов, их возраст и причины приобщения к наркотикам. Им были изучены 189 случаев морфинизма, из которых большой процент падает на медицинский персонал. Среди медиков наркотизм был более распространен, чем среди представителей других профессий. А в числе причин его вызывающих на первом месте стоят условия работы врача (38%) и передозировка при назначении лекарств (31%). [107]

С конца 1920- начала 1930-х гг. стала формироваться оценка наркомании как болезни, но болезни специфической, «порочной», связанной с условиями жизни, так как наркомания имела большое распространение среди асоциальных элементов - бродяг, проституток, преступников. Таким образом, постепенно стала подводиться вначале идеологическая база, а затем с начала 1930-х гг. последовали и достаточно жесткие практические меры по борьбе как с наркоманией как явлением, так и конкретно с потребителями наркотиков.