И. Сокрушенные взрослые - гибнущие младенцы (Размышления о самоуспокоительном использовании опасности и страха)

Сокрушенные взрослые -ГИБНУЩИЕ МЛАДЕНЦЫ (Размышления о самоуспокоительном ИСПОЛЬЗОВАНИИ ОПАСНОСТИ И СТРАХА*)

Поиск облегчения иногда принимает любопытные формы. Некоторые взрослые и дети используют действия, направленные на возврат к спокойствию через повторяющийся поиск возбуждения, как способ защиты Я, описанный в предыдущей главе. Они ожидают «расслабления» от моторных или перцептивных действий, что является главной клинической характеристикой того, что мы с Клодом Смаджа называем самоуспокоительными приемами1, хотя мы с ним и изучаем разные аспекты этого понятия в контексте предложенного Мишелем Фэном (Fain, 1992) различия между тем, что успокаивает, и тем, что доставляет удовольствие. К. Смаджа (Smadja, 1991, 1993) показал их значение в психопатологии повседневной жизни взрослого. Что же касается меня, то я больше интересовался теми пациентами, которые используют самоуспокоительные приемы, включающие в себя физическую боль и даже граничащие с травматофилией, а также теми, кто ожидает успокоения от истощения той автоматизированной машины, в которую превратилось их тело из-за вынужденного механического повторения. Эти клинические особенности, как мне казалось, были близки к состояниям одиночных гребцов, и тогда я постарался ответить на вопрос: «Что подталкивает человека к тому, чтобы превратиться в добровольного галерщика?»

Впервые опубликовано в: Revue fran^aise de psychanalyse. 1994. №3.

t Smadja C., Szwec G. Argument // Revue fran^aise de psychosomatique. 1993. №4.

Сейчас я хочу вернуться к одному весьма необычному аспекту этого удивительного машиноподобного поведения, а именно к стремлению пережить состояние беспомощности; его можно считать компульсией, которая отчетливо просматривается в поведении разного рода «добровольных галерщиков».

Что побуждает человека добровольно искать «экстремальные» ситуации, ситуации погибели, отчаяния, страдания, где он сталкивается с чувством ужаса?4

Компульсия пережить кошмар

Журнал «Explora-terre» (1993, №2) опубликовал статью, посвященную двум французским участникам «Кэмел Трофи» 1993 года, организованного «в жидком аду Саба, малайзийского штата, расположенного в северной точке Борнео. Этот кошмар является мечтой, за которую они цепляются вот уже пять месяцев. Пять месяцев отборов, пять месяцев мучений...» В статье сообщается, что только во Франции 20000 кандидатов желают пережить такой кошмар, чтобы «ошалеть от мучений» прежде, чем будут отобраны, и чтобы еще больше «ошалеть от мучений» затем в испытании, которое будет еще хуже предыдущего ада.

Большинство из этих кандидатов на мучения можно отнести к категории забияк, задир, авантюристов, культивирующих и демонстрирующих все признаки мужественности. Как и для «задавал», описанных Мишелем Фэном (Fain, 1990), было обнаружено, что им необходимо все время любой ценой

* Этот вопрос можно расширить, включая сюда многочисленные мотивации, толкающие самых разных людей к авантюрам и к рискованным занятиям. Я ограничусь здесь теми, которые в повторяющихся ситуациях опасности ведут себя, как моторные и ментальные машины, не останавливаясь при этом на описании всех граней авантюрной личности. Итак, я возвращаюсь к «добровольным галерщикам», особенно к тем, кто использует самый странный из самоуспокоительных приемов - ужас.

Сокрушенные взрослые - гибнущие младенцы поддерживать форму и видимость, равняясь на идеал группы, идеал, не допускающий проявлений слабоволия, когда «выставление напоказ „промаха" тут же трактуется как выставление напоказ кастрации». Отсюда проистекает стремление демонстрировать вовне такие достижения, которые не могут быть достигнуты в принципе ввиду постоянной установки на новый результат, хоть не на много, но обязательно превышающий прежний. Здесь мы находим один из мотивов того, что «спортсмены-экстремалы» называют «превзойти свои возможности» - постоянное стремление добиваться все новых и новых достижений.

Источником какого поведения является утраченная способность психически с помощью вытеснения справляться со страхом, вызванным угрозой кастрации. Угроза кастрации усиливается еще за счет постоянного присутствия в их сознании фантазма о желании иметь ребенка от своего отца, что ведет к необходимости постоянно и всеми средствами подтверждать, что ты не являешься предметом презрения, что ты настоящий мужчина и что все это происходит с использованием поведения, вызванного «их страхом превратиться в женщину» (Fain, 1990).

В тех случаях, о которых я расскажу подробнее, достижения отнюдь не исключают беззащитности. Речь идет о том, чтобы подойти к беззащитности как можно ближе, познать худшие ее проявления, чтобы оказаться в такой ситуации, когда сама жизнь находится под угрозой. И тогда достижение будет состоять в том, чтобы «тем не менее» найти в себе силы и сделать такое действие, совершить такой поступок, которые все же позволят выжить. Поведение, таким образом, отражает состояние, в котором господствует страх, находящийся по эту сторону угрозы кастрации, угрозы, репрезентация которой в психике отсутствует, а поведение удерживает этот страх кастрации в стороне, в расщеплении.

Настоящей целью спортсменов высокого класса является желание «ошалеть от беспомощности», но она часто скрыта от них самих уловкой в виде интереса к соревнованию или достижению блестящего результата. Все это занимает лишь мизерную долю того времени, которое посвящено интенсивной тренировке, побуждаемой стремлением к повторению. Я на минуту оставляю в стороне вопрос мазохизма и мазо-хистических проявлений для того, чтобы напомнить о другом аспекте, а именно о диспропорции между подготовкой и осуществлением. Она сразу же заставляет вспомнить об индивиде, чье предварительное сексуальное удовольствие, которое он находит в возбуждении, будет сверхинвестировано в плане удовлетворения в сексуальное наслаждение". Это нечто вроде нескончаемой эрекции, исключающей наслаждение, которая подпитывает попытку разрядки напряжения через само напряжение.

Не разрядки ожидают «добровольные галерщики» от повторного приведения тела и чувств в напряжение, а возврата к спокойствию (даже через истощение). Искомое успокоение напоминает, скорее, то, что ищут дети, не достигшие половой зрелости, чье сексуальное напряжение не может быть удовлетворено в оргазме. Такое успокоение больше напоминает то, чего ждут некоторые младенцы, которые для того, чтобы заснуть, яростно бьются головой о стены и предметы. Эти случаи наводят на мысль о том, что мы имеем дело с последствиями недостаточности материнского ухода и укачивания.

Преждевременно развитое

САМОВСПОМОГАТЕЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ

Эта форма успокоения напоминает поведение младенцев в возрасте до года, которых приводят на консультацию из-за нарушений сна или из-за экземы и которые никогда не искали успокоения в подоле у матери. Такие младенцы отказываются идти на руки к своей матери, а, оказавшись там, извиваются до тех пор, пока она их не возвращает на прежнее место. В кабинете они все время находятся в движении, а иногда их моторная гиперактивность сопровождается еще и стремлением

* Это то, что Фрейд в «Трех очерках по теории сексуальности» называет «нормальной сексуальной целью».

Сокрушенные взрослые - гибнущие младенцы произвести как можно больше шума. Довольно часто их аутоэротическая деятельность недостаточно развита, и можно констатировать существование такого предпочтительного са-моуспокаивающего приема, как ритмическая компульсивная деятельность, или самоуспокаивающее использование некоторых повторяющихся действий. Эти неласковые младенцы не только не ищут успокоения у матери, но даже, похоже, избегают любого контакта с ней.

По мнению Джулиет Хопкинз (Hopkins, 1992), «с девятимесячного возраста избегающие свою мать дети не реагируют положительно на желание матери контактировать с ними; они не ласковые, не липнут к ней, а дают нести себя как мешок с картошкой». Позже неприятие ребенком матери проявляется в более активном отвергающем мать поведении с приступами гнева. Когда начинается психотерапия матери и ребенка, нередко обнаруживается, что такие матери боятся прикоснуться к своему ребенку. Иногда причиной этого является боязнь навредить ему, как это было в одной семье, которую я наблюдал, где у матери была экзема рук. Страх может быть связан также с опасением, что младенца можно заразить, как в другом случае материнской экземы, приведенном Джулиет Хопкинз".

В странном поведении младенца, отвергающего свою мать, моторная активность используется им для того, чтобы справиться с возбуждением, которое он чувствует при контакте с матерью и которое та не способна унять. Эти случаи привлекают наше внимание к материнскому посланию, которое может содержать бессознательную агрессию. В других случаях

* Леон Крайслер (Kreisler, 1981) также опубликовал наблюдение за одним ребенком двадцати двух месяцев, который вел себя как настоящий «вихрь» и чья мать также страдала от экземы рук. Он описывает у этого ребенка «невроз пустого поведения», который может оказаться преформой «невроза пустого поведения», описанного Пьером Марти у взрослого. Я предлагаю здесь несколько другое объяснение, поскольку, как я считаю, часто у возбуждения этих неустойчивых и неласковых детей можно обнаружить некий «вектор». Они избегают подола именно своей матери, но могут охотно забраться на колени к отцу или даже консультанту, которого они впервые видят (см. также главу VIII).

мы сталкиваемся не с нарушенными объектными отношениями «мать-ребенок», в которых мать не в состоянии успокоить своего ребенка, а с обстоятельствами, не зависящими от самой матери, такими как ее госпитализация или длительная физическая боль, которую она не может успокоить.

Я выдвигаю гипотезу, что моторное поведение такого младенца можно назвать «преждевременно развитым самовспомо-гательным поведением»*, поскольку оно нацелено на то, чтобы ребенок обрел независимость от матери, когда он еще не достиг определенной степени зрелости. Это связано с отсутствием у ребенка способности эффективно использовать галлюцинаторное удовлетворение, с недостаточным развитием у него аутоэротических действий и в целом возможностей символизации. Младенец, преждевременно отвергающий свою мать, ищет возможность успокоить свое возбуждение при помощи другого возбуждения, на сей раз моторного. Ввиду того, что оно носит повторяющийся характер и исключает мать, это не аутоэротическое действие - это самоуспокаива-ющий прием. Он может сопровождаться, а иногда и заменяться самоукачиванием, самоубаюкиванием, которое способно принимать такую неистовую и саморазрушительную форму, как в случае битья головой о предметы.

Именно интериоризация смертоносной инвестиции, переданной матерью при ношении своего ребенка, определяет появление самовспомогательного поведения, которое развивается преждевременно и которое является преформой само-успокоительных приемов через поиск возбуждения5. В данном пункте я присоединяюсь к двум гипотезам Мишеля Фэна. Сначала к гипотезе «преждевременного императива», которая, как мне кажется, клинически подтверждается теми случаями младенцев, которые я здесь описываю. Затем к той

«Самовспомогательное» по отношению к состоянию беспомощности, с которым оно борется.

t Я также предполагаю, что у ребенка это преждевременное и чрезмерное использование поведения эквивалентно тому функционированию взрослого, которое Пьер Марти назвал неврозом поведения.

Сокрушенные взрослые - гибнущие младенцы гипотезе, согласно которой раннее саморазрушительное поведение детей, бьющихся головой о стенку для того, чтобы заснуть,- это форма «интернализации» укачивания и его успокаивающего возбуждения, эквивалентная «чистой культуре инстинкта смерти» (Fain, 1992). По мнению Фэна, ее корни находятся в оператуарном качестве укачивания трудно засыпающего младенца, которого мать таким образом желает поскорее усыпить.

Речь идет о случаях, когда материнское послание содержит больше проявлений инстинкта смерти, чем эротического влечения и влечения самосохранения. В этом случае у ребенка появляется меньше возможностей для бисексуальной идентификации, возможностей, которые определяют существование движений регресса, дающих место мыслительной активности в противовес регрессу, остающемуся строго поведенческим и выражающемуся на уровне перцепции и моторики, как при самоуспокоительных приемах. Это преформа будущей триангуляции, «разделяющей» психику матери от психики ее ребенка и от других инвестиций, что является решающим моментом для возникновения последующих регрессий.

Следует отметить, что данная проблема имеет межкультурный характер. Все техники успокоения и убаюкивания: ношение детей на спине в Африке, укачивание подвешенной люльки на расстоянии при помощи веревки в Алжире, покачивание гамака в Бразилии - позволяют матери заниматься еще чем-то одновременно с укачиванием (либо дают возможность замещающему ее объекту делать это, когда она занята).

Какие бы занятия матери не прерывали ее близость со своим ребенком, будь то работа по хозяйству или полевые работы, или ее желание встретиться с мужчиной, главными вопросами всегда являются дозированность этих расставаний, стремление матери отделаться от ребенка, а также манера подобных расставаний, которая может быть более или менее оператуарной.

Не без удивления приходится констатировать, что популярность исследований укачивания в Соединенных Штатах привела к появлению почти оператуарных методов. В одном из опытов двухмесячные младенцы помещались в люльки с моторным приводом, позволяющим задавать различные амплитуды и частоты укачивания. Другие работы были посвящены оценке влияния направления и типа движения на эффективность укачивания. Читая подробные описания различных исследовательских процедур, можно увидеть, что они нацелены на открытие секрета идеального успокоительного укачивания, которое перемещало бы младенца в пространстве с наилучшими параметрами - в хорошем ритме, в правильном направлении и с оптимальной эффективностью. Все это делается в отрыве от тех вариаций, которые могла бы привнести мать, отвергая при этом любой контакт и, следовательно, любое влияние с ее стороны и сводя укачивание лишь к вопросу качества вестибулярной стимуляции. О чем умалчивают экспериментальные данные, так это о том, что же интериоризи-руется младенцем, которого укачивают таким научным способом при помощи мотора вместо матери.

Эта параллель с «успокаивающей машиной» присутствует в большом числе самоуспокоительных приемов, которые представляют собой самоукачивание в действии; они включают в себя то, что было интериоризировано из двойного материнского послания при укачивании - эротического послания и манифестации влечения к смерти. Обе части двойного послания материнского укачивания связываются во время регресса, что дает пространство для хорошо ментализирован-ной работы мысли, которая способна успокоить. Это успокоение, о котором в предыдущей главе я говорил, что его можно найти, играя в дочки-матери с самим собой, предполагает ин-териоризацию «достаточно хорошо носящей», «достаточно хорошо укачивающей» и успокаивающей матери. Но когда дела обстоят иным образом, эта фантазматическая деятельность, поддерживающая игру «в дочки-матери», дает сбой, и тогда устанавливается репрезентативный вакуум. Тогда применяется запрограммированное повторение, превращение себя самого в автоматическую машину для самоукачивания. Однако эта игра является гораздо более смертоносной: механический ребенок укачивается механической матерью, и именно механика предназначена успокаивать. Такая механическая машина оснащена самоуспокоительным приводом, пытающимся вновь обрести материнское укачивание, убаюкивание, телесное и материальное, использующее перцепцию и моторику, материнское укачивание, которое не смогло обеспечить психическую интроекцию материнского убаюкивания достаточно хорошего качества.

Таким образом, данный прием использует влечение к смерти, недостаточно смешанное с влечением к жизни (обычно влечение к жизни и влечение к смерти находятся в смешанном и связанном состоянии), выбирая для этого путь поведения для того, чтобы проделать ту работу по связыванию, которую фантазматическая деятельность не смогла выполнить из-за недостаточности, дефицитарности психического пути. Но эта попытка может привести лишь к тупику, и бесконечное повторение самоуспокоительного поведения несет в себе, как я уже ранее указывал, отпечаток влечений, развязанных, рассоединенных на психическом уровне.

Такой регресс с психического уровня на поведенческий, как мне кажется, часто характеризует функционирование тех, кто находится в поиске экстремальных ситуаций. Повторяющаяся моторная деятельность иногда выглядит, на мой взгляд, как карикатурно преувеличенное самоукачивание, как при прыжках с резинкой со скал или при прохождении пересеченной местности на внедорожниках, или при раскачивании одиночного гребца в легкой лодке на бушующих волнах посреди океана. Во всех этих случаях трудность задачи состоит в том, чтобы выжить после такого мощного укачивания, которое способно усыпить до смерти...

Неуравновешенные младенцы, отказывающиеся от ласки своих матерей, предпочитают скорее переживать кошмар одиночества, нежели травму из-за страха, от которого они не находят успокоения возле матери, являющейся к тому же его источником. Они предпочитают выходить из ситуации сами, а не рисковать взбираться на руки к матери, оказавшейся недостаточно надежной. Они предпочитают быть теми, кто «бросает» свою мать или нападает на нее, а не рис ковать прожить свою жизнь пассивно, в роли жертвы материнских проявлений инстинкта смерти. В своем возрасте они являются уже маленькими задирами или, может быть, будущими «выжившими».

Человек, который плавал под водой

Господин X, безусловно, был таким ребенком. Уже будучи взрослым и лежа на кушетке, он спрашивает себя о том, каковы же были причины, из-за которых уже с самого раннего возраста он отказывался от всего, что предлагала ему его мать. Возможно, потому, что этого было слишком мало, говорит он себе сейчас, или, может быть, потому, что этого было слишком много... Он старается вызвать ассоциации, и тогда образуются связи: поведение переоценивается в контексте эдипова конфликта (желание обладать ею целиком, слишком сильное желание) и в контексте защиты от страха кастрации.

Наряду с этим у господина X всплывают еще и другие травмирующие воспоминания сразу о двух разных событиях, произошедших очень быстро одно за другим, когда ему было около четырех лет: сначала об общем наркозе с применением маски, а затем о том, как его толкнули в воду, когда он не умел плавать. Впоследствии у него развился страх анестезии, запаха эфира, падений в пустоту, падений, которые постоянно снились ему в кошмарах. У него также сформировалось поведение, которое можно рассматривать как контринвестицию: он ныряет с большой высоты в воду, а затем плывет под водой, до последнего задерживая дыхание, доводя себя до изнеможения. Такое свое поведение он называет «расслаблением». Он хочет получить в результате этой деятельности господство над тем, что могло его так сильно напугать в то далекое время. Однако ни фобии, ни проводимые им контринвестиции не дали ему достаточно средств для того, чтобы хоть немного связать пережитое травмирующее возбуждение. Поэтому вот уже тридцать лет как он прыгает в пустоту и плывет, задержав дыхание, каждый день, и, по возможности, в одиночку. Таким образом он повторяет погружение в бессознательное с маской под общим наркозом и сцену, когда его толкнули в воду. Но, как говорит он сам, для него особенно важно успокоиться, то есть истощиться, и повторить свой травматический опыт, чтобы попробовать совладать с ним раз, еще раз и еще раз, и так каждый день. Кстати, он достиг высокого уровня владения своим телом в воздухе и в воде, но, по-видимому, ему все равно этого недостаточно.

Марафонец

Другой мой пациент, господин 3, является невольным марафонцем. Ему под пятьдесят, он много пьет и курит, и у нет абсолютно никакой спортивной подготовки. Он несколько полноват, скорее всего, по причине злоупотребления алкоголем. При таких отнюдь не атлетических данных он иногда вдруг решается взять да и пробежать в одиночку марафонскую дистанцию в 42 километра. Удивительно, что он и свою повседневную жизнь также проживает как марафонский бег. У него есть торговый бизнес, где он работает по тринадцать часов в день или более. Там он постоянно занят и гиперактивен, не дает себе никакой передышки или простоя. Иногда он доходит до значительного физического истощения, но продолжает работать, и каждый новый день у него вновь начинается таким же образом. Он мне говорит, что «изматывается», и кажется, что его мысли полностью заняты конкретными задачами. Он ведет себя так, будто запрограммирован делать все время одни и те же жесты и движения, стереотипно выстраивать отношения с клиентами. В его жизни преобладает рутина, включающая, в частности, и жесткие потасовки с некоторыми посетителями, среди которых бывают и проходимцы, вытаскивающие ножи. Господин 3 дерется, когда это необходимо, как сознательный служащий, выполняющий свою тяжелую работу. Он не прибегает ни к повышению цен, ни к браваде, как это обычно делают «хвастуны», и не извлекает никакой пользы и славы из этих потасовок.

Во время сеансов он чувствует, что ему трудно находить ассоциации и что эта деятельность плохо сочетается с его мо торным роботизированным способом функционирования и оператуарным мышлением, которые доминировали у него перед этим. Он описывает свое состояние как что-то вроде раздвоения между его работой, которая не оставляет ему «времени думать», и сеансами, где ему предписано думать.

Мысли, которые посещают его во время сеансов, часто бывают отголоском того, что уже было реально пережито им на работе, от чего, по его словам, он никак не может «отделаться», как это не удавалось и Шарло, герою романа «Современное время», который и после работы на заводе, где он весь день завинчивал болты, не может остановиться и продолжает и дома совершать характерные движения завинчивания. Сны господина 3 также содержат сцены, в которых повторяются реально пережитые эпизоды его жизни.

Однажды он вернулся после одной из потасовок очень спокойным и сказал мне: «Именно тогда, когда я ощущаю адреналиновую разрядку, моя голова становится на место». И действительно, после таких разрядок господин 3 выглядит на сеансах совсем по-другому. У него получается «оторваться» от своей работы, он способен ассоциировать. У него появляется, наконец, прошлое, воспоминания, на которые он ссылается, будущее, о котором он может помечтать. В этом состоянии он становится чувствующим и мыслящим человеком, который старается передать мне свои репрезентации и свои проработки.

Однако такое психическое оживление длится недолго, и господин 3 довольно быстро снова погружается в привычное состояние хронического психического застывания. Он лишь ненадолго выходит из него по случаю новой потасовки. Эти моменты «адреналиновых разрядок» более плодотворны с точки зрения ассоциативного материала и вызывают у него воспоминания, в частности, о серии очень серьезных несчастных случаев на автостраде, в которых он пострадал и неоднократно находился в шаге от смерти.

Господин 3 прошел через серию аварий - мне потребовалось некоторое время для того, чтобы это понять, - и каждый раз ему удавалось выжить. Он плохо отличает одну аварию от другой; он их подсчитывает, классифицирует, в попытке их хоть как-то различить, установить хронологию, создать себе историю. Он несколько раз побывал в длительной и глубокой коме, находясь между жизнью и смертью. Возможно, что нить, которую он старается восстановить, устанавливая хронологический список аварий, направлена на реинтеграцию разрывов, пустых мест, которые эти периоды потери сознания, эти пробелы мышления, подобно скобкам, создали в его ощущении своего бытия. Для него речь идет о том, чтобы снова попытаться присвоить себе эпизоды своей жизни, не закрепившиеся в его сознании.

Господин 3 старается связать эти несчастные случаи в осмысленный порядок, но именно это ему как раз не удается. Хронологический список должен заполнить брешь, которая появилась из-за недостаточности связывания, отсутствия игры по связыванию и развязыванию репрезентаций в психическом пространстве, которое функционирует в регистре влечения к навязчивому повторению «по ту сторону принципа удовольствия» и все время напоминает о травматическом состоянии.

Запрограммированное повторение, являющееся его образом жизни, оказывается одним из его симптомов, как и повтор «адреналиновых разрядок». Похоже, что они состоят из приступов диффузной, но очень интенсивной тревоги-отчаяния, граничащей с паникой. Подобные моменты ужаса нужно понимать как симптом травматического состояния, а не как его причину.

Господин 3 начинает испытывать подобные ощущения во время марафонов, которые он пробегает безостановочно; все это усугубляется возрастом, потреблением алкоголя и табака. Иногда он сталкивается со смертельной опасностью, находится на гране своих физических сил, но даже изможденный он все-таки не останавливается. В психическом плане он также ужасно страдает. Он бывает в полном отчаянии, испытывает чувство безнадежности, почти как потерпевший крушение, ощущает угрозу смерти. Он по-своему достигает этих ситуаций крайней опасности, «ада», о котором говорят приверженцы любых видов выживания.

Конец марафона является для него Голгофой, когда он пытается заставить запрограммированную в нем машину торжествовать победу над человеческим существом, которым он является.

Так он ищет успокоения, борясь при помощи специфического возбуждения с другим травматическим возбуждением, в рамках адского повторения, где моторное поведение используется в качестве самоуспокоительного приема4.

Пережитое отчаяние, непреодолимое влечение к повторению, выраженное в такого рода моторном и перцептивносенсорном поведении, и психический спад напоминают функционирование при травматическом неврозе. На мой взгляд, повторение состояний ужаса, отчаяния и полного крушения свидетельствует о фиксации на травме и о стремлении (тщетном) избавиться от нее. Искомое состояние опасности воспроизводит инициальную травматическую ситуацию, когда вновь Я угрожает перегрузка функции по связыванию возбуждения. Повторение травмы является попыткой связать психически эту прожитую, но не пережитую травму.

В случаях, о которых я говорю в данной главе, симптомы травматического невроза почти в точности повторяют приведшую к травме ситуацию; именно эту конфигурацию внешней травматической ситуации симптомы и возвращают. Это тоже навязчивое повторение. В случае господина 3 совокупность аварий, коматозных состояний и реанимаций, а также многочисленные провалы памяти явно не позволяют осуществить точную внешнюю локализацию травматических событий. Не исключено, что катастрофа, которую он пережил, связана, прежде всего, со взаимоотношениями родители-ребенок, которые были сильно нарушены в раннем детстве, в частности, из-за тяжести смертоносных инвестиций. Из редких рассказов и ассоциаций, касающихся его детства, следует, что господин 3 был воспитан замкнутым и молчаливым отцом, пребывающим преимущественно в подавленном состоянии, и матерью,

Некоторые бегуны трусцой или марафонцы дополняют моторный прием самоуспокоения еще и перцептивно-сенсорным, беря с собой в дорогу плеер.

которая била его и очень часто отсутствовала, так как болела и лежала в больницах. Следует отметить, что хотя у него и присутствуют переживания избиваемого ребенка, с которым плохо обращались, это не привело к первертной мазохис-тической сексуальности. Одно из немногих хоть сколько-нибудь теплых детских воспоминаний касается встречи со своей матерью в больнице, где она находилась из-за болезни и где он встретил ее, поскольку сам был госпитализирован и должен был быть прооперирован из-за аппендицита. Эта аффективная пустота, которая, похоже, сопровождала его в детстве (в той степени, в какой его удалось воссоздать) воскрешает образ ребенка, брошенного на произвол судьбы, находящегося в состоянии беспомощности. Он постоянно испытывает желание доказать себе, - коль скоро нельзя ничего поделать, -что, когда находишься в крайней опасности, всегда существует последний шанс для выживания. Я полагаю, что господин 3, как и другие приверженцы экстремального поведения, является травмированным взрослым, который старается оказать помощь отчаявшемуся младенцу, которым он был когда-то. Такие люди ищут невозможную ретроактивную абреакцию в надежде вновь испытать пережитые ими состояния отчаяния и страдания, оставившие в них свои глубокие отметины".

Ад самоуспокоителъных приемов

Все спортсмены-экстремалы по возвращении из своих экспедиций говорят одно и то же: что они вернулись из ада и что они подвергались смертельной опасности. Спуститься в преисподнюю Орфея заставила невозможность выполнить ра-

* В период прохождения своей психотерапии господин 3 в очередной раз попал под машину. Он несколько дней находился в коме, а через некоторое время после того, как он очнулся, его срочно прооперировали по поводу незамеченного до того внутреннего кровоизлияния. После анестезии у него появился островок облысения. Сам факт, что данное соматическое нарушение часто ассоциируется с пережитым ужасом и часто как бы замещает не-состоявшийся травматический невроз, будет рассмотрен мною в следующей главе.

боту скорби, но я не думаю, что утрата, которую невозможно проработать и которая толкает «выживших» туда спускаться, связана с точным и конкретным объектом. Скорее, она связана с утратой психической способности к репрезентации противовозбуждающего и помогающего присутствующего объекта. Ад самоуспокоительных приемов, к которым они прибегают, является навязанной отчаянием необходимостью, а не объектным страхом. В этот ад их толкает неинтегрируе-мое перевозбуждение, скрывающееся за травматическим неврозом, который может, кстати, затрагивать лишь отдельный сектор психической деятельности. В основе переживаемого ими ада лежат слабость выстроенной психической системы защит от дистресса, отчаяния и отсутствие материнской защиты от страхов. Непреодолимая тяга к опасным для жизни ситуациям и использование самоуспокоительных приемов указывает на то, что мать оказалась неспособна помочь своему ребенку перенести ее отсутствие. Экстремальные ситуации отражают те усилия, которые предпринимаются, чтобы сохранить перцепцию и ухватиться за нее, поскольку психическая работа по образованию репрезентаций невозможна или недостаточна.

Случай господина 3, который превратился в запрограммированную машину для бега и для работы, иллюстрирует, на мой взгляд, основную характеристику самоуспокоительного приема, которую я определил в предыдущей главе как некий эрзац игры с катушкой. Самоуспокоительный прием предлагает эрзац, заменитель - навязчивое повторение, «повторение идентичного» в том смысле, который ему придавал М. Фэн (Fain, 1984). А в наиболее травматофилических случаях существует страшная ставка для этого подобия игры - выживание.

Повторение травмы и повторяющиеся травмы

Навязчивое повторение травматического события в некоторых случаях может рассматриваться как способ защиты Я, пусть запоздалый, направленный на совладание с ситуацией, когда при повторении люди отводят себе активную роль вместо роли пассивной жертвы, в которой они оказались в проСокрушенные взрослые - гибнущие младенцы шлом. Дети постоянно используют такое повторение в своих играх, а взрослые - в своих мыслях и поступках.

Что касается компульсивного травматофилического поведения, то уместно было бы вспомнить о некоторых бессознательных действиях, а также об индивидах, которые бросаются навстречу опасности и делают это сознательно в целях самоуспокоения. Такие их попытки воскрешают ужас пережитой ранее травматической ситуации, но не приносят, по крайней мере надолго, ожидаемого успокоения и потому ведут к тщетному повторению данного приема.

Я знал нескольких детей, ставших жертвами очень серьезных автомобильных аварий, у которых наблюдались подобные игры. Они оказались неспособны справиться с травматическими переживаниями и бесконечно повторяли ситуацию аварии. В предыдущей главе я уже приводил пример такого ребенка, который все свое детство играл в аварию, воспроизводя ее, сталкивая две маленькие машинки, повторяя почти без изменений автомобильную аварию, жертвой которой он стал в три года, и проявляя таким образом лишь незначительную психическую работу по смещению и ничтожную работу по символизации.

У этих травмированных детей наблюдались повторяющиеся кошмары, содержащие реально воспринятые ими сцены аварии, и эти образы аварии оставались активными, даже пройдя через период латентности, потому что они так и не смогли стать объектом полноценной работы вытеснения.

Навязчивое повторение аварии из-за отсутствия вытеснения следует считать участью господина 3, в прошлом неоднократно бывшего жертвой аварий, а также тех детей, которые часто становятся жертвами телесных наказаний, что может быть определено как невроз судьбы.

В поисках смысла

Терапия взрослых и детей научила меня, что если самоуспоко-ительные приемы в конце концов исчезают, то только потому, что пациентам удалось создать садомазохистические фантазмы[1]. На мой взгляд, подобный способ выхода из травматического состояния может быть обобщен. Он свидетельствует о смешении влечений, о сексуализации влечения к смерти, которое находит благодаря этому другой способ выражения и другую участь, нежели непреодолимое влечение к повторению.

В самих симптомах травматического невроза, в недрах навязчивого повторения, можно иногда обнаружить то, что следует понимать как неудачу или недостаточную эффективность попытки по связыванию влечений, по «эротизации», которая приводит к появлению садистической репрезентации. Таков случай господина И, одного из моих пациентов, перенесшего двумя годами ранее трепанацию черепа из-за опухоли мозга и находящегося с тех пор в травматическом состоянии, который говорил до бесконечности на одну и ту же тему, а именно о чересчур, по его мнению, садистическом способе, которым хирург сообщил ему о его диагнозе и о предстоящей операции. Это сообщение, по словам господина И, стало для него настоящей травмой, которую ему удалось лишь немного сместить, но этого оказалось недостаточно и не позволило ему найти садомазохистический выход.

Аналогичные феномены можно наблюдать и во время консультации, когда матери говорят о своих малышах. Я часто замечал, что рассказ матери становится вдруг фактологическим и оператуарным, но лишь в определенной, четко ограниченной тематической зоне, касающейся травматического события, которое все еще остается активным. Аналогичным образом и мадам В, которой в целом легко удавалось находить ассоциативные связи, радикально меняет стиль своего дискурса, когда начинает говорить о своих родах, протекавших очень тяжело. Спустя годы она вспоминает о них с мельчайшими деталями, равно как и диалог с акушером, которому она приписывает садизм, аналогичный тому, что спроецировал на своего хирурга господин И. Здесь также приписываемый объекту садизм не достиг своей цели, состоящей в том, чтобы

Сокрушенные взрослые - гибнущие младенцы связать при помощи психических репрезентаций возбуждение, у которого в случае неудачи не остается другого выхода, кроме формирования травматического невроза.

Попытка садомазохистической эротизации, не удавшаяся у мадам В и у господина И, но удавшаяся у Рокки, имеет своей целью выразить словами, то есть придать определенный смысл травматизму, который не может быть репрезентирован.

Когда происходит смешение, переплетение влечений и разворачивается символизирующая активность мышления, изменяется и восприятие смысла жизни. Смерть изменяет тогда свой статус. Она была действенным орудием развязанного, расплетенного инстинкта смерти, а становится в итоге, как в случае с Рокки, игрой с идеей смерти. «Чего ищет западный человек, колеся по миру, вовлекая себя в карусель испытаний?» - задается вопросом социолог Давид Ле Бретон по поводу ралли Париж-Дакар[2]. «Смысла» - отвечает он. «Другими словами, - связи» - мог бы добавить психоаналитик.

Придать смысл - значит найти и назвать наконец-то объект тревоги там, где раньше царила лишь диффузная тревога. Именно это и позволяет господину 3 говорить о том, что именно благодаря потасовкам и «адреналиновым разрядкам» с ним происходят такие изменения, в результате которых у него «вправляются мозги»1.

Следовательно, я понимаю подобный поиск смысла как поиск знака, понятного и поддающегося интериоризации, который обозначает переход от диффузного страха-отчаяния к страху - сигналу тревоги об опасности, которая, таким образом, объективируется.

От самоукачивания к поиску сверхсилъных ощущений

Формы самоукачивания, реализованные через повторяющиеся движения марафонца, пловца или других пациентов, о ко-

торых мы говорили выше, являются, на мой взгляд, двухходовыми механизмами, когда вслед за приведением в состояние напряжения следует возврат к спокойствию, к состоянию не-возбудимости, которое, следует сказать, длится недолго. Первый ход связан с развязыванием влечений, а второй - с их новым связыванием, но не психическим, а поведенческим. Такое различие между психическим и поведенческим аспектами ритмической деятельности возникает лишь постепенно, по мере развития. Самые первые игры типа хватать - бросать позволяют осуществлять прямую разрядку влечений и господство над ними с помощью движений. Игры матери и ребенка в «ку-ку», которые являются преформой игры с катушкой, показывают, что «поведенческая» часть ритмической деятельности очень рано стирается и становится под контроль психической деятельности формирующегося Я. Движение в сторону психизации свидетельствует о зрелом развитии, оно зависит от того, насколько развит аутоэротизм, продолжатель материнского ухода, развитие которого обусловлено бессознательными материнскими желаниями.

Аутоэротизм - жизненная сила, которая тяготеет к удовольствию или к нулевому уровню возбуждения - имеет двойственную природу. Он является в той же степени удовлетворением, сколь и возбуждением. Аутоэротизм использует также и повторение. Ритмическая аутоэротическая деятельность отличается от деятельности самоуспокоительного приема и, в частности, от компульсивного самоукачивания тем, что она приводит к поведению, в основе которого лежат фан-тазмы, даже если они очень слабо проработаны. И, наоборот, именно репрезентативная пустота сопровождает самоуспо-коительный прием: жест и движение приводят к овладению ситуацией там, где вытеснение оказывается неполноценным.

Преобладание у ребенка ритмической деятельности может иметь самые разнообразные смыслы. Есть дети, которым очень нравятся считалки, музыка слов, ритмичные игры, и эта их деятельность, которой они в значительной степени обязаны родителям, имеет выраженную аутоэротическую направленность. Наоборот, те дети, которые, чтобы заснуть, используют самоукачивание и ритмичное постукивание, нацелены на обретение спокойствия, то есть стремятся к самому низкому уровню возбуждения, хотя некоторые из них активно ищут ощущения физической боли. На самом деле, самоуспокоительные приемы, которые иногда демонстрируют выраженную аутоагрессию, используются в качестве заменителей эрогенного мазохизма. Именно тогда, когда появляется возможность смешения эротического либидо и влечения к смерти, поведение может стать откровенно мазохистическим, что, как уже говорилось ранее, никак не способствует самоуспокоению.

Отсутствие смешения этих влечений проявляется как в невозможности обрести удовлетворение в эротическом удовольствии, так и в постоянном поиске сверхсильных ощущений, которые предположительно должны служить доказательством полноценного бытия.

Такой поиск приводит человека к тому, что он попадает в безнадежные ситуации, добровольно терпит бедствие посреди океана или изнуряет себя в марафонском беге. Из-за невозможности использовать галлюцинаторное удовлетворение желания он ищет запредельные сенсорные или телесные ощущения, получаемые в и посредством автоматической деятельности. Таким образом, повторение приема направлено на то, чтобы интенсивными ощущениями заменить отсутствующие ментальные репрезентации и аффекты".

Этот поиск насильственных телесных ощущений, являющийся результатом недостаточности психической связи между сексуальностью и насильственностью, может быть понят, на мой взгляд, как аутосадистический ответ на восприятие

* Мне кажется, что данный вывод может быть распространен и на область перцептивно-сенсорных действий, которые мы наблюдаем у детей, имеющих серьезные нарушения в развития личности. Например, комканье бумаги, чтобы услышать ее шум, навязчивая игра в палец - глаз (водить пальцем перед глазами при свете ночной лампы) - эти занятия очень часто квалифицируются как галлюцинаторные, тогда как, на мой взгляд, они скорее свидетельствуют о невозможности использовать галлюцинацию и, таким образом, приближаются к самоуспокоительным приемам. Данный вопрос рассматривается мною в пятой главе.

садистической сцены, о чем я уже говорил выше. Безобъектный аутосадизм в том смысле, который придавал ему Ж. Жил-либер, есть не саморазрушение, не самонаказание, а что-то предваряющее садомазохизм, связанное, скорее, с попыткой захвата. Но я также напоминаю, что в отличие от Ж. Жилли-бера я воспринимаю такой аутосадизм как субститут эдипова аутоэротизма, и в данном пункте мои взгляды совпадают с той критикой, которую высказывали Д. Брауншвейг и М. Фэн.

Повторяющийся поведенческий ответ, который приводит в действие само тело, является попыткой связывания влечения к смерти с эротическим влечением; эта попытка не приносит никаких садомазохистических удовлетворений и относится к такой модальности функционирования, которая соответствует тому, что Пьер Марти, опираясь на понятийный аппарат Мишеля Фэна, назвал «мазохистическим фасадом типа ’’невроза судьбы" с отсутствием интеграции пассивных удовлетворений. Это состояния страдания без объекта, без желаний и без модификации в случае болезни, которая не становится объектом инвестиции»*.

Действительно, именно «мазохистическим фасадом» можно назвать этот поиск телесных ощущений, порой очень болезненных, без интервенций объекта, используемых в качестве заменителей эрогенного мазохизма.

В опасности, в отчаянии и на краю гибели

Те люди разных возрастов, о которых шла речь выше, добровольно навлекают на себя самые разнообразные бедствия и любят страх, сильный страх. Некоторые из них, как мы уже отмечали, описывают бедствие как наркотик, к которому они неминуемо возвращаются. То, чем нравится им страх и чем он привлекает, - это его обуздание. Одной из самых поразительных вещей является та роль, которая придается окружающей среде - «жидкому аду» при переходе на веслах из Борнео к Тихому океану, пескам на трассе Париж-Дакар и ледяным про-

Психосоматическая классификация, шкала Marty-IPSO (1987).

странствам вокруг Северного полюса. Происхождение возбуждения не зависит от конкретного типа окружения. Именно в океане, в пустыне или в ледниках выясняется, что должно быть вытеснено. И, как я указал в первой главе по поводу Рокки и звукового фона его аварии, окружение, ставшее вмиг враждебным, является местом возвращения, но не возвращения вытесненного, поскольку вытеснения не произошло, а возвращения травматического восприятия, которое не было репрезентировано. Падение в бассейн и анестезия при операции с использованием маски, которые сделали господина X ныряльщиком и пловцом с задержкой дыхания, дают нам другой пример. Это психически не представленное травматическое восприятие сопровождается, как и у младенцев в «беспомощном» состоянии, диффузным страхом, отчаянием, ужасом.

Я понимаю его как ретроактивную попытку совладания с пережитым ранее страхом путем нового столкновения с опасностями, исходящими из определенного окружения, как защиту от ужаса пережитой травмы, взломавшей систему противовозбуждения, как попытку, несмотря на отсутствие отчетливых связей и на невозможность репрезентаций, все-таки дать хоть какое-то название страху, придать ему хоть какое-то обозначение.

Это одна из тех целей, которые, как я полагаю, лежат в основе экстремальных экспедиций на выживание, а именно обозначить и назвать наконец-то объект своего страха, о котором можно было бы потом рассказать. «Кошмарные воспоминания» заменяют собой личную историю, ее истоки и будущее, но ненадолго, и они свидетельствуют лишь о событии, связанном, прежде всего, с местом, где пребывает возбуждение. «Выживающие» вновь отправляются в путь, а потом возвращаются с еще более кошмарными воспоминаниями. Эскалация страдания является, возможно, особой формой принуждения, чтобы «добавлять каждый раз еще немного», чтобы «похвастаться своей силой». Но мне кажется, что она выполняет также функцию удержания в стороне от себя, в расщеплении, не репрезентированное восприятие травматического события, восходящее, быть может, к самому раннему детству, возвращение которого в окружение является эрзацем возвращения вытесненного, тогда как сенсорность и телесность поставляют эрзац для системы противовозбуждения. «Пристрастие к смерти» (Д’Абовилль) базируется на сенсорных следах этого состояния отчаяния (младенца в отчаянии), врывающегося в тело взрослого, который не смог в свое время его вытеснить.

Поиск чрезмерности и эксцесса в окружении, стремление к необъятности, к огромным диспропорциям, как мне кажется, является составной частью возврата к архаическому страху (в противовес «регрессу»). Следовательно, я могу выдвинуть гипотезу, что в чрезмерности ищется и обнаруживается нарушенная пространственно-временная связь, характерная для младенцев, противостоящая, как я утверждал в предыдущей главе, принципу реальности. Победить окружение, столь гигантское и столь негостеприимное, кажется задачей, с которой может справиться или скорее не справиться Я-идеал во всем расцвете его нарциссического всемогущества, как его охарактеризовал П. Марти.

Существуют и другие причины стремления к смертельной черте. Возможно, что в некоторых случаях вызов, брошенный реальности, готовность подвергать жизнь опасности, становится средством борьбы с депрессией. Тогда можно принять как вызов «невыносимому безразличию реальности», которое испытывают некоторые анализанды в конце анализа, по мнению Фрэнсиса Паша". Возможно также, что некоторые пациенты и некоторые спортсмены-экстремалы находятся в постоянном поиске травматической реальности детства, приведшей к возбуждению и к сопровождающему всякое возбуждение сексуальному совозбуждению. В этом случае их поведение напоминает больше травматофилию влечений, чем защитные механизмы Я.

Не отбрасывая и другие мотивации поиска близости смерти, подобное поведение и, прежде всего, моторная и менталь-

* Я обязан Дениз Брауншвейг тем, что она обратила мое внимание на эту точку зрения, а также сделала и другие ценные замечания относительно возможных детерминант.

Сокрушенные взрослые - гибнущие младенцы ная «автомеханизация» (превращение в «добровольного га-лерщика), является средством выживания.

Я уже говорил о преобразовании человека в моторную машину. Теперь несколько слов о психическом программировании. Оно первостепенно. Исключаются мысли, связанные с отношениями, равно как и их аффективная нагрузка. Рискованно думать о своих близких, это может привести к краху, чаще у тех, кто неспособен ввести себя в психическое состояние, близкое к расщеплению, даже к оператуарной жизни, о которой я говорил в предыдущей главе. У Д’Абовилля есть для этого выражение - «отключение в одиночестве». Вкупе с физическим истощением оно ведет его ближе всего к смерти, где не остается более ничего, кроме того, что он называет «инстинктом выживания». Д’Абовилль пишет: «Что такое инстинкт выживания? Страх перед болью и отчаянием других, тех, кто нас ожидает? Реагирует лишь животная часть в человеке. Мозг полностью монополизирован, существует лишь одна-единственная мысль, и она касается своевременности того движения, которое следует сделать, сделать немедленно и безукоризненно» (DAboville, 1992, р. 116).

Такой образ мысли является не только средством выживания, но и целью. Речь идет о том, чтобы все мысли были заняты лишь движением, которое предстоит сделать. «Животное реагирование» напоминает мне скорее декортицированную (лишенную коры головного мозга) лягушку, отвечающую на раздражение медуллярным, спинальным рефлексом, или же, если взглянуть с другого ракурса, запрограммированного человека, функционирующего посредством оператуарного мышления. Именно в этом, на мой взгляд, состоит суть той формы мышления, о которой я говорил выше, а именно, чтобы намечать себе краткосрочные цели, как это делал Ж. ДАбовилль, когда работал веслами, стараясь достичь определенных промежуточных пунктов дистанции. Другой отрывок из его книги также хорошо иллюстрирует подобное функционирование, когда он объясняет, что дает себе отдохнуть по пять минут каждый час, но и это время он проводит, не отводя взгляд от минутной стрелки на своих часах.

Этот взгляд, направленный на нечто конкретное, и сопутствующая ему пустота психических репрезентаций (именно таким я представляю себе взгляд господина 3, одуревшего от своей работы), принадлежит человеку, у которого отношение к миру и людям не является продуктом ментализирован-ной психической деятельности и которому во внешнем мире известна лишь оператуарная реальность. Это такое отношение к миру, которое предполагает использование моторики и перцепции для сглаживания дефектов психической активности, демонстрирующей временный регресс на точке фиксаций; такой психический регресс выполняет адаптивную функцию.

Совершенная игрушка

Запрограммированный человек-машина чем-то завораживает внешнего наблюдателя. Не видит ли он перед собой ту совершенную игрушку, которой мечтал обладать в детстве? Игрушку, ах! Намного лучшую, чем та механическая кукла, тот автомат, который надо было заводить ключом, или та машинка, что управлялась на расстоянии? Непреодолимое влечение к человеку-машине будет еще больше, если сам наблюдатель был использован в качестве такой лишенной разума игрушки своей матерью, находящейся в оператуарном состоянии. С этой точки зрения можно понять, почему во все времена те, кто командовал армиями, желали иметь дело с подобными коллективами роботизированных людей или же почему тейлоровский капитализм старался организовать работу научно разработанным оператуарным способом, как это хорошо описал Кристоф Дежур*.

Кристофа Дежура (Dejours, 1993), изучавшего психопатологию трудовой деятельности, интересует также жадное стремление к шуму тех, кто любит управлять машиной. По его мнению, обретенное ими ненадежное равновесие находится под угрозой из-за рутины, навязанной работой, что заставляет их прибегать вне работы к действиям, которые для меня равноценны самоуспокоительным приемам (длительные поездки на машине, гонки на мотоцикле ит.д.).

Предполагается, следовательно, что самопрограммирование стремится заменить неудавшуюся игру с катушкой, которая из-за своей неудачи неспособна помочь психике сохранить следы присутствия матери. Эта неудача, как я полагаю, вписана, впечатана в послания, передаваемые матерью; другими словами, можно говорить о крахе материнской функции. Собственно, нарушена именно функция по вытеснению. Я разделяю тут концепцию Дениз Брауншвейг*, согласно которой материнская функция обладает «культурной миссией; данная функция несет ответственность за организацию первичного вытеснения индивида и, следовательно, должна способствовать контринвестированию спонтанного сексуального возбуждения младенца» (Braunschweig, 1993, р. 57).

По-моему, как раз преждевременное развитие самопомо-гающего поведения призвано заменить материнскую функцию, чтобы попытаться успокоить сексуальное возбуждение, которое не удалось контринвестировать.

Что же толкает человека на поиск ситуации возможной гибели и ощущения ужаса?

Это происходит из-за того, что ему не удалось интери-оризировать репрезентацию помощи, оказанной ему достаточно тревожной матерью и матерью, способной смягчить страх своего ребенка; это на всю жизнь оставляет его с отметиной безысходного отчаяния. И этот растерянный младенец все еще тут, по-прежнему в теле взрослого, наполненный тем ужасом, который он пережил, ужасом, который все время повторяется и удерживается в расщеплении в бесконечном круговороте1.

См. также: Braunschweig, Fain, 1975.

t Пьер Казенав предложил понятие «болезнь младенца во взрослом», которое, по его мнению, характеризует патологию больных раком. «Существует сначала другая болезнь, вызывающая рак», - сказал он в интервью (J. Birgas, Р. Cazenave // Revue fran^aise de psychosomatique, 1994, №5). В понятии «болезнь младенца во взрослом» «есть изуродованный младенец, пустой взрослый и нет никакого ребенка» (F. Bessis, Р. Cazenave, 1994). Это высказывание мне очень близко.

Глава III

Механические отношения «мать-ребенок»

  • [1] Я подробно изложил эту точку зрения в предыдущей главе в связи с психотерапией Рокки, ребенка, ставшего жертвой автомобильной аварии в возрасте трех лет.
  • [2] В статье, опубликованной в газете «Liberation». t Фобический страх попасть в железнодорожную катастрофу отмечается у Рокки через тринадцать лет после автомобильной аварии (смеем ли мы сказать «наконец-то»?).
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >