Власть и социальные аномалии

Половинчатый либерализм первой половины НЭПа

Масштабная криминализация общества, серьезный рост алкоголизации населения и употребления наркотиков, возрождение проституции и эскалация самоубийств в 1920-е гг. в России поставили правящий политический режим перед необходимостью разработки и использования адекватных мер по локализации социальных аномалий.

Нормативно-правовая база, выработанная большевиками в период «военного коммунизма», оказалась мало пригодной в условиях новой экономической политики. Поэтому первые месяцы осуществления нэпа ознаменовались огромной нормотворческой деятельностью Советского правительства, в том числе и по противодействию наиболее деструктивным формам общественных отклонений.

Изменение экономической и политической обстановки требовало совершенствования организационных структур милиции, форм и методов работы по охране общественного порядка. В частности, окончание гражданской войны и переход к мирному строительству требовали выработки положения об НКВД, точно определяющего его структуру и задачи в новых условиях. В мае 1922 г. ВЦИК утвердил положение «О Народном комиссариате внутренних дел».

Компетенция центрального аппарата милиции была несколько детализирована и уточнена. Выделялись такие направления руководства, как порядок учета, комплектования и распределения личного состава милиции, руководство деятельностью уголовно-розыскных учреждений, обеспечение милиции всеми видами довольствия. Согласно новой структуре, Главное управление милиции НКВД состояло из трех отделов: милиции, уголовного розыска и материального снабжения. Положение об НКВД РСФСР до 1924 г. являлось юридической основой деятельности милиции России.

Первое совещание наркомов внутренних дел республик, входящих в Союз ССР, состоялось 13- 16 июня 1924 г. в Москве. На нем обсуждался вопрос «О контакте в работе НКВД союзных республик в области милиции и уголовного розыска». На совещании была принята резолюция о согласовании деятельности НКВД союзных республик в области административной и милицейской деятельности.

Было признано необходимым установить общие начала в вопросах строевой и постовой службы, дисциплины, учебной и специальной подготовки, порядка прохождения службы.

На всей территории Союза ССР вводилась единая дактилоскопическая система, которая была принята научно-техническим подотделом уголовного розыска Центрального Административного Управления, НКВД РСФСР. На Центральное регистрационное бюро НКВД РСФСР возлагались функции общесоюзного органа, объединявшего деятельность по розыску преступников.

Совещание приняло решение об улучшении отчетности в органах внутренних дел всех республик, что давало возможность производить взаимные сравнения и исследования и составлять сводки по всему Союзу. Предусматривался в последующем обмен законопроектами, оперативными сводками, проектами кодексов.

Борьбой с преступностью в 1920 гг. занималась не только милиция и уголовный розыск, но и органы ОГПУ и специальные инспекции (рабоче-крестьянская, налоговая, санитарная, торговая и т.п.), но основная тяжесть этой работы легла на органы милиции и уголовного розыска, составляя прямую и основную их обязанность.

Милиция и уголовный розыск являлись, прежде всего, органами, ведущими первоначальное расследование преступлений. Милиция являлась вооруженным административно-исполнительным органом советской власти, имеющим основной задачей охрану «социалистического государства рабочих и крестьян и установленного в нем правопорядка», охрану «революционного порядка и безопасности, государственного и общественного имущества, а также личной и имущественной безопасности граждан». [ 1 ]

Претерпела изменения и правовая регламентация оперативнорозыскной деятельности (ОРД). Субъектами ОРД являлись органы ВЧК-ГПУ-ОГПУ, оперативно-розыскные подразделения рабоче- крестьянской милиции НКВД и уголовный розыск.

Для нормативных актов был, во-первых, весьма характерен подход к определению приоритетов правового регулирования ОРД исключительно с классовых позиций.

Во-вторых, в этот период происходит закрепление основ организации и тактики с использованием «технологии» царских инструкций негласного розыска.

В-третьих, законодатель счел достаточным лишь вскользь упомянуть в законе только об одном из частных случаев принятия оперативно-розыскных мер - о негласной проверке анонимных заявлений

(ст. 93 УПК РСФСР 1923 г.), сосредоточив подавляющее большинство правил на подзаконном уровне. [2]

И, наконец, за оперативно-розыскной деятельностью (однако не всей) был установлен надзор органов прокуратуры.

Однако значительное число слабо подготовленных сотрудников, явных служебных карьеристов, а иногда и фактически морально разложившихся сотрудников милиции особенно на начальном этапе нэпа не способствовали созданию эффективных условий для противодействия преступности.

Так, например, судя по отчетам руководства Тобольской милиции, более 80% сотрудников не соответствовали своим служебным обязанностям. Среди сотрудников милиции нередки были проявления воровства, взяточничества, даже разбойных нападений, не говоря уже о моральном разложении - пьянстве. Причины этих явлений руководство видело в моральной неподготовленности милиционеров к своим обязанностям, кроме того, у них был маленький заработок, плохое обмундирование и вооружение: «Все, более сознательные и благонадежные милиционеры, послужив, увольняются или переходят в ряды Красной Армии добровольцами, т.к. в милиции они оставались босы и раздеты». [3]

Новая экономическая политика создала принципиально иные социально-экономические условия, изменилось и положение юстиции. Объективно из органа, преследующего почти исключительно репрессивные цели, она должна была превратиться в орган, регулирующий жизнь на правовых основах. Потребовалось серьезное изменение черт, характера и способа применения правовых норм, в частности, перейти к судебной форме преследования преступников. В обществе необычайно возрос интерес к праву.

В мае 1921 г. по инициативе газеты «Известия» началось обсуждение вопросов «революционной законности». В итоге участники обсуждения пришли к выводу об отказе от «революционной целесообразности» к «революционной законности», необходимости твердого закона в стране. До августа 1922 г. судебные органы руководствовались только одним - революционной совестью. В 1922-1923 гг. были приняты основные кодексы - законы: уголовный (УК); гражданский (ГК); уголовно-процессуальный (УП); гражданско-процессуальный (ГП). Подверглась реформированию судебная система. В результате в основном завершилось конструирование и создание правовой системы советского государства, которая и стала юридической основой правоприменительной практики.

Однако эта система, вызванная к жизни объективной необходимостью, потребностями мирного времени, вобрала в себя черты предшествующего периода. В годы гражданской войны укрепился социологический подход к праву. Социологическое начало отчетливо присутствует и в нормативно-правовых актах 1920-х гг. Ярким проявлением этого являлся тезис о постоянной изменчивости пролетарского права, «вытекающего из взаимоотношений между классовыми группами».

От эффективности карательной политики напрямую зависит увеличение или снижение уровня преступности, которая должна основываться на принципе справедливости - наказание должно соответствовать опасности совершенного преступления. Основой карательной политики 1920-х г. являлись уголовные кодексы, принятые в 1922 г. и 1926 г., а так же - судебная практика и правоприменительная деятельность управомоченных органов.

Логика законодателя вела и к принципиально новому определению правонарушения. Большевики утверждали, что преступными актами являются те правонарушения, которые нарушают или угрожают наиболее важным интересам человека и данной группы, иначе говоря, законодатель причислял к преступным актам наиболее вредные и опасные для положения данной социальной группы или данной системы власти. Подобный тезис равносилен формуле: «Акты являлись преступными, потому что они объявлялись преступными». Эта формула отчетливо проявлялась в УК, статья 6-я которого определяла преступление как «всякое общественно опасное действие или бездействие, угрожавшее основам советского строя и правопорядку, установленному рабоче-крестьянской властью на переходный к коммунизму период времени». [4]

В Уголовном кодексе 1922 г. отчетливо проявляется тенденция первичности защиты государственных интересов над личными, что в дальнейшем законотворчестве (в частности в УК 1926 г.) получило дальнейшее и более глубокое развитие.

Другой особенностью кодекса была весьма противоречивая система наказания - был сильно занижен максимальный срок заключения. Максимальный срок лишения свободы был установлен в 5 лет, исключение составляло умышленное убийство, которое каралось лишением свободы не ниже 8 лет. К трем видам преступлений - контрреволюционные выступления, бандитизм и разбой, хищения в особо крупных размерах, которые, по мнению большевистских идеологов и советских юристов, представляли наибольшую опасность для общества, каралась высшей мерой наказания - расстрелом. Из них лишь разбой относился к группе преступлений против личности, а остальные виды преступлений, за которые как мера наказания предусматривался расстрел, в большей или меньшей степени были связаны с нарушением интересов социалистического государств.

В УК 1922 г. отсутствовала своеобразная «золотая середина»- заполненный вакуум между максимальным сроком лишения свободы и расстрелом, делая этот документ крайне полярным и действующим по принципу «все или ничего».

В 1920-е гг. прослеживается стремление к снижению наказания к «своим» или «близким» социальным группам. Суды ориентировались на то, что жесткие наказания будут применяться только к врагам советской власти, а к остальным - штрафы, налоговые повинности и т.п. В 1923 и 1924 гг. минимальный срок лишения свободы снижается с 5 лет до 1 месяца, затем до 7 дней.

Действительно, в начале 1920-х гг. произошло некоторое смягчение режима. Окончание гражданской войны вызвало «усталость от крови». Даже в ЧК заговорили о необходимости сменить «устаревшие методы работы» и приступили к пересмотру ранее вынесенных приговоров. В 1921 г. ВЧК арестовала 200,3 тыс. человек, осуждены были 35,8 тыс. арестованных, расстреляли 9,7 тыс. человек. В 1922 г. эти цифры составили соответственно 119,3 тыс., 6 тыс. и 1,9 тыс. человек.

В феврале 1922 г. ВЧК была преобразована в Главное политическое управление (ГПУ) НКВД. Полномочия новой организации были существенно урезаны. Однако, «период либерализма» оказался недолгим, да и сам либерализм непоследовательным и двусмысленным.

В августе 1922 г. был принят декрет об административной высылке, предоставивший НКВД право с согласия Президиума ВЦИК без суда подвергать «лиц, причастных к контрреволюционным выступлениям», высылке в «определенные местности» (на срок до трех лет) или за границу.

В октябре того же года в связи с разгулом преступности ГПУ получило право самостоятельно применять смертную казнь за бандитизм. Таким образом, возрождалась практика внесудебных репрессий.

Внесудебные репрессии не только не ограничивались высшими органами власти, но принимали все более широкий характер. 9 марта 1922 г. такое право применять внесудебные репрессии было дано по отношению к уголовникам-рецидивистам, захваченным с оружием в руках, 27 апреля - к участникам вооруженных ограблений, 16 октября- к чекистам, совершившим должностные преступления, 24 марта 1923 года- к сотрудникам Разведывательного управления штаба РККА и его подразделений. С 1 апреля 1924 года такое право было распространено на фальшивомонетчиков, с 31 марта 1927 года- на должностных лиц, допустивших халатность на производстве, с 26 мая - на нарушителей правил хранения секретных документов, с 9 июня - на бывших белогвардейцев, контрреволюционеров, шпионов и бандитов.

Продолжался рост числа концентрационных лагерей: осенью 1923 г. их было уже 315. Самым страшным из них считался СЛОН- Соловецкий лагерь особого назначения, где в 1923 г. находились 4 тыс. заключенных. В официальных отчетах НКВД утверждалось, что в 1923 г. концлагеря были ликвидированы или преобразованы в места заключения общего типа. На самом деле лагеря сохранились, но находились теперь в ведении ГПУ, которое в 1923 г. выделилось из НКВД и стало подчиняться непосредственно Совнаркому. Вся информация о деятельности ГПУ, в том числе и о лагерях, была строго засекречена.

Серьезный рост преступлений, совершаемых организованными преступными группами в начале 1920-х гг., вынудил законодателя внести коррективы в существовавшее уголовное право.

Ст.ст.15и 16 УК 1922 г. содержали в себе постановления о соучастии, которые носили общий характер. В этих статьях не давалось определение понятия о соучастии и не говорилось и его формах. Имелось лишь указание на то, что за преступление наказываются как исполнители, так подстрекатели и пособники, а также определялось кто является таковыми.

Особенная часть УК 1922 г. оперирует такими известными уже уголовно-правовыми дефинициями как шайка и банда, опять же не давая их легального определения. Из ст. 76 УК вытекает лишь то, что бандой является вооруженная шайка, за организацию и участие в которой, а также за организуемые ей преступления, устанавливается уголовная ответственность. Следовательно, единственным легально определенным признаком банды является вооруженность.

Анализ норм Особенной части УК РСФСР 1922 г. позволяет вычленить, хотя прямо в законе и не указанную, но им предполагаемую, фигуру организатора или их определенного числа. Например, ст. 76 устанавливала уголовную ответственность за организацию банд, что предполагало возможность наличия лица выполнявшего именно преступные организационные функции.

В данной статье речь шла и об ином участии в банде, т.е. предполагалось наличие функционального различия при совершении преступления соучастниками, что указывало на более высокую степень организации преступной деятельности в банде относительно других проявлений соучастия.

Это подтверждалось и тем, что в ч. 2 ст. 76 УК 1922 г. отдельно выделяла такую форму преступной деятельности, как отношение к деятельности банд, в виде пособничества последним, их укрывательство в целом, а также отдельных участников, а равно и сокрытие добытого преступным путем и следов преступления.

Все эти положения относились и к шайке, за тем лишь исключением, что к таковой был не применим признак вооруженности.

Совершение преступления бандой или шайкой в отдельных случаях являлось квалифицирующим обстоятельством и влекло усиление уголовной репрессии. Так, ч. 2 ст. 183 устанавливала уголовную ответственность за грабеж, совершенный группой лиц (шайкой), ч. 2 ст. 184-2 называла разбой, совершенный группой лиц, бандитизмом и устанавливала повышенной размер наказания относительно тому, которое полагалось за совершение простого разбоя.

В соответствии со ст. 58-11 меры социальной защиты (т.е. наказание), применялись к лицам, организующим и участвующим в таких организациях, независимо от того совершенно ли ими было какое-либо государственное преступление. Положения ст. 58-11 носили специальный характер и распространяли свое действие только на преступления против государства.

Существенное противоречие УК 1922 г. заключалось в том, что, устанавливая составы деяний, которые признаются преступными, он одновременно допускал применение аналогии - ст. 10. Судьям фактически предоставлялась возможность правотворчества, давалась возможность признавать преступным любое деяние, которое можно было усмотреть в поведении «классово чуждых элементов».

Система наказаний строилась не только на основании меры проступка, но и на основании социально-классовой принадлежности. Мерой наказания в данном случае были не совокупность его проступка, преступления, а характер той группы, членом которой он был. Классовое начало уже видно из статьи 5-ой УК: задача УК - правовая защита государством трудящихся от преступлений и от общественно-опасных элементов.

Особенно же рельефно классовый подход подчеркивали статьи 24 и 25, перечислявшие факторы, которые обязан учесть суд при определении наказания. Главный критерий - классовая принадлежность и мотивы преступления. [5]

Классовый подход подчеркивал и термин «социальная защита», заменивший термин «преступление». Суды действовали по принципу для «своих» социальных групп одно наказание, для «чужих» - другое, что среди широкой общественности незамедлительно получило оценку: «Если рабочий, то принимать во внимание. Крестьянин тоже. Нэпман чуть чихнет, его в суд». [6]

Классовый принцип приводил к крайней тенденциозности судов в практике судебных преследований, усугублявшейся слабым профессиональным составом судей. Преступлением объявлялось то, что противоречило идеологическим установкам. Суды классовую линию воспринимали буквально, чуть ли не поголовно оправдывая трудящихся, давая условные наказания или подводя под амнистию.

Частыми были условные наказания, что, с одной стороны, поощряло преступность с другой, вызывало резкую реакцию населения, недовольного мягкими наказаниями. Особенно раздражала безнаказанность конокрадства и кражи, наносившие наибольший экономический ущерб крепким крестьянским хозяйствам. На почве недовольства в деревне нередкими стали случаи самосуда.

Показательны в этом смысле высказывания лидера революционной советской судебной системы. Нарком юстиции Н.В. Крыленко писал: «Правильное, соответствующее классовым интересам пролетариата, функционирование суда может быть гарантировано лишь при наличии систематического и повседневного руководства им со стороны единой направляющей инстанции, дающей соответствующее указание по каждому или по поводу каждого выдвигаемого жизнью случая». [7]

В дальнейшем Н.В. Крыленко опубликовал и установку, согласно которой суд - это «реальное орудие в руках государственной власти». [8]

Однако классовый принцип часто нарушался, суды злоупотребляли лишением свободы в отношении рабочих и крестьян, составлявших основной контингент заключенных.

В конце 1924 г. было заявлено о «новом направлении карательной политики». Многочисленные указания и инструкции требовали от судов неуклонного соблюдения классового принципа. В циркуляре Верховного Суда РСФСР от 22 декабря 1924 г. разъяснялось, что при рассмотрении уголовных дел, находившихся в производстве, необходимо учитывать социальное положение обвиняемого не только в момент преступления, но и до революции.

При выяснении данного вопроса не ограничиваться указанием на принадлежность к определенному сословию, а точно установить социальную группу, к которой относился обвиняемый: помещик, фабрикант, купец, крестьянин, кустарь, рабочий и т.д. В отношении безработных - сколько времени состоит безработным, и чем занимался в период после революции; в отношении крестьян - ведет ли он хозяйство, и какого типа (кулак, середняк, бедняк). Не ограничиваться только указанием на принадлежность обвиняемого к определенной социальной группе крестьянства, а по возможности подробнее указать основные элементы его хозяйства (сколько десятин земли обрабатывает, количество скота и прочее). Кроме того, установить членов семьи и количество иждивенцев.

Благодаря советскому юристу того периода А. Учеватову получила распространение точка зрения, что подавляющую часть преступников в период нэпа составляли безработные или лица без определенных занятий. При этом он использовал данные о социальном происхождении бандитов и грабителей в следующей таблице 4.1.

Таблица 4.1

Социальный состав осужденных за корыстные и насильственные преступления в России в середине 1920-х гг.

Социальные категории

Осужденные за корыстные и насильственные преступления

чел.

%

Рабочие

14

5,1

Землевладельцы

1

0,3

Служащие и интеллигенция

2

0,8

Торговцы и предприниматели

4

1,5

Безработные

148

54,6

Преступники и рецидивисты

-

-

Другие занятия

15

5,5

Без определенных занятий

87

32,1

Всего

271

100,0

Данные таблицы заставляют усомниться даже не специалиста: полнейшее отсутствие профессиональных преступников и рецидивистов. Это объясняется тем, что лица, задержанные за совершение преступлений, сами заполняли карточки и чаше всего объявляли себя безработными. В результате более 80% преступников оказались в графах «безработные» и «без определенных занятий», хотя можно с уверенностью утверждать, что многие из них были профессионалами. Под видом безработных скрывались опытные рецидивисты и профессиональные преступники, поскольку указанное ими социальное положение являлось смягчающим вину обстоятельством при определении меры наказания и, наоборот, отнесение к профессиональному типу - отягчающим.

Об ошибке в проведенном анализе свидетельствуют, например, ранее опубликованные в печати данные изучения личности осужденных за совершение одного из «18 важнейших преступлений», где из числа бандитов и разбойников около 32% оказались рецидивистами, а безработных и лиц без определенных занятий - только 6-8%. Поэтому совершенно справедливо было утверждение о том, что «учитывая классовую линию, строго проводимую в судебных органах, весь рецидив, всеми доступными для него способами старается скрыть свое прошлое и в большинстве выдает себя «за крестьян» и «рабочих». [9]

Новые уточнения последовали в январе 1925 г. в директивном письме Уголовно-Кассационной коллегии (УКК) Верховного Суда. Классовый принцип в «карательной политике» должен был выражаться в правильном определении степени опасности преступления с точки зрения интереса класса в целом; в выдержанном классовом подходе к каждому подсудимому; правильном учете всех обстоятельств, определяющих целесообразность назначения того или иного наказания. Социальное положение необходимо было определять по роду их социальной деятельности в период совершения ими преступления, а затем учитывать и их социальное происхождение. Рекомендовалось широко применять 28 статью УК (условное осуждение) к рабочим и «трудовым крестьянам», совершавшим преступление впервые.

В целом, УК 1922 г. был первой и не совсем удачной, попыткой создания базы уголовного законодательства в советском государстве, о чем говорит факт внесения в него многочисленных изменений на всем протяжении его действия.

Результатом предпринятой в начале 1920-х гг. кодификации уголовно-процессуального законодательства стало принятие 25 мая 1922 г. первого Уголовно-процессуального кодекса РСФСР. [10]

На содержание первого УПК, конечно же, наложило определенный отпечаток существование в то время двух судебных систем - местного народного суда и территориальных революционных трибуналов. Поэтому кодекс отражал особенности рассмотрения дел и в тех и в других органах правосудия.

В кодексе впервые были предприняты попытки определить и законодательно закрепить стадии советского уголовного процесса. До этого некоторые стадии не имели законодательного оформления (например, стадия возбуждения уголовного дела). Кодекс устанавливал следующие стадии уголовного процесса: возбуждение уголовного дела, дознание и предварительное следствие, предание суду, судебное разбирательство, постановление приговора, кассационное рассмотрение, исполнение приговора. [11]

Однако не все стадии были регламентированы достаточно четко. Например, некоторую неясность вызывало соотношение стадий дознания и предварительного следствия.

Кодекс внес некоторые ограничения прав граждан на защиту по сравнению с первыми нормативно-правовыми актами о суде. Так, участие защитника допускалось лишь со стадии судебного разбирательства. На стадиях дознания и предварительного следствия его участие нормами УПК не предусматривалось.

В то же время, несмотря на достаточно совершенное нормативное содержание кодекса, просматривалось значительное расхождение этого содержания с существовавшей судебной практикой. Причины неспособности судебных органов эффективно применять нормы УПК объяснялись, во-первых, низким культурным и профессиональным уровнем большинства работников юстиции на местах и, во-вторых, постоянным вмешательством в процесс осуществления правосудия партийных и советских органов.

Представителями судебной власти были суды, «тройки», военные трибуналы войск НКВД. Решения принимались без публичного судебного заседания и публичного провозглашения приговора (ст.ст. 19, 21), при этом отсутствовала защита (ст. 57), следствием не производилась экспертиза (ст.ст. 68, 69), вынесение приговора судом не основывалось на достаточной доказательственной базе, например, несмотря на то, что на основании ст. 62 УПК РСФСР 1922 г. доказательствами вины должны были быть не только показания свидетелей, но и вещественные доказательства, письменные документы и личные показания обвиняемых, в ходе следствия предпочтение отдавалось показаниям свидетелей.

При производстве предварительного следствия следователь, как правило, выяснял лишь обстоятельства, которые уличали обвиняемых, в то время, как ст. ст. 113, 114 УПК РСФСР 1922 г. требовали наиболее полного объективного и всестороннего рассмотрения дела с выяснением, в том числе и, оправдывающих обвиняемого обстоятельств.

Нарушалась ст. 125 УПК РСФСР 1922 г., в соответствии с которой, обвиняемые могли использовать право отвода следователей. Следователи в ходе допросов обвиняемых, а также свидетелей, применяли угрозы, насилие для получения необходимых показаний и признаний, что являлось грубым нарушением ст. ст. 139, 168, 169 УПК РСФСР, запрещавших подобные действия. [12]

Широкое распространение взяточничества, получившего новый толчок в связи с либерализацией экономической политики, вынудило большевистскую элиту прибегнуть к жестким мерам в отношении государственных служащих, уличенных в данном виде преступления.

Выступая 17 октября 1921 г. на II Всероссийском съезде полит- просветов, руководитель СНК В.И. Ленин подчеркнул, что в современных условиях партии нужно выполнить три главные задачи, преодолеть трех главных врагов: «...первый враг - коммунистическое, чванство, второй - безграмотность и третий - взятка». И далее В.И. Ленин продолжал: «...если есть такое явление, как взятка, ... то нет речи о политике... тут нельзя делать политики, потому что все меры останутся висеть в воздухе и не приведут ровно ни к каким результатам». [13]

Всерьез обеспокоенная серьезным подрывом авторитета государственного аппарата из-за волокиты, взяточничества, под частую некомпетентности, большевистская верхушка объявляет о решительной борьбе со взяточничеством. В записке к Я.Х. Петерсу В.И. Ленин писал: «Со взяткой и пр. и т.п. Государственное политическое управление может и должно бороться и карать расстрелом по суду. ГПУ должно войти в соглашение с Наркомюстом и через Политбюро провести соответствующую директиву и Наркомюсту и всем органам». [14]

В сентябре 1922 г. при Совете Труда и Обороны образуется Центральная комиссия по борьбе с взяточничеством во главе с Ф.Э. Дзержинским. Аналогичные комиссии начали создаваться во всех наркоматах и ведомствах, а также в областных и губернских экономических совещаниях. Тогда же Наркомюст издал циркуляр об усилении судебного преследования взяточников, взяткодателей и их пособников. [15]

  • 9 октября 1922 г. ВЦИК и СНК РСФСР приняли декрет, который значительно расширил круг лиц, привлекаемых к уголовной ответственности по делам о взяточничестве, а также повысил меру наказания за это преступление. В особо тягчайших случаях допускалось применение высшей меры наказания - расстрела с конфискацией имущества. [ 16]
  • 30 ноября 1922 г. ЦК РКП(б) направил в местные партийные организации письмо, в котором указывал на необходимость усиления борьбы с взяточничеством. Внимание партийных организаций обращалось, прежде всего, на «руководство и энергичное содействие в борьбе советских органов с этим злом», подчеркивалось, что «расправа карательных органов должна быть беспощадна».

Коммунисты, уличенные во взяточничестве, виновные в попустительстве или замалчивании известных им случаев взяточничества, должны были «беспощадно и автоматически исключаться из партии».

ЦК РКП(б) запретил членам; партии возбуждать какие-либо ходатайства в отношении лиц, уличенных во взяточничестве.

Рекомендовалось широко развивать агитационно-массовую работу среди населения, «всеми мерами мобилизовать партийное и общественное мнение». [17]

В сентябре 1922 г. НКЮ РСФСР направил судебным органам директиву: «...начиная с 10 октября по 10 ноября, повсеместно и единовременно назначить к слушанию по возможности исключительно дела о взяточничестве, оповестив об этом в печати, дабы создать по всей Республике впечатление единой массовой и организованно проводимой судебно-карательной кампании». [ 18]

21 декабря 1922 г. СНК РСФСР утвердил Временные правила о службе в государственных учреждениях и предприятиях, в соответствии с которыми запрещалось принимать в государственные учреждения лиц, лишенных этого права по приговору суда, а также лиц, находящихся в близком родстве или свойстве, в том случае, если их совместная работа связана с подчиненностью или подконтрольностью одного другому.

Строго ограничивалось совместительство служащих в других учреждениях и на предприятиях. Полностью исключалось совместительство должностных лиц на частных предприятиях. Лицам, состоящим на государственной службе, запрещалось участие в какой-либо форме в частной предпринимательской и коммерческой деятельности. [19]

В условиях мирного строительства чрезвычайно обострилась ситуация с беспризорностью детей, оставшихся без родителей. Не случайно подростковая преступность стала составлять серьезную угрозу социальной стабильности политического режима большевиков.

Работа по борьбе с детской беспризорностью в годы нэпа пережила три этапа.

Первый этап: 1918-1921 гг. - главной проблемой была массовая беспризорность, и вся работа государственных органов была направлена на спасение жизни этих детей.

Второй этап: 1921-1925 гг. голод в Поволжье внес существенные коррективы в планы работы с детьми, в сфере голода оказались миллионы детей, большинство из которых потеряли своих родителей. Было найдено единственно правильное в тех условиях решение - массовое открытие детских домов.

Третий период: с 1925 г.- беспризорники уже перестали быть «наследием гражданской войны и голода в Поволжье». Приток новых беспризорных происходит в основном из семей рабочих. Дети покидали свои дома вследствие сиротства, полусиротства, тяжелого положения семей, связанного с безработицей и неблагоприятных отношений в семье.

С самого начала борьбы с беспризорностью в советской России проявились специфические подходы, что позволяет говорить о формирование особой социально-патерналистской модели. Если в Западной Европе, США и дореволюционной России основной акцент в борьбе с беспризорностью переносился на семейное воспитание и общественную благотворительность, то в советской России возобладали социальное воспитание детей и государственная опека над ними. Ключевой проблемой здесь являлось то обстоятельство, что экономически слабое советское государство не имело реальных ресурсов для осуществления выбранной им модели ликвидации беспризорности.

Декрет СНК от 14 января 1918 г. провозгласил отмену судов и тюремного заключения для малолетних и несовершеннолетних правонарушителей. Дела о несовершеннолетних в возрасте до 17 лет, совершивших общественно опасное деяние, подлежали рассмотрению комиссией по делам несовершеннолетних, которая должна была либо освобождать их, либо направлять в одно из убежищ Народного комиссариата общественного призрения соответственно характеру деяния.

Постановлением СНК РСФСР от 30 июля 1920 г. была утверждена Инструкция комиссиям по делам о несовершеннолетних, в соответствии с которой такие комиссии образовывались губернскими и уездными отделами народного образования.

В компетенцию комиссий входило рассмотрение материалов, предварительно изученных народным судьей, являвшимся одним из членов комиссии, по факту совершения несовершеннолетними лицами старше 14 лет тяжких преступлений: убийства, изнасилования, причинения тяжких ран и увечий, разбоя, грабежа и других общественно опасных деяний. [20]

Комиссиям по делам несовершеннолетних предоставлялось право в ограниченном объеме рассматривать преступления лиц, не достигших 18-летнего возраста, представляющие повышенную общественную опасность. Малолетние лица до 14 лет и правонарушители в возрасте до 18 лет, задержанные за деяния, не носящие общественно опасного характера, не направлялись в комиссии для разбора дела.

Относительно субъекта преступления и, в частности, назначения наказания несовершеннолетним лицам, совершившим общественно опасные деяния, отметим, что ст. 18 УК РСФСР 1922 г. полностью исключила применение уголовного наказания к малолетним до 14 лет, а также к несовершеннолетним от 14 до 16 лет, если в отношении данной категории лиц можно было ограничиться мерами медикопедагогического характера. [21 ]

УК РСФСР 1922 г. признавал субъектом преступления несовершеннолетних, достигших 16-летнего возраста, однако до достижения 18 лет им смягчалось налагаемое судом наказание на 1/3 против наивысшего предела, установленного соответствующими статьями УК.

С образованием СССР в 1922 г. советское уголовное право в своем развитии значительно продвинулось вперед. Важным моментом было принятие Основных начал уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 г.

Основные начала не определяли, с какого возраста могла наступать уголовная ответственность за совершенное преступление, однако они включили указание законодательным органам союзных республик предусматривать в специально изданных постановлениях возраст лиц, совершивших преступления, с которого должна наступать уголовная ответственность.

Основные начала в ст. 8 предусматривали, как и УК 1922 г., меры медико-педагогического характера по отношению к малолетним. К несовершеннолетним эти меры применялись соответствующими органами, если ими будет признано невозможным применение к этим лицам мер социальной защиты судебно-исправительного характера. Во всех остальных случаях вопрос о применении мер медикопедагогического характера решался через судебные органы. [22]

Дальнейший этап в развитии уголовного законодательства обозначен принятием УК РСФСР 1926 г., который был введен в действие с 1 января 1927 г. Что же касается субъекта преступления, то в ст. 12 УК 1926 г. был установлен минимальный возраст наступления уголовной ответственности - 14 лет.

Меры же социальной защиты судебно-исправительного характера не применялись к малолетним до 14-летнего возраста. К данной категории правонарушителей могли быть применены лишь меры медикопедагогического характера.

Несовершеннолетние в возрасте от 14 до 16 лет подлежали уголовной ответственности только в случаях, когда комиссии по делам о несовершеннолетних считали невозможным применить к ним меры, которые применялись к малолетним. [23]

Таким образом, УК РСФСР 1926 г. в первоначальной редакции признавал субъектом преступления только лицо, совершившее общественно опасное деяние, достигшее 14 лет, в отличие от УК РСФСР

1922 г., по которому несовершеннолетние подлежали уголовной ответственности с 16 лет.

В целом, практически до конца 1920-х гг. в отношении несовершеннолетних правонарушителей сохранялся приоритет принудительных и воспитательных мер перед мерами уголовного наказания.

Однако довольно быстро борьба с беспризорностью в советской России превратилась из социальной проблемы в политическую и идеологическую. Попечением о беспризорных занимались многочисленные ведомства и организации (наркомздрав, наркомпрос, НКВД, профсоюзы, комсомол, партийные органы, женотделы и т.д.).

Учет беспризорников вели органы ОГПУ, милиция, уголовный розыск и их транспортные подразделения. Такое дублирование функций негативно отражалось на эффективности борьбы с беспризорностью. При этом основная тяжесть борьбы приходилась на местные отделы социально-правовой охраны несовершеннолетних (СПОН), в структуру которых входили стол опеки, детский адресный стол, юрисконсультская часть и комиссия по делам несовершеннолетних («комнес»).

Помимо них существовали детские социальные инспекции (ДСП), представлявшие собой нечто среднее между обществом милосердия и полицией нравов. Однако по причине недостаточного финансирования, постоянного сокращения штатов специалистов не хватало (в 1922 г. на всю страну было около 400 детских инспекторов). Это привело к тому, что всего в России в 1922-1923 гг. было размещено в детские учреждения только 350 тысяч беспризорников, в то время как, только в 29 губерниях их насчитывалось свыше 935 тысяч человек. [24]

Основными учреждениями для беспризорных детей и подростков были приемники-распределители и детские дома. Первоначальная система борьбы с беспризорностью (ребенок с улицы - приемник- распределитель - детский дом) очень быстро привела к переполнению детдомов, которые государство было уже не в силах содержать.

С переводом детских учреждений на местные бюджеты в 1923 г. количество детдомов и детей в них стало резко сокращаться. По отдельным губерниям число детских учреждений уменьшилось на 30- 60%, а в целом по стране - вдвое. [25]

Ради сокращения расходов и создания видимости благополучия детдома нередко переводились в глухие деревни и монастыри. Детские учреждения в те годы представляли собой неприглядное зрелище. Воспитанники сильно голодали, были вынуждены побираться на улицах, красть продукты, собирать отбросы в мусорных ящиках. Побеги из детдомов приобрели массовый характер.

К этому следует добавить непрофессионализм педагогического персонала детских учреждений, случайный подбор «воспитателей», практикующих чередование педагогических мер с карательными. В результате многие питомцы детучреждений вновь становились беспризорниками. Раздача детей кустарям и крестьянам, не подкреплённая защитными мерами, приводила нередко к издевательствам «опекунов» над ребятами. Этот «патронаж» вскоре превратился в доходный вид крестьянского промысла, однако в случае прекращения выплат за детей со стороны государства либо наступления голода несчастных детей тотчас выгоняли на улицу.

Судьба беспризорников в немалой степени зависела от внимания со стороны общества, но оно в целом оказалось безучастным и жестоким. Многие горожане и крестьяне боялись и сторонились беспризорников. Даже некоторые дети предлагали «уничтожить беспризорников, а то вечером ходить нельзя».

Между тем «нэповские» меры по преодолению беспризорности в период с 1924 г. по 1927 г. правомерно рассматривать как относительно эффективные, позволившие снизить количественные показатели уличной беспризорности и создававшие оптимистический задел на будущее.

В условиях нэпа претерпело существенные изменения правовое регулирование оборота алкогольной продукции.

В 1919 г. был обнародован Закон «О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи спирта, крепких напитков и не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ», за исключением легких виноградных вин. Программа РКП(б), принятая в марте 1919 г., причислила злоупотребление спиртным к «социальным болезням», а запрещение алкоголя, как «безусловно, вредного для здоровья населения» было внесено даже в план ГОЭЛРО. В марте 1922 г. с трибуны XI съезда партии В.И. Ленин вообще поставил вопрос о категорическом недопущении «торговли сивухой» ни в частном, ни в государственном порядке. [26]

Однако уже с 1921 г. правительство оказалось вынужденным отказаться первоначальной крайне жесткой линии в отношении алкоголя. Так, специальным постановлением Совнаркома РСФСР от 9 августа 1921 г., подписанным наркомом продовольствия А.Д. Цурюпой, была разрешена продажа виноградных, плодово-ягодных и изюмных вин с содержанием алкоголя не более 20 градусов, на что требовалось особая санкция отделов управления местных исполкомов. [27]

Что же касается отпуска спирта учреждениям, предприятиям и отдельным лицам для технических, медико-санитарных и прочих надобностей, то согласно Постановлению СТО РСФСР от 15 февраля 1922 г., он также производился местными спиртовыми органами (раус- пирт), правда, исключительно по нарядам соответствующего центрального органа ВСНХ- Госспирта. 26 июня этого же года было издано очередное Постановление СТО о государственно-спиртовой монополии, запрещавшее выпускать спирт из заводов и складов на внутренний рынок для реализации без особых нарядов Центра. [28]

Окончательная отмена «сухого закона», введенного еще царским правительством накануне первой мировой войны, произошла в 1925 г.

В результате этих и других мер к 1923 г. государственное производство пищевого спирта упало почти до нуля. Однако население, не собиравшееся отказываться от крепких спиртных напитков, отсутствие водки с лихвой компенсировало самогоном.

Возрожденная в 1922 г. государственная винокуренная промышленность (в декабре в Советской России работало уже свыше 110 таких предприятий) не могла сколько-нибудь серьезно конкурировать с дешевым самогоном (этот «живительный напиток» обходился производителю не дороже 1 копейки за градус, тогда как рыночная цена в деревне была выше примерно в 2 раза, а в городе - в 3-4 раза). [29]

Широкое распространение самогоноварения, получившее распространение в стране с началом нэпа, поставило законодателя перед необходимостью повести решительную борьбу с этим явлением. В июне 1922 г. вступил в силу Уголовный кодекс РСФСР, послуживший основой для создания и функционирования народных судов.

Статья 140, содержащаяся в разделе «Хозяйственные преступления», положила начало планомерной борьбе с самогоноварением. Она гласила: «Приготовление с целью сбыта и самый сбыт вин, водок и вообще спиртных напитков и спиртосодержащих веществ без надлежащего разрешения или свыше установленной законом крепости, а равно незаконное хранение с целью сбыта таких напитков и веществ карается - лишением свободы на срок не ниже одного года с конфискацией части имущества». [30]

Однако это уголовное преследование за тайное винокурение не дало желаемых результатов и уже в ноябре 1922 г. эта статья была дополнена следующим текстом: «140-а. Лица, занимающиеся незаконным приготовлением и хранением спиртных напитков в виде промысла (рецидивисты), караются лишением свободы на срок не ниже 3-х лет с конфискацией всего имущества. 140-6. Приготовление спиртных напитков и спиртосодержащих веществ без цели сбыта, а также хранение неоплаченных акцизом напитков и веществ карается штрафом до

500 рублей золотом или принудительными работами до 6 месяцев».

[31]

Повод для распространения самогоноварения давали (своей слабой работой) и правоохранительные органы. Часть дел о самогоноварении находилась в милиции без движения.

Не являлось тормозом для несанкционированного винокурения и наказание самогонщиков. Суды же в определении меры наказания не применяли в полной мере силу закона, а ограничивались мелкими штрафами, считая причиной самогоноварения «культурную» отсталость изготовителей и потребителей. Пьянство, выгонка, продажа и хранение самогона народными судами карались лишь в редких случаях лишением свободы и конфискацией имущества виновных. В основном к ним применялись условные наказания. В результате принижалась социальная опасность этого явления для общества в целом, что в свою очередь порождало снисходительное отношение к наказуемым.

В 1923 г. было принято решение о премиальных отчислениях милиции от штрафов. Это вызвало широкую кампанию борьбы с самогонщиками, милиция тала проводить массовые обыски. По РСФСР ею было изъято в 1923 т . 115 тыс. самогонных аппаратов, в 1924 т .- 135 тыс. [32] Количество выявленных случаев и количество возбужденных уголовных дел по фактам самогоноварения свидетельствовали об активизации правоохранительных органов на этом направлении: в 1922 г. - 275 тыс., в 1923 - более 500 тыс.

В 1923 г. по губерниям РСФСР развернулась широкая борьба с нелегальным производством спиртных напитков. Наиболее типичное сообщение в прессе: «Всего по Омской губернии расходуется на самогонку 13% хлеба. Поэтому борьба с самогонкой была объявлена срочной ударной задачей. За месяц по губернии было арестовано до 1000 самогонщиков, отобрано 900 аппаратов, обнаружено 700 самогонных заводов. В Омске за один день закрыто 23 притона пьянства». [33]

Наряду с репрессивными мерами вытеснить самогон пытались с помощью продажи пива и виноградных вин крепостью до 14 градусов. И только после выпуска в продажу в первых числах декабря 1924 г. напитков 30-градусной крепости частично удалось сбить волну самогоноварения в городах, но не в деревне, где из пуда хлеба можно было выгнать от 10 до 12 бутылок самогона подобной крепости, обходившегося производителю примерно по одной копейке за градус (а продавалась бутылка самогона в среднем за 70 коп.).

В 1920-е гг. борьба с алкоголизмом велась не только репрессивно-запретительными мерами. Предпринималось большое количество социальных акций, предназначенных для того, чтобы стимулировать и поддерживать тех, кто сознательно решил отказаться от спиртного. Чрезвычайно важно, что в этих акциях принимала самое активное участие широкая общественность.

В 1920 г. после некоторого спада в связи с событиями 1917 г., начинает возрождаться борьба с алкоголизмом, свидетельством чего служат специальные поощрительные знаки (боны) Благовещенского Общества трезвости, действовавшего под председательством протоиерея П. Вознесенского.

Например, Благовещенское Общество трезвости «Алкоголь - яд» в 1921 г. выпускало «талонные карточки» достоинством от одного до десяти рублей. Позднее это общество выпускало «талонные марки» достоинством от пяти копеек до десяти рублей, но уже в золотом обеспечении). Такие «талонные карточки» принимались во всех столовых Общества в уплату за обеды и в обмен на ходившие в то время денежные знаки, а «талонные марки» более позднего выпуска - «только в уплату за кушания и чай».

Финансирование подобной благотворительной деятельности осуществлялось за счет местных бюджетов, сбора членских взносов, добровольных пожертвований и отчислений, получаемых при распространении бон, как это оговорено в «талонных карточках» Благовещенского Общества трезвости.

В 1924 г. на общественных началах создаются Комиссии по оздоровлению труда и быта («КОТИБы»), члены которых назывались наркодружинниками.

В 1925 г. Мосздравотдел и бюро секции здравоохранения Моссовета начали выпуск антиалкогольного иллюстрированного журнала «За новый быт», в 1928 г. Всероссийское общество борьбы с алкоголизмом издает свой журнал «Трезвость и культура», где пьянство приравнивалось к сильнейшему социальному злу. С 1928 г. развернуло свою деятельность созданное Общество по борьбе с алкоголизмом. Возникновению Общества способствовала долголетняя традиция борьбы с пьянством, проходившая, как правило, при широком участии общественности и обычно в формах каких-либо неправительственных объединений. Появление Общества по борьбе с алкоголизмом было отчасти вызвано деятельностью его предшественников, созданных в 1924 г., групп по борьбе с наркотизмом.

В то же время для широкого распространения пьянства и самогоноварения в 1920-е гг. существовали и глубинные социально- экономические причины. При исследовании причин самогоноварения в

1928 г. обнаружено, что на рост производства и потребления, в большой мере влияют - продажная цена и доступность. Установившаяся в то время продажная цена была в 1,5-2 раза выше себестоимости изготовления, что выгодно производителю и на 30-50% ниже государственной цены на водку, что выгодно потребителю и в 2-3 раза ниже «тайной» продажной цены водки, что выгодно продавцам. Что касается доступности, то, чем дальше от потребителя находится государственный магазин, тем больше было потребление самогона. [34]

В качестве причин развития пьянства в условиях нэпа можно назвать также, во-первых, расширение общественных функций тогдашних пивных. Дороговизна зрелищ, непривычность для многих клубов, которые заполнялись в основном молодежью, бытовые стереотипы, воспринятые от дореволюционной эпохи, сделали пивную не только помещением для потребления спиртного, но и по существу наиболее доступным местом общения. Улучшение материального положения и появление в связи с этим большого свободного времени упрочили данную ситуацию. Во-вторых, развитию пьянства способствовал жилищный кризис, который стал остро ощущаться в городах в начале 1920- х гг. и дал толчок дальнейшему развитию различных форм общежитий. Заполняли их в основном лица, прибывшие из деревни, сами находившиеся в плену старых традиций и, естественно, некритично воспринимавшие подобного рода «бытовое наследие» в городах. Общежития объединяли рабочих, прежде всего, на почве быта, а именно здесь наиболее медленно преодолевались отсталые взгляды и привычки.

Сама алкогольная политика государства с начала 1920-х гг. также характеризовалась определенной двойственностью. Так, 5 октября 1925 г. была введена казенная винная монополия. Исключительное право на приготовление и продажу 40-градусной водки получил Цен- троспирт, который выбросил ее на рынок по цене в один рубль за бутылку. Фактически, это был внутренний демпинг, который нанес мощнейший удар по производителям самогона. Но резко усилившееся вследствие этого пьянство заставило Центроспирт уже через месяц повысить стоимость водки почти в полтора раза. И немедленно, например, только в Московской губернии «повышение стоимости хлебного вина на 36% дало в январе-марте 1926 г. увеличение числа самогонных дел на 63%». [35]

В целом, в первой половине 1920-х гг. государство было вынуждено окончательно отказаться от жесткой политики в отношении алкогольной продукции, постепенно снимая все ограничения с этой отрасли. Данное обстоятельство незамедлило сказаться на увеличении потребления спиртных напитков в стране.

В первые годы советской власти спекуляция наркотиками официально признавалась «самой отвратительной из всех видов спекуляций». Специальным предписанием Совета Народных Комиссаров от 31 июля 1918 г. «О борьбе со спекуляцией кокаином» структурам ВЧК и милиции вменялось в обязанность «беспощадно арестовывать всех этих мерзавцев, наживающих деньги на полном расстройстве жизни и здоровья огромного числа людей». С 1919 г. на территориях, контролировавшихся большевистским режимом, за распространение наркотиков стали арестовывать и приговаривать к лишению свободы на 10 лет и более. Однако столь суровое наказание не остановило прогрессировавшее наступление наркотиков в советской России.

Широкое распространение наркотиков с начала 1920-х гг. в советской России вызвало серьезную обеспокоенность власти. Уже в

1921 г. по инициативе Председателя СНК В.И. Ленина в стране устанавливается уголовная ответственность за незаконное изготовление и сбыт наркотических веществ, а также посев опийных культур. Вместе с тем, в Уголовном кодексе 1922 г. еще отсутствовали статьи, предусматривающие ответственность за незаконные действия с наркотиками. Такие дополнения в этот документ были внесены только через 3 года. В соответствии со статьей 140-д, изготовление, хранение и сбыт наркотиков наказывались лишением свободы на срок до 3 лет.

Уголовно-правовая ответственность за преступления, связанные с наркотиками, впервые законодательно была установлена в конце 1924 г. При этом употребление наркотических веществ не преследовалось и не считалось преступлением.

Анализ законодательства РСФСР периода 1917-1921 гг. показывает, что в это время был предусмотрен такой состав преступления, как изготовление наркотических веществ и торговля ими. Что касается периода действия первых уголовных кодексов советских республик, то упомянутый состав преступления в них отсутствовал. В УК УССР

1922 г. имелась общая норма (ст. 215), согласно которой признавалось преступлением изготовление ядовитых и сильнодействующих веществ, но сам перечень отсутствовал. Аналогичные нормы содержались также в УК Азербайджанской ССР 1922 г. (ст. 215), Грузинской ССР 1922 г. (ст. 221) и в кодексах некоторых других советских республик. [36]

Дальнейшее развитие законодательства по борьбе с незаконным изготовлением и распространением наркотических веществ имело место после образования Союза ССР. Этот период характеризуется принятием ряда нормативных актов. Они устанавливали государственную монополию на торговлю наркотическими веществами, порядок отпуска и учета их.

К середине 1920-х гг. государство взяло под контроль производство и торговлю наркотиками. Декрет ВЦИК и СНК РСФСР от 6 ноября 1924 г. «О мерах регулирования торговли наркотическими веществами», воспрещал свободное обращение опия, кокаина и их производных. Теперь ввоз и производство наркотиков ставились под контроль государства. [37]

В 1924 г. было создано государственное общество по сбору и переработке опия. 27 августа 1926 г. вводится государственная монополия на опий. В 1929 г., к примеру, было экспортировано 34337 кг опия. [38]

В то же время действовавшие уголовные кодексы были дополнены статьями, которые предусматривали ответственность за незаконное изготовление и сбыт наркотических веществ. Специальные статьи, широко регламентирующие борьбу с преступлениями, связанными с наркотиками, были закреплены в уголовных кодексах 1926-1928 гг.

Однако, не смотря на довольно активные мероприятия Советского государства в области противодействия широкому распространению алкоголя и наркотиков, последние на протяжении 1920-х гг. находили довольно широкую потребляющую их аудиторию среди различных социальных слоев населения. При этом практически до мая 1928 г. не было запрета на оборот наркотиков. Фактически существовало индифферентное отношение к наркопотреблению и наркотизму как социальному явлению. Более того, еще в 1925 г. конференция Наркосекции Мосздрав- отдела решительно высказалась против идеи административного воздействия на наркоманов и создания лагерей для них, что, в свою очередь, предлагалось органами внутренних дел. Принудительное лечение допускалось только для определенной категории «социально-опасных» наркоманов, с «полной гарантией от административного произвола».

Возродившаяся в новых социально-экономических условиях проституция вызывала серьезную озабоченность не только у научной общественности, но и у властей.

Сущность уголовного законодательства 1920-х гг. в области борьбы с проституцией четко выразил В.М. Броннер, заявивший: «Основное положение, из которого мы исходим при построении нашей работы, это то, что борьба с проституцией не должна быть заменена борьбой с проституткой. Проститутки - это только жертвы или определенных условий, или тех мерзавцев, которые их в это дело втягивают». [39]

Само занятие проституцией, согласно действовавшему в то время законодательству, не являлось ни преступлением, ни правонарушением.

Первый советский Уголовный кодекс 1922 г. в гл. V разд. 4 предусматривал ответственность за преступления в области половых отношений. Содержавшиеся в нем нормы условно можно разделить на составы, связанные и не связанные с удовлетворением половой потребности.

К первым составам относились половое сношение с лицом, не достигшим половой зрелости (ч. 1 ст. 166), квалифицирующие признаки - сношение, сопряженное с растлением и удовлетворением половой страсти в извращенных формах (ст. 167); изнасилование (ч. 1 ст. 169, квалифицирующий признак - самоубийство потерпевшего лица - ч. 2 ст. 169) и понуждение женщины ко вступлению в половую связь с лицом, в отношении которого женщина является материально или по службе зависимой.

Ко вторым составам относились развращение малолетних и несовершеннолетних (ст. 168), понуждение к занятию проституцией (ст. 170), сводничество, содержание притонов разврата, а также вербовка женщин для проституции (ч. 1 ст. 171, квалифицирующим признаком было вовлечение в проституцию лица, состоявшего на попечении обвиняемого или не достигшего совершеннолетия, - ч. 2 ст. 171).

Уголовный кодекс РСФСР 1926 г. не предусмотрел специального раздела о половых преступлениях. Однако в гл. 6 «Преступления против жизни, здоровья, свободы и достоинства личности» содержались статьи, аналогичные статьям Кодекса 1922 г. об ответственности за половые преступления (ст. 151-155). При этом Кодекс 1926 г. объединил в одну статью простое и квалифицированное половое сношение с лицом, не достигшим половой зрелости (ст. 151). Также в одну статью были объединены понуждение к занятию проституцией и сводничество (ст. 155).

Квалифицирующими признаками изнасилования, кроме самоубийства потерпевшего, являлись недостижение потерпевшим половой зрелости и изнасилование несколькими лицами (ч. 2 ст. 153). Наказуемым стало понуждение женщины не только в половую связь, но и к удовлетворению половой страсти в иной форме (ст. 154).

Таким образом, Уголовный кодекс РСФСР 1922 г. содержал две статьи, устанавливавших уголовную ответственность за деятельность в сфере сексуальной коммерции.

Ст. 170 определила в качестве наказания за «принуждение из корыстных или иных личных видов к занятию проституцией, совершенное посредством физического или психического воздействия», лишение свободы на срок не ниже 3 лет. Ст. 171 предусматривала аналогичное наказание за «сводничество, содержание притонов разврата, а также вербовку женщин для проституции».

Внутренние инструкции Наркомата внутренних дел (НКВД) разрешали сотрудникам милиции и уголовного розыска привлекать проституток лишь как свидетелей, предписывалось относиться к ним корректно и уважительно. [40]

Статистика правонарушений свидетельствует о росте проституции и воровства среди женщин Зауралья. Рост проституции, как формы заработка, приобрел угрожающие масштабы в начале 1920-х гг., особенно, на тюменском севере. Большинство уличенных в пороках женщин, направлялось в исправительные учреждения региона и сельскохозяйственные колонии. В связи с послевоенными экономическими затруднениями содержание исправительных домов и концлагерей было сокращено до минимума. В 1920 г. заключенным было разрешено приобретать продукты и белье за свой счет. С переходом к нэпу исправительные учреждения должны были стать самоокупаемыми, однако, для переоснащения мастерских требовались значительные финансовые вливания, которых государственная и местная власти предоставить не могли.

Согласно официальной статистике НКВД, в РСФСР без Дальневосточного края и автономных республик в 1924 г. было возбуждено 2256 уголовных дел по фактам сводничества и организации притонов разврата, в 1925 г. 2987 дел, а в 1926 г.- 2365 дел. При этом резкий рост возбужденных дел в 1925 г. объясняется проведенной «ударной компанией», выразившейся в росте активности милиции.

Вместе с тем, согласно судебной статистике, только небольшая часть этих дел заканчивалась осуждением обвиняемых. Так, общее число осужденных в СССР без данных по Грузии и Украине за выше обозначенные преступления было в 1924 г. 618 человек, а в 1925 г.- 813. Это были по преимуществу женские преступления. Например, в

  • 1924 г. за них было осуждено 224 мужчины и 394 женщины, а в
  • 1925 г.- 291 мужчина и 522 женщины. Большая часть осужденных приговаривалась к лишению свободы на разные сроки, но значительная доля привлеченных к уголовной ответственности за эти преступления осуждалась условно: в 1925 г. - 26,9%, в 1926 г. - 21,2%. Кроме того, среди этих преступников был высок уровень рецидива. К примеру, по данным 1926 г. среди осужденных за сводничество (не считая уклонившихся от ответа) он составлял 23,1%. [41]

В 1922 г. был разработан циркуляр о мерах по борьбе с проституцией. Сущность этого документа сводилась к перечню мер предупредительного характера и мер непосредственной борьбы с проституцией.

В начале 1920-х гг. также был создан Центральный совет по борьбе с проституцией во главе с народным комиссаром здравоохранения Н.А. Семашко. Его заместителем стал профессор В.М. Броннер. В совет вошли представители ВЦСПС, наркоматов труда, юстиции, внутренних дел, женотдела ЦК ВКП(б), комсомола, что рождало надежды на возможное соединение медицинских и правовых аспектов в ходе борьбы с проституцией.

В составе Центрального совета явно преобладали сторонники преимущественно гуманных, филантропических методов. Вероятно, поэтому одним из первых своих распоряжений совет обязал милицию не производить облав, не подвергать женщин, подозреваемых в торговле собой, принудительному освидетельствованию и вообще не использовать насильственных действий. Считалось недопустимым, например, удаление из кафе и увеселительных заведений особ женского пола лишь на том основании, что они якобы подыскивают здесь себе клиентов. Задержать же женщину на улице, по мнению совета, можно было лишь в случае нарушения ею общественного порядка. Правда, вопрос о противоправности поведения решался постовым милиционером, как правило, руководствовавшимся в своих действиях соответствующей статьей закона. Приставание к мужчинам чаще всего рассматривалось как хулиганство.

Конечно, юридическая неприкосновенность личности в данном случае нарушалась, но все же делались попытки действовать на основании закона. В целом комплекс вышеперечисленных мер, предложенных советом, способствовал охране прав женщины в отсутствие каких- либо законодательных актов, карающих занятие проституцией, защищал от произвола административных органов.

Одновременно совет выступал за предоставление некоторых привилегий бывшим проституткам. Он, судя по информации журнала «Коммунист», опубликованной в 1922 г., с одобрением отнесся к опыту Витебской комиссии по борьбе с проституцией, которая обязала предприятия предоставлять в первую очередь место на производстве и квартиру не работницам с малолетними детьми, а проституткам, чтобы отвлечь их от своего ремесла. Подобную практику предлагалось распространить по всей стране.

В качестве предупредительных мер предполагались мероприятия по охране женского труда, предоставление рабочих мест, повышение профессиональной квалификации, борьба с женской беспризорностью и безработицей, расширение агитационно-просветительской работы. С середины 1924 г. сторонникам либерально-правовых мер удалось на время парализовать деятельность милиции в отношении женщин, торговавших собой. Было прекращено рассмотрение дел о проституции.

С 1924 г. в Москве и Ленинграде, а затем и в других регионах, появились венерологические диспансеры, оказывавшие проституткам бесплатную медицинскую помощь. Вместе с тем более эффективным методом борьбы с проституцией как социальным явлением совет считал создание лечебно-трудовых специализированных профилакториев. Первый профилакторий был открыт в Москве в конце 1924 г. Здесь женщины-проститутки обеспечивались жильем, питанием, их обследовали и лечили венерологи. При профилакториях существовали прачечные, пошивочные мастерские, позволявшие проституткам приобрести новые трудовые навыки.

Довольно невнятная позиция центральных властей к возрождению «древнейшей профессией» в советском обществе порождала растерянность на местах у местных партийно-государственных функционеров.

Так, в марте 1926 г. председатель Центральной контрольной комиссии Е. Ярославский дал гневную оценку некоему Злинченко, завалившего различные властные инстанции требованиями дать «руководящие указания» в сексуальной сфере. Было сказано, что у партии имеются задачи «поважнее и посерьезнее». [42]

Тем не менее, рассматривая проституцию лишь как наследие капитализма, новые идеологические структуры пытались - во всяком случае, в первой половине 1920-х гг. - снять с продажных женщин ответственность за их поведение.

Такая постановка вопроса была явно чревата политизированным отношением к проблеме спроса на проституцию. Не случайно участники 11 Пленума ЦКК, проходившего осенью 1924 г. и посвященного проблемам партийной этики, вполне серьезно дискутировали на тему: может ли коммунист пользоваться услугами продажных женщин и как это сочетается с его идейными воззрениями. [43]

Любопытно отметить, что при задержании гражданина, вступившего в контакт с проституткой, органы правопорядка, прежде всего, выясняли его партийность.

В 1920-е гг. с целью предотвращения венерических болезней местные власти начинают явочным порядком проводить среди проституток принудительные медицинские осмотры. В качестве мер, направленных на борьбу с проституцией уже существующей предлагалось: усиление административного надзора за всеми местами, где может иметь место вовлечение населения в разврат, а женщин в проституцию, предполагалась решительная борьба и с посредниками проституции, притоносодержателями, посредством использования всех мер административного и судебного воздействия.

Вместе с тем, была предусмотрена организация доступного и бесплатного лечения больных венерическими болезнями путем создания диспансеров.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что с самого начала мероприятия по борьбе с проституцией в советской России были значительно идеологизированы. Так, возглавлявшая лечебнопрофилактический диспансер в Ленинграде жена секретаря Ленинградской партийной организации С.М. Кирова Маркус постепенно заменила медиков на партийных функционеров, а ее подопечные вместо трудового перевоспитания занимались в основном демонстрациями, митингами и собраниями. [44]

В целях координации действий по борьбе с проституцией на местах создавались губернские советы по борьбе с проституцией. Руководящим органом этих советов стал Центральный совет по борьбе с проституцией, который. Этим органом совместно с НКВД в 1924 г. была подготовлена инструкция по борьбе с проституцией. В соответствии с этой инструкцией, которая была объявлена приказом НКВД, на милицию возлагалась обязанность раскрытия притонов разврата, причем репрессии в отношении проституток запрещались. Они могли быть привлечены лишь только в качестве свидетелей. К ответственности привлекались сутенеры и притоносодержатели.

Острота вопроса побудила НКВД разработать проект особой Милиции нравов. Этот проект предусматривал создание объединенного органа, в состав которого вошли бы представители милиции, здравоохранения и домовых комитетов. Предполагалось, что этот орган будет выявлять тайные притоны разврата, проституток-одиночек, привлекать к ответственности содержателей и посетителей.

Однако данный проект не был поддержан общественностью. Оппоненты предлагаемых мер утверждали, что мероприятия проектируемой милиции нравов не в состоянии подрубить социальный корень проституции. Милиция лишь сможет ликвидировать наружные проявления проституции, но не сможет понизить спрос и предложения в этой области. Исчезновение проституции связывалось с исчезновением экономических и других причин, вредно отражающихся на нравах.

Таким образом, первой половине 1920-х гг. власти достаточно терпимо относились к проституции. Меры социального контроля сводились преимущественно к попыткам социально-трудовой реабилитации женщин, вовлекаемых в сексуальную коммерцию, путем привлечения их к труду и повышения образовательного уровня.

После октября 1917 г. продолжалось изучение медикобиологических, психиатрических проблем суицидального поведения.

Важнейшим шагом в социологическом их исследовании явилось создание в 1918г. в составе Центрального статистического управления (ЦСУ) отдела моральной статистики во главе с М.Н. Гернетом. В 1922 г. вышел первый выпуск «Моральной статистики», включивший сведения о самоубийствах и социально-демографическом составе суицидентов. В 1927 г. издана работа «Самоубийства в СССР в 1922-1925 гг.» со вступительной статьей Д.П. Родина и предисловием М.Н. Гернета.

В книге сравнивались показатели по СССР с данными ряда европейских государств, давался сравнительный анализ сведений по различным городам СССР, анализ самоубийств по социальнодемографическому составу суицидентов, мотивам и способам самоубийств, а также - впервые - о предшествующих самоубийству покушениях (суицидальных попытках), днях, часах и месте совершения самоубийства. [45]

В том же 1927 г. вышли работы Н.П. Бруханского и М.Н. Гернета, посвященные социально-психологическому и социологическому исследованию проблем самоубийства. [46]

Было зарегистрировано снижение количества и уровня самоубийств в годы Первой мировой войны в воюющих странах и, с некоторым временным запозданием, - в нейтральных государствах. По окончании войны кривая самоубийств поползла вверх. Война внесла изменения и в состав суицидентов: снижение уровня самоубийств среди мужчин проходило интенсивнее, чем среди женщин, относительно увеличилась доля самоубийц старших возрастных групп (от 60 лет и старше). Среди суицидентов послевоенного времени возросла доля душевнобольных.

М.Н. Гернет последовательно объясняет основные отличия в уровне, динамике и структуре самоубийств в СССР по сравнению с другими странами.

При этом неизменным, со времен Э. Дюркгейма, остается сезонное распределение самоубийств: весенне-летний максимум при осенне- зимнем минимуме.

В целом, власть довольно безучастно наблюдала за развитием суицидальной активности населения, видимо, не считая данное явление социально опасным. Однако, начиная с 1925 г., высшее руководство страны проявило серьезную озабоченность нарастанием числа самоубийств среди представителей партийно-хозяйственной номенклатуры и командного состава РККА.

С этого момента начинается изучение и систематизация фактов добровольного ухода из жизни среди данных групп со стороны Организационно-распределительного отдела ВКП(б) и Главного политического управления РККА. Хотя правящая элита еще сформулировала своего отношения к фактам добровольного ухода из жизни партийногосударственных функционеров и рядовых представителей номенклатуры. [47]

В целом сами условия существования советского общества в период нэпа создавали питательную почву для воспроизводства социальных отклонений. Отказавшись от приемов жесткого подавления социально деструктивного поведения власть начала постепенно переходить к методам социального и воспитательного воздействия.

Безусловно, это не могло не породить сложностей, а на отдельных участках и явных провалов. Но в то же время это свидетельствовало о поисках оптимальных моделей противодействия социальным отклонениям.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >