О компульсивном влечении к смертельной опасности

В этой главе я вернусь к вопросу о самоуспокоительном использовании опасности и попытаюсь прояснить причины, которые вынуждают меня отличать такое поведение от сексуального совозбуждения. Я проиллюстрирую сказанное примером - случаем подростка, у которого наблюдалась следующая проблема: после того как у него была обнаружена грубая патология, приведшая к тому, что он заболел раком и в итоге едва избежал смерти, у него развилось поведение, состоящее в поиске боли и доходящее до самокалечения, а затем оно приняло форму компульсивного стремления к смертельному риску.

Уже после того, как я написал первые тексты по данному вопросу, мне выпал случай прочитать статью Бетти Джозеф (Joseph, 1982), переведенную на французский язык под названием «Непреодолимая тяга к ситуациям смертельной опасности». В этой статье автор рассматривает лишь гипотезу выраженного мазохизма, что побудило меня снова вернуться к обсуждению метапсихологии такого рискованного поведения, чтобы обратить внимание на то различие, которое необходимо проводить между использованием отчаяния при мазохизме и его использованием для самоуспокоения. Это два противоположных способа функционирования, но они могут чередоваться у одного и того же индивида, как показывает клинический пример, который я приведу ниже.

Случай навязчивого повторения ситуации

НА ГРАНИ СМЕРТИ

Речь идет о Педерсене, подростке 14 лет. Его родители расстались, когда ему было три года. Отец мальчика, норвежец по происхождению, всегда чувствовал, что его притягивает Крайний Север. Он совершил много одиночных переходов, участвовал в нескольких научных экспедициях на Крайний Север, является исследователем в области арктической экологии и единственным специалистом в мире по некоторым физическим особенностям пакового льда. Во втором браке он был женат на молодой женщине, работающей исследователем в его лаборатории. И вот они вместе со своей второй женой решают реализовать свои фантазмы робинзонады и добиваются, чтобы их отправили в совместную командировку на год в совершенно пустынное место канадского Крайнего Севера. Они берут с собой и Педерсена. Их лагерь находится в месте, почти недосягаемом как с земли, так и с моря. Всем необходимым их снабжают по воздуху один или два раза в месяц. Живут они в маленьком, сборном, очень примитивном домике и целыми днями занимаются тем, что производят различные замеры.

Они провели там целую зиму, на которую пришлись полных четыре месяца полярной ночи. Температура иногда понижалась до минус сорока градусов, и очень часто дул ледяной ветер, который не позволял им даже выйти на улицу.

Так прошло семь месяцев, и вдруг Педерсен узнает из переговоров мачехи по рации с большой землей, что она беременна и ждет двойняшек. Он почувствовал сильное горе и отреагировал сначала некоторым упадком сил. Несколько устаревшее понятие психического, или психогенного, «шока» было бы здесь, наверное, самым подходящим, чтобы описать, каким образом он воспринял это известие.

Спустя какое-то время, у него вдруг развивается тяжелое нарушение проходимости кишечника, требующее немедленного хирургического вмешательства. Речь шла о первом признаке весьма серьезного заболевания, а именно опухоли пищеварительной системы злокачественного типа, характеО КОМПУЛЬСИВНОМ ВЛЕЧЕНИИ К СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ ризующейся очень быстрым ростом. Он находится на расстоянии не более тысячи километров от больницы, в которой имелось соответствующее оборудование, но оказание ему помощи становится невозможным из-за сильной бури, которая мешает любой попытке вертолета приземлиться. Кажется, что Педерсену уже никак не помочь, что он пропал. Однако в самый последний момент его удается спасти, его эвакуация стала возможной благодаря помощи военных, базировавшихся неподалеку, которым каким-то чудом удалось услышать отчаянные послания, передаваемые по радио. Его прооперировали. Впоследствии опухоль вырастала вновь и вновь, и ему пришлось пройти несколько курсов сильной химиотерапии, которую он перенес очень тяжело, а также интенсивную радиотерапию.

У Педерсена всегда, начиная с самого раннего возраста отмечались психосоматические нарушения. Сначала, сразу при рождении, у него обнаружили доброкачественную патологию, из-за которой он был ненадолго госпитализирован. Мать тяжело перенесла это короткое расставание, и это способствовало дестабилизации ее и без того хрупкого нарцис-сического равновесия.

Особенно тяжело она пережила вынужденное прекращение грудного вскармливания.

В младенческом возрасте Педерсен был очень возбудимым и плохо спал, тяжело переносил разрывы материнских инвестиций, которые, конечно же, имели чрезвычайную важность для него в раннем детстве. При поступлении в начальную школу он перестал быть таким возбудимым и превратился, напротив, в очень послушного ребенка, очень тихого, не выражающего своих аффектов, замкнутого на самом себе. Такое психическое функционирование, в котором преобладает подавление, продолжалось вплоть до событий, предшествовавших заболеванию раком. В период, когда у него наблюдался «невроз послушного ребенка», соответствующий в общих чертах фазе латентности, когда он чувствовал себя сильно де-зинвестированным, он регулярно страдал приступами массивной крапивницы, а также другими серьезными проявлениями кожной аллергии; несколько раз у него наблюдался отек

Квинке. Примечательно, что эта обычная для него в детстве соматизация полностью прекратилась сразу же после переезда в Заполярье.

Во время психоаналитической психотерапии, которую он прошел у меня, выяснилось, что период, предшествующий острой соматической дезорганизации, приведшей к раку, он пережил как вынужденную удушающую иммобилизацию при закрытых дверях. От чего Педерсену не удавалось более отстраниться в ужасающей тесноте изолированного и крошечного полярного домика - это от фантазма о первосцене, который во время его полового созревания приобретает травмирующий характер. Невыносимая коллизия между фантазмом и реальностью вызывает постоянную травматизацию. Известие о беременности мачехи резко усиливает эффект этой коллизии и приводит к перегрузке систем противовозбуждения, которые у него и до этого функционировали со сбоями. На самом деле Педерсен имел в своем арсенале очень мало способов защит, основанных на психической регрессии. Невротические симптомы присутствовали или же имелись у него в самом зачаточном состоянии, во всяком случае у него отмечалась неспособность к регрессии в ее классическом невротическом варианте; с раннего детства он отличался слабой ментализацией, из-за которой он пережил многочисленные соматические нарушения; он легче выражал себя через моторное возбуждение, пока не начал практиковать массивное подавление аффектов и, безусловно, репрезентаций.

По неизвестным причинам Педерсен в данный период времени не может более реагировать, как прежде, - а именно, через очередное обострение соматической аллергии; такого рода приступы в его анамнезе были обратимы, и к ним он уже привык в течение многих лет. Эти приступы аллергии, возможно, дали бы ему в это время такой вид защитного ответа, который, согласно П. Марти, является регрессией к «точке соматической фиксации», что позволило бы остановить дезорганизацию и возобновить эволюционное движение.

Уже при первой госпитализации в Оттаве, куда он был перевезен, Педерсен совершает самоувечье, сильно прикусывая

О КОМПУЛЬСИВНОМ ВЛЕЧЕНИИ К СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ

себе язык. Затем продолжает поступать в том же духе: как только что-то оказывается не в порядке, он тут же причиняет себе боль, например, глубоко режет себе руки. Укус языка требует наложения швов. Он ищет физической боли, комментируя это следующим образом: «Причиняя себе зло, я делаю себе добро».

Однако в ходе психотерапии такое поведение постепенно сменяет повторяющийся поиск смертельной опасности, который займет столь большое место в его жизни, что выживание в ситуации смертельной опасности станет почти обыденным поступком в его жизни. Он ищет переживания чувства отчаяния в «экстремальных» ситуациях, помещая себя на грань смерти самыми разнообразными способами. Он утверждает, что для того, чтобы жить, ему необходимы «отчаянные трюки», которые он множит с ужасающей скоростью. Особенно часто это происходит при походах в горы, где он совершает крайне рискованные действия, играя своей жизнью. Он делает это также на море или злоупотребляя наркотиками.

Таким образом, на первый взгляд, у этого подростка обнаруживается мазохистическое использование опасности. Но я считаю, что это объяснение не является достаточным и что существуют другие возможности объяснить поведение Педерсена.

Недостаточность сексуального совозбуждения

Можно, конечно, рассматривать поведение Педерсена как попытку уменьшить или облегчить страдания через сексуальное совозбуждение, чтобы вновь обрести нарциссическую целостность ценой телесной целостности. С этой точки зрения, компульсивное влечение к столкновению с разбушевавшейся стихией может быть понято как то, что 3. Фрейд называл «влечением к разрушению, влечением к отчуждению, желанием всемогущества». Тогда это влечение соответствовало бы той части влечения к смерти, которая связана с либидо и является основой садизма, направляющего его к объектам внешнего мира при помощи мускулатуры. Другая часть влечения к смерти не направлена на внешнюю среду, поскольку связана с либидо через сексуальное совозбуждение и создает первичный эрогенный мазохизм (Freud, 1924).

Смысл рассматриваемой под этим углом зрения само-спровоцированной боли состоял бы в том, чтобы попытаться повторить пережитое прежде сексуальное совозбуждение. Возьмем, к примеру, язык - орган, выполняющий сразу несколько функций. Его прикусывание можно рассматривать как попытку помешать себе говорить, или помешать себе кричать, или как возврат к функциональному страданию, приобретенному ранее в оральной сфере и предвосхищающему совозбуждение. Мать Педерсена тяжело приняла вынужденное прекращение кормления грудью и испытала из-за этого сильное разочарование, что могло воспрепятствовать образованию оральной эрогенной зоны. Участь страданий, которые появляются при контакте «язык-сосок», «рот-грудь», по терминологии Ф. Тюстэн, зависит от значимости и силы совоз-буждения, которое возникло во время контакта с матерью. Переживание сексуального совозбуждения может привести к фиксации, а нам известно, что для П. Марти организация площадок фиксации, способных остановить психические регрессивные движения и позволяющих осуществить повторный эволюционный запуск, это как раз то, что характеризует ментализацию. Но когда эти опоры в виде фиксаций являются недостаточно мощными и укрепленными, тогда человек для того, чтобы попытаться уменьшить потенциально травматичное возбуждение, повышающее риск соматической дезорганизации прибегает к использованию поведенческого пути в ущерб ментальному. Мне кажется, что у Педерсена преобладало именно такое функционирование, и оно вытекало из недостаточности сексуального совозбуждения.

В связи с этим следует отметить, что даже если тут и есть фиксация, она не похожа на перверсную, так как боль не стала необходимым условием для получения эротического удовольствия.

Кстати, укусы языка, а затем и причинение себе боли в других местах тела постепенно прекращаются. Тогда же поО КОМПУЛЬСИВНОМ ВЛЕЧЕНИИ К СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ являются довольно массивные поведенческие манифестации сексуального совозбуждения, повторение которых заставляет предположить неспособность нового психического совладания ими через вытеснение или через онирическую реализацию. Если и удается снизить возбуждение посредством причинения себе боли или позже путем пребывания в ситуации опасности, то этот эффект продолжается ровно столько, сколько длится данное поведение.

Я не могу утверждать, что такое поведение может привести к мазохистическому удовлетворению. Скорее всего, оно приводит к необходимости все чаще причинять себе все более сильную боль, а затем и к тому, чтобы все чаще искать все более сильные ощущения опасности, однако все это не уменьшает отчаяния, с которым человек пытается бороться.

Во время текущей психотерапии психическое функционирование Педерсена показывает тенденцию к улучшению. До того поворота, о котором я расскажу ниже, повторение, кажется, теряет связь с либидо, с логикой удовольствия и удовлетворения, и актуальное состояние скорее напоминает травматический невроз. Этот способ функционирования кажется мне связанным с насыщением возможностей сексуального совозбуждения и с заменой последнего другими смертоносными механизмами, нацеленными на удаление или разрушение репрезентаций, в числе которых использование боли и переживание опасности.

О НЕСКОЛЬКИХ МЕХАНИЗМАХ РАЗЪЕДИНЕНИЯ ПСИХИЧЕСКИХ РЕПРЕЗЕНТАЦИЙ

Лишь на довольно продвинутом этапе психотерапии Педерсен заинтересовался бунтарскими настроениями окружающих его подростков против своих учителей и далее - против своих родителей. Он принимал и разделял их возмущение, ясно видел, до какой степени оно распространялось, но совсем его не понимал, несмотря на то, что и сам он регулярно совершал делинквентные поступки. Таким образом, он демонстрировал собственную неспособность к репрезентации. Эта неспособность, как мне показалось, исходила из угрозы, которая давила на него путем репрезентации очень сильного, разрушительного бунта. Бывший «паинька», в отрочестве Педерсен, безусловно, боится разрушения своего окружения, которое грозит ему в случае, если у него появятся очень яростные, полные насилия репрезентации. Из-за этого страха происходит дезинвестиция репрезентативных элементов, наблюдается увеличение частоты грубых действий, особенно тех, которые причиняют боль, заменяют ее. Эти грубые действия, по-моему, дают ему возможность ухватиться за перцептивный элемент (в частности, за боль), чтобы, удерживаясь таким образом в реальности, поддерживать дезинвестицию мыслительной деятельности. Таким образом, бороться с мыслительным возбуждением он пытается с помощью сенсомоторного возбуждения.

Во время психотерапии Педерсена стало возможным понимание того факта, что замена репрезентативной недостаточности поведенческой деятельностью была у него довольно распространенным способом функционирования. Это подталкивает нас к тому, чтобы ретроспективно предположить, что еще до появления дезорганизации, приведшей к раку, пережитая на Крайнем Севере и поддерживающая перцепцию теснота, сродни промискуитету, наверняка сделала невозможной дезинвестицию весьма инцестуозных и весьма деструктивных репрезентаций первосцены.

Другой использованный Педерсеном механизм имеет определенное сходство с предыдущим. Он состоит в том, чтобы «отключаться», используя термин из его окружения. Он смотрит телевизор и видит лишь кадры, не слушая диалогов, он также «отключается» и в других ситуациях, не слыша ни своих преподавателей, ни своих собеседников. Таким образом Педерсен, кажется, прибегает к расщеплению или к психической изоляции репрезентаций.

Начать одиночное путешествие по горам или по океанам в экстремальных условиях - это тоже способ отключиться, используя для этого психическую изоляцию и изоляцию психиО КОМПУЛЬСИВНОМ ВЛЕЧЕНИИ К СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ ческих репрезентаций во время опасных действий. Эти механизмы отключения всегда наготове, чтобы успеть сделать то единственное движение, от которого зависит его выживание в ситуации опасности. Эту его концентрацию на совершенно конкретных задачах можно сопоставить с взаимоотношениями «оператуарного» и «утилитарного». У Педерсена, как и у спортсменов-экстремалов, концентрация и перцептивная сверхбдительность, вызванные реальной опасностью, приводят к тому, что репрезентации тех объектных связей, которые могут сделать человека уязвимым, просто устраняются. Надежда на единственно верное движение, которое должно быть выполнено в нужный момент, возлагается, по-видимо-му, прежде всего на физические и ментальные автоматизмы, приобретенные предварительной тренировкой.

Механизм изоляции должен помочь забыть мысли, способствовать тому, чтобы некоторые репрезентации не вошли в контакт друг с другом, так как всплывающие в памяти связи небезопасны, поскольку они способны вызвать сексуальные и инцестуозные мысли наподобие тех, что были пережиты в домике на Крайнем Севере. Каким-то частям Педерсена так и не удалось выйти из этого травмирующего закрытого пространства. Он изолируется и на горных вершинах, и в океане; такое поведение можно рассматривать как защиту в виде фобии контакта, и изолируется он прежде всего психически, избегая того, чтобы репрезентации объектных отношений контактировали с другими репрезентациями. Поведенческая активность заменяет ментальную деятельность, поскольку она оказывается недостаточной для связывания травмирующего возбуждения.

Итак, мы находим у Педерсена две противоположные системы защиты, одна из которых тяготеет к развязыванию мыслительных связей и к разъединению влечений, а другая способствует укреплению связей, эротизации боли и связыванию влечений. В зависимости от экономических условий преобладает либо сексуальное совозбуждение, либо разъединение (принесенное изоляцией, расщеплением, подавлением или поведением, заменяющим эрогенный мазохизм).

С одной стороны, Педерсен, кажется, ищет реализации своего желания путем мазохистического использования боли и страха, но по ту сторону возможностей совозбуждения, которые очень ограничены; он старается прибегнуть к десек-суализированному самообладанию, пытаясь таким образом заставить замолчать источник возбуждения, который он приписывает объекту. При переносе, актуализирующем промискуитет полярного домика, это передается через замораживание мыслей о связи со своим аналитиком, чтобы отстраниться от их слишком жестокого или очень сексуального характера. Это объясняет отводимую мне Педерсеном роль беспомощного зрителя, роль, которой он желает меня подчинить. Ему приходится любым способом умерщвлять всякую связь с объектом, чтобы не оказаться в пассивной позиции при столкновении с возбуждением, исходящим из невозможности объекта помочь ему, чтобы не оказаться неожиданно в ситуации угрозы потери данного объекта и необходимостью проводить обязательную в таком случае работу скорби.

Отказ от пассивности

Заполнение всего своего свободного времени многочисленными спортивными занятиями имеет, похоже, для Педерсена то же функциональное значение, что и опасный характер его занятий. Так или иначе он должен будет дойти до предела своих возможностей. Мне он объясняет, что не может находиться в состоянии, когда «ничего не движется». Подобное уже случалось с ним, когда он не имел никакой возможности выйти из маленького полярного домика в течение многих дней, и это было невыносимо и доводило его до полного отчаяния. Томиться - значит подвергаться риску появления в голове нежелательных мыслей, от которых вытеснение не помогает защититься, а расщепление справляется с этой задачей лишь частично.

Как можно заметить, в утверждении «Я не выдерживаю, когда ничего не движется» имеется два отрицания, что наводит на мысль, что Педерсен подобным образом выражает

О КОМПУЛЬСИВНОМ ВЛЕЧЕНИИ К СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ

свой страх, подобно фрейдовскому «Человеку с волками», который сделал волков неподвижными в своем онирическом изображении первосцены. Но я вижу также в этой формулировке новую постановку, словесную мизансцену переживаний, которые он испытал ранее, когда был очень беспокойным младенцем, а также неприятие, отвержение торможения, блокирующего любое движение. Педерсен подтверждает необходимость направленной вовне моторной активности, тогда как, на мой взгляд, это невыносимое принуждение имеет внутренние источники: нужно, чтобы все двигалось вовне и ничего не двигалось внутри. Надо остановить репрезентативную деятельность и психическое движение, перекодирующее восприятия в репрезентации, чтобы добиться истощения психического аппарата.

Когда Педерсен чувствует необходимость двигаться, причинять себе боль и когда он отправляется куда-то, чтобы оказаться на грани смерти, на первый план выходит отказ от пассивности через повторяющиеся попытки задним числом справиться с пережитыми им ранее состояниями безысходного отчаяния. Он меняет пассивность на активность при поиске ситуаций опасности и отчаяния, в которых доказывает свою самодостаточность.

Уже с самого раннего возраста нарушения сна и моторное возбуждение были, наверно, признаками отказа от регресса и пассивности при контакте с матерью. Этот отказ, на мой взгляд, характеризует «неласкового младенца», приписывающего происхождение переживаемого им возбуждения своей матери и сознательно ищущего опасность (см. главу I).

Поведение, проистекающее из так называемого «моторного возбуждения», обусловлено, на мой взгляд, отсутствием опыта ласки в контакте с матерью, опыта, который в дальнейшем можно было бы использовать для галлюцинирования. Гипотеза о поиске поведенческого решения через развитие раннего самовспомогательного поведения с прицелом на дезобъекта-лизацию кажется мне полезной для понимания последующего добровольного поиска ситуаций смертельного страха и отчаяния. В этом контексте поведение самокалечения или непрекращающийся поиск однотипной опасности напоминают возврат к ощущениям, вызванным ранними травмами. Это происходит, по-моему, когда игра материнских инвестиций и дезинвестиций очень быстро и грубо нарушается из-за неспособности матери к дезинвестированию ребенка своей мечты. Значит, именно в закрытой атмосфере фантазматических взаимодействий «мать-ребенок» и дефектов триангуляции с другим и находятся, на мой взгляд, недостатки защитной организации Педерсена, которые и приводят его к соматической дезорганизации при половом созревании во время полярного путешествия.

Угроза слишком массивной дезинвестиции со стороны матери из-за непроработанного горя по своему замыслу об идеальном ребенке придает триангуляции основы, которые не благоприятствуют возможности последующих регрессий маленького Педерсена, которые позволили бы ему иметь доступ к пассивности, обусловливающий доступ к психической бисексуальности и к идентификационным возможностям.

Поскольку у Педерсена отсутствует способность пребывать в пассивности, из этого следует, что его мазохизм, подпитанный сексуальным совозбуждением, является неустойчивым и незавершенным. Способность активно справляться с угрозой покинутости может реализоваться в попытке вернуть влечение, которое, однако, создает проблемы, так как его участь состоит в том, чтобы остаться незавершенным, не доходящим до способности к вытеснению. Отказ от пассивности приводит к фаллической нарциссической организации. Пребывание в пассивности не может быть интегрировано, из-за чего связи на самом деле отсутствуют, или же они плохого качества, а сексуального совозбуждения также недостаточно. Влечения могли бы, несомненно, объединиться вновь вокруг способности быть пассивным и выдерживать пассивность, но поскольку эти способности быстро истощаются, а также из-за недостаточности сексуального совозбуждения, то это благоприятствует возврату к деятельной активности, что повышает риск соматической дезорганизации. Мне показалось, что у Педерсена психическая деятельность по связыванию возбуждения прекращается уже при первом удобном случае, поскольку в сиО КОМПУЛЬСИВНОМ ВЛЕЧЕНИИ К СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ лу вступают пережитый травматизм и чувство неминуемой смерти, которые устраняют нежелательные репрезентации.

Самоуспокоительное использование боли

Поведение, связанное с причинением себе физической боли, у Педерсена имеет следующие характеристики:

  • - Это поведение, которое заново выражает отчаяние незрелого младенца, еще до дифференциации Я-объекта, который не в состоянии различать потерю и опасность, боль и страх".
  • - Оно, похоже, хочет переместить на вербальный уровень, на уровень телесной оболочки тот взлом, который произошел во внутренней системе противовозбуждения, которая и до взлома была малоэффективна, поскольку недостаточность материнской функции уже была интериоризирована. Источниками болезненного взлома являются как заболевание, так и мучительные процедуры, а также и то, что возбуждение, вызванное состоянием ностальгии («желанием»), не находит удовлетворительного пути для выхода.
  • * Для Педерсена страх, кажется, не является сигналом опасности, так же как и боль не играет своей предохранительной роли. В приложении к работе «Торможение, симптом и тревога» 3. Фрейд привел в пример поведение младенца перед чужим человеком, чтобы показать это смешение страха и боли. В данном тексте 3. Фрейд рассматривает в основном эффекты сепарации младенца от матери. Хотя он не говорит об этом прямо, он описывает именно актуальный невроз, упоминая о прекращении отношения в момент, когда определенная потребность ребенка не является удовлетворенной. При таких условиях младенец оказывается «в травмирующей ситуации», в то время как он был бы в ситуации опасности, если бы потребность не оказалась актуальной. Мне представляется, что это различие может быть продолжено. Состояние Я, вызванное неудовлетворенной потребностью, приводит к путанице между болью и «диффузной» тревогой и обладает характеристиками отчаяния (Hilflosigkeit). Наоборот, в ситуации опасности тревога, переживаемая перед лицом чужого, является объектной, так как чужой контринвестирует первичное вытеснение потери матери.

- Речь идет о том, чтобы через телесную боль опустошить или иссушить Я. Если следовать фрейдовской концепции нарциссического инвестирования, которое появляется во время боли, усиливаясь, боль действует на Я опустошающим образом. Телесная боль может, в свою очередь, опустошить мысли от болезненных репрезентаций и помешать таким образом возникновению психической боли. В основе этого приема, применяемого для избавления от репрезентации, похоже, лежит то, что влечение к смерти недостаточно связано влечением к жизни. Такой прием используется в борьбе против отчаяния, но он ведет к дезобъектализации и к физическому саморазрушению.

В отличие от Селима, случай которого был описан в предыдущей главе, поведение Педерсена приводит лишь к навязчивому повторению без психической проработки, поэтому он не добивается успеха в попытках получить мазохистическую выгоду. Очевидно, безысходность, испытанная Педерсеном, когда он болел раком и лежал в больнице один, является повторением того состояния, которое он мог испытать в самом раннем возрасте при массивной дезинвестиции, наступившей при разлуке с матерью из-за его госпитализации, которая не была психически репрезентирована и сильно повлияла на его нарциссизм. В этом случае физическая боль пытается укоренить в теле травматическое восприятие разрыва инвестиции со стороны объекта, за неимением психической репрезентации, которую боль старается устранить. Причиненная себе боль удаляет объект и подменяет его. В процессе психотерапии, впрочем, появляется возможность показать Педерсену, что каждый эпизод самокалечения был связан с сепарацией с объектом, которую он очень плохо переносил. Результатом станет уменьшение частоты подобного поведения в пользу поведения, направленного на поиск опасности для жизни. Стремление раз за разом переживать состояние отчаяния останется на прежнем уровне, меняться будут лишь используемые для этого средства, то есть направленность на те или иные перцептивные ощущения.

О КОМПУЛЬСИВНОМ ВЛЕЧЕНИИ К СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ

Я сравнил бы эффект, который эта боль оказывает на мыслительный процесс, с «болезненным торможением мысли» (П. Марти), которое наблюдается у страдающих цефалгией, с той лишь разницей, что боль, заменяющая репрезентацию, вызвана каким-то действием самого субъекта. Речь идет о том, чтобы одну боль заглушить другой болью, а это самоуспокои-тельный процесс, находящийся «по ту сторону принципа удовольствия» и нацеленный на уменьшение возбуждения через поиск специфического сенсорно-моторного возбуждения, повторяющего перцептивные ощущения, которые можно понять как след очень раннего травмирующего сенсорного опыта, не представленного психически. Я считаю, что использованный прием имеет ту же природу, что и удары головой о предметы у детей в момент засыпания.

Описывая поведение самокалечения одной из своих пациенток, Жан-Мишель Порт (Porte, 1996) рассматривает его в качестве самоуспокоительного приема и считает, что причинение себе боли, скорее всего, «имеет отношение к защите психического аппарата, которому грозит серьезная дезорганизация всякий раз, когда объект исчезает». Он также справедливо подчеркивает риск развития эссенциальной депрессии, против которой направлены эти приемы. По-моему, сделанный им вывод о том, что люди пытаются бороться с оператуарной пустотой с помощью поведения, направленного на установление оператуарного вакуума, справедлив не только для действий, связанных с причинением себе боли, но и для всех других самоуспокоительных приемов. В этом адском кругу можно выделить два аспекта фиксации на травме - ее повторение и отказ от ее психического запечатления, проработки и репрезентации. Я вернусь к этому пункту в следующей главе.

Фрагменты психотерапии,

ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ ТЕХНИКИ РАБОТЫ

Отмеченные во время психотерапии изменения также могут подтвердить гипотезу о той роли, которую играет недостаточность сексуального совозбуждения в непреодолимом влечении Педерсена к ситуациям с угрозой для жизни.

Я уже указывал на смену поведения поиска боли на поведение поиска опасности, которое, похоже, выполняло в какой-то степени антирепрезентативную функцию. Экономическая необходимость того, что Педерсен называет «отчаянными трюками», становится вскоре очевидной, так как их непрерывное повторение принимает катастрофический характер. Педерсен находится в постоянном поиске чего-то пугающего. Увлечение скоростью, ночные хождения по крышам, зависание над обрывом, экстремальные походы в горы, по пустыням и морям непрерывно сменяют друг друга. Лишь возбуждение, вызванное близостью смертельной опасности, похоже, приносит облегчение и снижает напряжение от возбуждения, но -и это для меня является очень важным пунктом - такое облегчение длится не дольше, чем длится ощущение опасности. По-моему, в этом и состоит прием бесконечного повторения возбуждения, вызванного близостью смерти, чтобы реагировать эмоциями на травму, связанную с переживанием неминуемой смерти. У Педерсена такого рода переживание происходило из акуммулированных травм, и я думаю, что оно реактивировало ранние травмы, в частности, те, что могли быть связаны с теми изменениями материнских инвестиций, которые возникли из-за вынужденного прекращения кормления грудью. В результате Педерсен остался без эффективной системы противовозбуждения, и свой пубертатный возраст он встретил без внутренних ресурсов для связывания влечений, которые позволили бы ему в достаточной степени дистанцироваться от объекта. А эту дистанцию, кстати, ему необходимо было срочно найти в промискуитете полярного барака, потому что происходящие в этом возрасте телесные трансформации открывали возможности для реализации его эдиповых инцестуозных и смертоносных желаний. Подростки часто реагируют на такое осознание, подвергая себя опасности, но игра со смертью, которой удается избежать в последний момент, является для них более необычным явлением. Поведение многих подростков находит иной выход благодаря

О КОМПУЛЬСИВНОМ ВЛЕЧЕНИИ К СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ их фантазматической активности, в то время как у Педерсена она замыкается, так как он не фантазирует, а реально повторяет кошмар травматического невроза, ужас пережитой им раньше реальной катастрофы, когда он действительно находился на грани смерти. Сексуальное совозбуждение у него быстро прекращается, и дальнейшее повторение ведет скорее не к освобождению от напряжения, а к такому психическому функционированию, при котором вся энергия направляется на акт выживания, который, похоже, теряет свою эффективность сразу же после своего завершения. Поэтому его следует повторять снова и снова.

Работая с такими пациентами, как Педерсен, у которого произошла серьезная соматизация и который вынужден использовать второй, поведенческий, путь и поэтому подменяет действием недостаточность своих психических защит, психоаналитическая техника и практика сталкивается со специфическими проблемами. Предварительная работа по связыванию является необходимым условием для интерпретации. В терапии, предлагаемой П. Марти для лечения пациентов со слабой ментализацией, главной целью является не осознание неосознанного (не работа, направленная на то, чтобы там, где было Оно, стало Я), а достижение лучшего психического функционирования. Как уточнила Катрин Пара, «вместо того, чтобы распутывать конфликты, которые установились между инстанциями второй топики, надо восстанавливать нарушенную коммуникацию между элементами первой топики с помощью расширения и обогащения предсознания». В данной терапевтической схеме «формулировка в терминах первой топики не ведет за собой забвение вклада второй. На самом деле работа по связыванию налаживает коммуникацию не только с классическим бессознательным вторичного вытеснения, но, прежде всего, с той областью Оно, где отсутствуют смысл и количество» (Parat, 1993).

У такого пациента, как Педерсен, который уклоняется от налаживания психических связей, работа по связыванию не может происходить сама по себе. Некоторые аналитики предлагают таким пациентам связи, намеренно нагруженные эротическим смыслом, находящиеся как можно ближе к влечениям. Так, в одной из бесед с коллегами-аналитиками, когда я рассказал о сложностях сеанса с пациентом, который совсем недавно висел над пустотой (то же самое однажды сделал и Педерсен, повиснув на руках на головокружительной высоте), М. де М’Юзан подсказал, что можно было бы сформулировать ему такую интерпретацию, в которой он идентифицировался бы себя с подвешенным дерьмом. Используя подобное преувеличение символического значения поведения пациента (которое пациент все же не всегда считал уместным), аналитик стремится к тому, чтобы пациент перестал овладевать ситуацией только посредством поведения и стремился бы к ее быстрой ментализации. Я не принял на вооружение этот аналитический прием, поскольку по практике работы с такого типа пациентами мне лично более импонирует подход, придерживающийся осторожности в интерпретациях, который идет в русле идей Пьера Марти. Я разделяю точку зрения, сформулированную К. Пара, согласно которой «функция интерпретации состоит в том <...>, чтобы разорвать, разбить невротическую конструкцию, и если такой подход может быть полезным для невротика, который, испытав такой разрыв, будет способен к реконструкции нового ментального здания, то для других типов пациентов она, вполне вероятно, будет иметь дезорганизующий или даже разрушающий эффект» (Parat, 1993).

Одна из главных трудностей терапии такого рода пациентов связана с тем, что у них существует установка на объектную дезангажированность, когда они не желают и не могут использовать аналитика в качестве объекта, что мешает и препятствует переносу. Однако когда пациент все же обращается к аналитику в рамках психотерапии, если даже в промежутке между двумя сеансами он сам себя калечит или рискует жизнью, все же для него вещи уже не повторяются более, как прежде, идентичным образом. Рассказывая кому-то о своих деяниях, он укрепляется в желании объектализации, даже если это и происходит путем превращения аналитика, к которому обращено повествование, в беспомощного наблюдателя за его саморазрушением. Отношение к аналитику становится

О КОМПУЛЬСИВНОМ ВЛЕЧЕНИИ К СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ более объектным, о чем свидетельствует развитие мазохис-тической составляющей, например, при желании привести аналитика в состояние отчаяния. Такая коммуникация способствует психизации защит и ослаблению тяги к рискованному поведению. Когда Педерсен рассказывает мне об опасной экспедиции по высоким горам, он находится уже не в компульсивном действии, а в процессе разговора с другим человеком, в котором зарождаются новые репрезентации, аффекты и психические связи. Именно так возникшая в отношениях очень хрупкая связь постепенно наполняется трансферент-ным содержанием.

При таких условиях первым значительным изменением у пациента является исчезновение членовредительства и замена его на опасные действия. Эта модификация, свидетельствующая об эволюции переноса, не представлялась мне тогда знаком позитивных перемен в жизни Педерсена, особенно с учетом того места, которое занимали в ней новые рискованные занятия и зловещее нарастание опасности. Лишь несколькими месяцами позже наряду с этим поведением, почти автоматически повторяющим пережитое в реальности состояние отчаяния, наконец появилась фантазматическая активность, связанная с крайне рискованными проектами, вероятность реализации которых была близка к нулю. Он видит себя одного на вершине Гималайских гор или в лодке в стремнине ревущих вод. На сей раз речь идет о вымышленных ситуациях. Лейтмотивом этих фантазмов является выживание. Определенная часть мазохизма просвечивает здесь через испытания, которым он подвергает себя, но лишь в своем воображении.

Однако подобная психическая жизнь и общение со своим аналитиком не решают всех проблем Педерсена. Бегство в фантазматическую активность, заменяющее ему ту реальность, которая помогала выживать, временами дает сбои, будучи не в силах воспрепятствовать тому травматическому возбуждению, с которым он пытается совладать. Регистр репрезентации снова скудеет в пользу регистра перцепции. Область влечений вновь уступает место травматической сфере. Педерсен опять вынужден действовать и повторять акт выживания в реальности, действительно ставя себя в очень опасные ситуации, принимающие весьма тревожащие формы.

В те моменты, когда его психическое функционирование улучшается и когда он может фантазировать об опасных ситуациях без того, чтобы их проживать в реальности, в терапии начинают появляться трансферентные элементы. Повествуя о себе как о ком-то другом, когда он одновременно является как бы и зрителем, и тем, кто обращается к психоаналитику, со взглядом и со слухом которого он может теперь идентифицироваться, он вновь становится субъектом, то есть субъектализируется.

Отчасти из-за того, что, возможно, существует внутренняя потребность защищаться от материнского объекта, гомосексуальный перенос становится важной опорой в аналитической работе. Он позволяет опять приступить к рассмотрению некоторых событий, пережитых им на Крайнем Севере, снабжая его репрезентативными связями, способными уменьшить травмирующий характер этих событий. Один пример кажется мне очень показательным. Он касается работы, проделанной им в терапии в связи с происшествием, запись о котором Педерсен даст мне прочитать через несколько месяцев после того, как он ее сделал.

Военный корабль поймал сообщение о бедствии, посланное с яхты, оказавшейся в сложной ситуации посреди Индийского океана во время ужасающей бури, и приплывает на место крушения. На яхте, которая вот-вот пойдет ко дну, отец и сын, плывшие без должной подготовки, были застигнуты непогодой. Несмотря на плохие метеоусловия, они по неосторожности продолжили свое плавание, войдя в зону с опасными течениями. Педерсен рассказывает, что он плывет по морю на спасательной лодке и приближается к корпусу судна, уже частично затопленного. В этот момент он становится свидетелем несчастного случая: отец поскользнулся, увлекая за собой мачту, которая ударяет сына по голове и серьезно его ранит. Последний, наполовину бездыханный, каким-то чудом остается над водой, но его силы быстро иссякают. К счастью, помощь прибывает вовремя, и его удается спасти от утопления. За этим рассказом следуют размышления о недостаточО КОМПУЛЬСИВНОМ ВЛЕЧЕНИИ К СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ

ной подготовке к путешествию. «Они оба могли погибнуть, так как когда я увидел их, они были в плохом состоянии, оба в крови». Затем он сказал без обиняков: «Думаю, мы сильно преувеличили свои возможности, так как слишком рисковали для первого выхода в море. Более того, сын только что побывал в больнице, и потому он был довольно слабым и плохо держался на ногах. Небо было пасмурным, и мы достигли места, где было очень сильное течение. Мне кажется, что нельзя было после столь долгого пребывания в больнице сразу же предпринимать такое путешествие. Больше мне нечего добавить. Все-таки я благодарю людей, которые нас спасли. Лично я думаю, что когда хочешь совершить такое серьезное путешествие на судне, следует хорошо подготовиться и запастись спасательными жилетами и такой обувью, которая не скользит. Надо обладать крепким здоровьем, а после нескольких недель в больнице необходимо двигаться осторожно».

В этом тексте видно, какую работу по психическому связыванию проделал Педерсен. Однако заключительная часть текста полна помарок и орфографических ошибок. Создается впечатление об определенной дезорганизации, особенно с того момента, когда рассказчик теряет свою дистанцию и сливается с личностью сына. По всей видимости, ему не удается удержаться на достаточном расстоянии, и в повествование вмешивается его травма периода поиска путей для его спасения от смерти во время пребывания в Заполярье. Этот слом показывает, кстати, слабость существующей у него антитрав-матической защитной системы. Выражение «небо было пасмурным» повторяется в тексте четыре раза, что указывает на компульсию повторения, являющуюся, несомненно, симптомом травматического состояния. Я предполагаю, что речь идет о перцептивном элементе, датированном тем днем, когда он чуть было не умер. Но это выражение, возможно, содержит также травматические элементы, предшествующие соматической дезорганизации, на что указывает другой пассаж, где он пишет, что «выхаживал нечто странное». Путаница с глаголом «вынашивать» напоминает о травме при сообщении о беременности мачехи.

Именно отца он называет ответственным за пренебрежение нормами безопасности. Боязнь осуществления гомосексуальных желаний выходит на первый план, когда он остается с ним один на один (наконец один на один), как и когда он остается со мной. Эта боязнь, составляющая часть его эдиповой проблематики, осложняется ощущением небезопасности, реально пережитой им с отцом на Крайнем Севере. Она сгущает другой элемент реальности, а именно сообщение, переданное матерью об отце, так как упреки, сделанные Педерсеном отцу в своем новом повествовании, совпадают с теми, которые озвучила его мать, когда она немного позже пришла на консультацию. Советы в конце текста о необходимости быть осторожными и призывающие к самосохранению, напоминают о действии защищающего материнского Сверх-Я. Можно отметить также, что перечисление весьма абстрактных добрых намерений в новом рассказе нацелено на то, чтобы косвенно усилить высказанные отцу упреки через идентификацию с матерью.

Между тем мне кажется, что Педерсен попытался изобразить саму недостаточность системы противовозбуждения. Кстати, написанию этого рассказа предшествовало сновидение, в котором он вышел на поле для игры в американский футбол, но забыл надеть защитные элементы снаряжения, и потому ему не разрешили играть.

Этот эпизод показывает, как травма интегрируется в эдипову проблематику, благодаря ее актуализации в переносе. Гомосексуальный перенос позволил здесь осуществить проработку. За опасностями, возникающими из-за отношений с отцом, просматриваются те, что проистекают из «недостатка защит», из привнесенной матерью недостаточности системы противовозбуждения. Можно увидеть попытки скорее представлять, нежели избегать, мать через дезобъектализацию. Однако сохранение опасного поведения, несмотря на успехи психоаналитического процесса, свидетельствует о том, что у Педерсена имеются большие трудности в опоре на психическую гомосексуальность из-за отсутствия интериоризации нежных и защищающих первичных имаго отца и матери.

О КОМПУЛЬСИВНОМ ВЛЕЧЕНИИ К СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ

Подобно Рокки (глава I), Педерсен найдет позже поддержку в посещении групп подростков, исповедующих такую форму поведения, которая позволит ему связать свою агрессивность. Следуя в русле процесса объектализации и идентификации, сравнимого с тем, что наметился в аналитических отношениях, он в конце концов разделил с ними очарование смертью, прибегая к «смертельным трюкам» на скорости и поклоняясь Курту Кобейну, певцу хард рока и культовой фигуре саморазрушения, который стал таковым, когда чудом выжил при передозировке героина и вслед за тем добровольно принял смерть. Педерсен находит в этих группах социализированное, внешнее Сверх-Я с реорганизующими свойствами. Он проходит через период идентификации с коллективом панков, чьи садома-зохистические фантазмы позволяют ему объектализировать один страх, остававшийся диффузным, и осуществить связь влечений, эротизацию смерти.

Наряду с этим гомосексуальный перенос приводит к определенному прогрессу в аналитическом процессе. В одном сне Педерсен присоединяется к своему товарищу в перестрелке с гангстерами. Затем они оба оказываются в одной тюремной камере. Две девушки приходят и заходят туда всего лишь на минуточку, а затем снова уходят. Я проинтерпретировал ему появление девушек как меру предосторожности против гомосексуальной связи, показывая также и трансферентное измерение этого сновидения. Тогда он вспомнил другой забытый им сон, который вследствие конденсации состоял лишь из одной-единственной сцены, где он колется вместе с Куртом Кобейном. Моя интерпретация касалась защиты от угрозы реализации гомосексуального желания путем смещения его с живого на заведомо умершего человека.

Я отмечу еще последний эпизод, в котором раскрывается один из факторов его компульсивного стремления к опасности. Злоупотребление наркотиками в этот момент возросло, а физическое состояние ухудшилось, в то время как частота использования «смертельных трюков» увеличилась. Его действия вне рамок психотерапии изолировались, оставались при этом как бы в стороне. Его речь содержала в основном конкретику, и самоуспокоительное использование опасности, похоже, снова брало верх. При этих обстоятельствах однажды он впал в кому из-за передозировки наркотиков. Как он сам рассказал на сеансе, товарищи подождали, пока он очнулся, не позвав никого на помощь, на что я сказал ему, что он представляет мне их как безответственных, неспособных его защитить, таких же малонадежных, как отец из написанного им текста, который чуть не погубил сына. Я не уверен в том, что на этом сеансе, где он выглядит таким «отключенным», он сможет воспользоваться теми связями, которые я ему предлагаю, и интерпретацией, содержащейся в моей интервенции. Его молчание, его апатия, отсутствие у него реакции не позволяют мне оценить влияние на него того, что я ему говорю. Время сеанса истекает, и я с тревогой жду его окончания. Степень риска достигла такого уровня, что я на самом деле спрашиваю себя: а останется ли он живым до следующего сеанса?

Тут я немедленно отказываюсь от нейтралитета, который не могу более сохранять, чтобы поделиться с ним своим сильным беспокойством и озабоченностью. Педерсен тронут моей необычной интервенцией. Наконец, он начинает со мной разговаривать и сообщает мне один очень существенный факт, до того обойденный молчанием: предполагается, что он окончательно излечился от рака, как мне не раз говорили его родители на предварительных консультациях, но их оптимистические прогнозы регулярно опровергаются медицинскими обследованиями, которые он должен проходить на протяжении нескольких лет. Он осознает все трудности, которые ему пришлось преодолеть для того, чтобы победить свою опухоль, и он впервые показывает мне, под каким дамокловым мечом ему приходится жить. Тогда я счел возможным выразить мысль, что его поведение в переносе со мной означает отказ от неприятия действительности, которое навязывается ему его окружением. Наконец, наступает определенное затишье с его стороны в том, что касается поведения в ситуации опасности.

В терапевтическом плане, я думаю, данный эпизод мог бы проиллюстрировать то, что К. Пара (Parat, 1995) называет переживанием «разделенного аффекта», имея в виду мучительО КОМПУЛЬСИВНОМ ВЛЕЧЕНИИ К СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ ное страдание перед лицом близкой смерти. Содержание моих слов, наверное, не сильно отличалось на этом сеансе от того, что я уже говорил ему ранее на других сеансах. Зато он смог ощутить, что ему действительно удалось заставить меня почувствовать то, что не удавалось сказать словами: до какой степени смерть была близка к нему[1]. Этот терапевтический опыт в конечном итоге принес Педерсену нарциссическое подкрепление, необходимое для того, чтобы выдать, наконец, данный психический материал, до того придержанный в стороне.

Этот эпизод показывает также серьезные сложности в удержании кадра психотерапии при работе с пациентом, демонстрирующим опасное поведение и имеющим мало ассоциативных возможностей. Одна из технических проблем касается риска того, чтобы интерпретация не спровоцировала нарциссическую рану, подтолкнув пациента, обладающего плохой ментализацией, к психическому функционированию, к которому у него нет доступа. Я согласен с М. Фэном, который считает, что восприятие индивидом своей неспособности к полноценному психическому функционированию может произвести травмирующий эффект. Подобная установка, как я уже указал, ведет к некоторой осторожности и к такому терапевтическому подходу, который основан на материнской функции управления со стороны терапевта, рекомендованной П. Марти, что вовсе не исключает того, чтобы интерпретировать перенос, когда эволюция эо позволяет.

Выжить

В таких случаях, как у Педерсена, можно говорить лишь о незавершенном мазохизме. Вот почему я не разделяю мнение Б. Жозеф, которая видит в компульсии нахождения на грани смерти только эффект могущественного мазохизма, направленного на то, чтобы вызвать у аналитика садистические вы-

сказывания. «Если им удается себя ранить или оказаться в безнадежной ситуации, тогда они ликуют <...> Таким образом пациент и аналитик вместе погружаются в провал». Я тем более не считаю, как она, что «близость уничтожения самости» всегда ощущается «вместе со значительным либидинальным удовлетворением». У других пациентов, как мне кажется, наоборот, речь идет именно об отсутствии удовольствия, о повторении «по ту сторону принципа удовольствия». Б. Жозеф же говорит лишь о пациентах, очарованных мазохизмом, ищущих сексуального удовлетворения в страдании и подчинении, а не о тех, которым мазохизм, похоже, не способен принести реального удовлетворения.

Приведенный Б. Жозеф случай ясно показывает, что компульсия пациента, связанная с повторным переживанием состояния отчаяния, поддерживается садомазохистической фантазией. Эта характеристика напрочь отсутствует у тех пациентах, о которых говорю я. Однако когда Б. Жозеф указывает на то, что «некоторые пациенты представляют в своем воображении „реальные" ситуации, которые отображают свойственный им тип саморазрушения», то я не уверен, что она не включает сюда также и пациентов с оператуарным функционированием, сверхинвестирующих фактологию и более похожих на тех, о которых говорю я. Оператуарный пациент, кстати, сам по себе довольно часто обескураживает своего аналитика.

Мазохистическое использование тревоги, названное Б. Жозеф «отчаянием» (с чем можно было бы и поспорить), не является, по-моему, единственно возможным вариантом, и мне кажется, что этим случаям нужно обязательно противопоставить другие, при которых мазохизм лишь демонстрируется. Я больше склонен согласиться здесь с терминами П. Марти (мазохизм поведения) и М. Фэна (незаконченный мазохизм).

Я полагаю, следовательно, что необходимо различать мазохистическое использование тревоги и другой способ функционирования по ту сторону мазохизма, который использует тревогу-отчаяние самоуспокоительным образом через повторение спровоцировавшей ее травмы.

О КОМПУЛЬСИВНОМ ВЛЕЧЕНИИ К СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ

Если поиск опасности часто является составной частью такой эротизированной игры со смертью, свидетельствуя о смешении влечений, то иногда он может повиноваться и автоматизму повторения травмы, которая психически не обрабатывается. В этом случае мы имеем дело с идентичным повторением травмы под влиянием влечения к смерти, недостаточно связанного с влечением к жизни, и резкого ослабления деятельности по психическому связыванию.

Повторение травмы является классическим способом защиты Я, направленным на господство над ситуацией, при котором пациенты отводят себе активную роль вместо роли пассивной жертвы, но подобное компульсивное травматофильное поведение не всегда свидетельствует о бессознательном акте. Некоторые добровольные галерщики, которые стремятся к ситуации крушения и крайнего отчаяния, с целью самоуспокоения неустанно повторяют таким оператуарным способом раннюю травму, оставшуюся непроработанной.

Третья возможность не была здесь рассмотрена, так как под нее не подходит рассматриваемый мною случай: речь идет о поиске близости смерти как о способе борьбы с погружением в депрессию.

Прежде чем суммировать те факторы, действие которых я вижу у Педерсена, хочу напомнить, что я особенно настаивал на постоянном давлении со стороны травматической реальности, связанной с накоплением травматических ситуаций до, во время и после онкологического заболевания, а также на влиянии постоянного отрицания, идущего от его окружения. Я предположил, что свою роль здесь сыграла ранняя интериоризация послания небезопасности. Небезопасность при контакте с отцом, имеющая более ранние корни в возбуждении, приписанном материнскому объекту, заставившем пережить дезинвестиции и разрывы инвестиций, испортившие структуру внутренней системы противовозбуждения и помешавшие применению галлюцинаторного удовлетворения и развитию аутоэротизма. Именно против данного источника небезопасности направлена сверхинвестиция перцептивно-сенсорной реальности, прием, использующий болезненные ощущения или страх для того, чтобы понизить возбуждение путем самоуспокоения по ту сторону принципа удовольствия. Такая форма фиксации на травме выражается через повторение последней и через повторение неразрешенных и непрора-ботанных ситуаций отчаяния. Такова главная функция «смертельных трюков», которые ведут Педерсена к катастрофам, останавливая психическую жизнь через повторение травматического состояния на фоне локального психического нарушения. Другая форма фиксации на травме, наоборот, состоит в попытках ее избегания через бегство на край земли, чтобы избежать ее репрезентаций. Повторение опасности является одновременно и повторением избегания опасности.

Можно сказать, что подвергаясь очень сильной опасности при реализации своих «смертельных номеров» и надеясь лишь на технику, на свои автоматизмы и на свою сверхбдительность, Педерсен активно вводит себя в состояние, близкое к оператуарному функционированию. К этому можно также добавить, что это поведение проистекает как раз из отсутствия оператуарного функционирования и самоуспокоитель-ных приемов оператуарного больного. Ему на самом деле необходимо придумывать все более и более сложные опасности, чтобы в конце концов дойти до того, чтобы сделать опасность реальной и чтобы она обрела какой-то смысл (попытаться объ-ектализировать диффузную тревогу). Педерсен создает опасности для своей жизни, но он не знает, уходит ли его жизнь на самом деле в небытие.

Поиск боли и опасности отражает невозможность использования галлюцинаторного удовлетворения желания, из-за чего приходится прибегать к перцепции сенсорных и телесных ощущений, имеющих отношение к непроработанным травмам. В конечном счете это поведение проявляется как повторные попытки реинвестировать уровень функционирования, основанный на определенных перцептивных ощущениях тела, а также на некоторых действиях моторного аппарата в ущерб психической репрезентации и аффектов, которые таким образом удерживаются на расстоянии. Эта реинвестиция тела, которую необходимо постоянно повторять, так как она приноО КОМПУЛЬСИВНОМ ВЛЕЧЕНИИ К СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ

сит лишь шаткое спокойствие, сравнима со сверхинвестицией реальности при оператуарном функционировании. Она противостоит психическому связыванию и заменяет собой эрогенный мазохизм. Мазохизм здесь является лишь кажущимся, а саморазрушение имеет скорее значение симптома травматического состояния. Лишь под конец психотерапии сексуальное совозбуждение, похоже, стало способно к мазохисти-ческому использованию боли и опасности, к инсценировке саморазрушения и даже подобия смерти.

Странное поведение Педерсена, направленное на создание ситуаций выживания, конечно же, повторяло его выживание после рака, а также выживание из-за перегрузки системы противовозбуждения, слабость которой уже с самого раннего возраста проявлялась соматически через бессонницу и аллергические симптомы. Бессонница уже была в каком-то смысле приемом для выживания: выжить после материнских манифестаций инстинкта смерти.

Как и у других галерщиков, о которых говорилось ранее, именно потеря способности к психической репрезентации помогающего, противовозбуждающего материнского присутствия делает жизнь Педерсена невыносимой и толкает его к поиску ситуаций, где он находится на грани смерти".

О потере способности к репрезентации при травматических ситуациях см.: Botella, 1992.

Глава VIII

Повторение и префобическое избегание

КАК антитравмирующее поведение (ОПЕРАТУАРНОЕ ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ И САМОУСПОКОИТЕЛЬНЫЕ ПРИЕМЫ)

С момента написания первого из тех текстов, что собраны в этой книге, прошло шесть лет, в течение которых моя концепция самоуспокоительных приемов продолжала развиваться. В этой последней главе я хочу напомнить те характеристики самоуспокоительных приемов, которые на данный момент, как мне кажется, следует выдвинуть на первый план. Я хочу также более детально рассмотреть один важный вопрос, периодически возникающий в вышеприведенных текстах. Речь идет о том, чтобы заново определить место приемов самоуспокоения в оператуарном функционировании, что позволит мне уточнить, почему в настоящее время их существование является гораздо более общим феноменом, чем я считал прежде. По ходу изложения я выдвину другую гипотезу относительно двух разных типов ранних антитрав-матических действий - повторения и префобического избегания, которые, как мне кажется, присутствуют во всех анти-травматических системах, включая приемы самоуспокоения.

Противодействие самоуспокоительных приемов процессам мышления

Добровольные галерщики используют приемы самоуспокоения, в конечном счете, для того, чтобы помешать себе думать. Экономические факторы вынуждают их делать все для уничтожения чрезмерного, несвязанного возбуждения, и из-за этого потенциально травматического факта они сразу хватаются за обреченный на провал способ, коим является нескончаемое

Повторение и префобическое избегание навязчивое повторение действий без символического содержания, не поддержанное фантазматической деятельностью.

Эти приемы не только не предоставляют репрезентаций, но активно мешают работе психического аппарата. Они происходят из сенсомоторной сверхинвестиции и способствуют действиям, направленным на создание пустоты внутри психического аппарата и на придание ему инертности.

Возникающая здесь компульсия к повторению оказывает сильнейшее давление, которое никогда не ослабевает, поскольку не получает удовлетворения через разрядку. Следовательно, самоуспокоительные приемы не направлены на получение удовольствия, и это показывает, что они не обладают ничем мазохистическим. Наоборот, они являются субститутами эрогенного мазохизма, субститутами эдипова аутоэротизма, и располагаются по ту сторону принципа удовольствия. Они неотвратимо повторяют перцептивно-сенсорную реальность травматической катастрофы, которая повреждает психический аппарат и аннулирует любую возможность репрезентации травмы. Самоуспокоительные процедуры являются заменителями; они используют навязчивое повторение, которое появляется из-за неспособности к галлюцинаторному удовлетворению; оно не срабатывает потому, что у таких людей обнаруживается неспособность к созданию у себя эффективной системы противовозбуждения.

Преобладание развязывания, рассоединения влечений находит свое отражение в навязчивом повторении; в свою очередь, навязчивое повторение является следствием работы влечения к смерти, влечения, которое аннулирует любую попытку работы по связыванию. Эта компульсия к смертоносному повторению напоминает «мертворожденную символизацию, которая сродни угрозе обращения психического в небытие», согласно выражению Андре Грина[2]. Она аннулирует отношения с объектом, который переживается как источник возбуждения, так как он не справился со своей функцией поддержки и управления и оказался бессилен облегчить отчаяние субъек-

та. При первичных объектных отношениях этот материнский объект не позволил проявить при контакте с ним достаточно ласки, чтобы запастись репрезентациями и поддержкой, которая обеспечивает галлюцинаторное удовлетворение. Травма из-за этого становится невыносимой, воспроизводится посредством самоуспокоительного приема, но при этом осуществляется попытка избегания путем отрицания необходимости помощи от объекта, который ощущается и переживается как опустошенный. Этот интериоризированный объект, отрицающий субъекта, не дал последнему средств для обдумывания его отсутствия и не позволил создать структурирующую триангуляцию. Система, отрицающая отсутствие объекта, допускает отрицание чувства необходимости, внутреннего недостатка, а также способна препятствовать возникновению разрушительной агрессивности, направленной против этого объекта при контакте с ним.

Так как о некоторых аспектах объектного отношения невозможно помыслить, защитное поведение берет верх, что свидетельствует об оператуарном функционировании.

По поводу оператуарного функционирования

До сих пор я неоднократно упоминал модальности оператуарного функционирования. Дискуссия, вызванная докладом, представленным

К. Смаджа на эту тему на 58-м Конгрессе франкоязычных психоаналитиков (1998), дала мне возможность уточнить мои идеи относительно связи между самоуспокоительными приемами и оператуарным функционированием[3].

Все авторы, которые интересовались оператуарным мышлением, описанным П. Марти и М. де М’Юзаном в 1962 году, сходятся во мнении, что его источник и условия его возникновения следует искать у младенца в его первых отношениях с матерью, даже до дифференциации Я и объекта. Оператуар-

ное состояние приписывается недостаткам строения внутренней системы противовозбуждения ребенка, обусловленным неполноценной материнской функцией. Ранние неоплаканные горести (до возраста двух лет) являются примером условий, которые, согласно П. Марти, могут нарушить материнское управление и привести к подобным недостаткам психической организации. Известно, что он пытался найти следы этих недостатков в своей работе со взрослыми. Концепция А. Грина ясно показывает, насколько часто может быть скомпрометировано окружение ребенка, которое в иных условиях могло бы способствовать развитию у ребенка мыслей и размышлений об отсутствии матери, в ситуации, когда ребенок очень сильно дезинвестирован матерью, охваченной патологической скорбью. Опасность идентификации с мертвой матерью сочетается также с опасностью для процессов мышления.

П. Марти, не умаляя роли более поздних травм, ведущих к дезорганизациям (он рассматривает, прежде всего, психические дезорганизации, а затем уже соматические), постулирует наличие очень ранней недостаточности организации (первичная психическая дезорганизация). У взрослого такая психическая недостаточность клинически выражается в картине невроза поведения, тогда как психоневротическая симптоматология у него отсутствует. Здесь следует напомнить, что для П. Марти лишь анамнез позволяет осуществить дифференциацию между оператуарным функционированием взрослого, структурной дезорганизацией и более поздней дезорганизацией.

Следовательно, оператуарное функционирование устанавливается у ребенка очень рано. Характерная для него неспособность к вытеснению тормозит переход в латентность, и тогда период латентности скорее напоминает псевдолатентность в том смысле, который ей придавал Ж. Бержере, из-за чего оператуарное функционирование теоретически не должно было бы сильно меняться на протяжении периода от раннего детства и до взрослого возраста.

Действительно, у ребенка старшего возраста нередко можно обнаружить такие клинические элементы, какие встречаются и у взрослого. Некоторые дети, например, говорят о сво их школьных занятиях в том же ключе, как и оператуарные взрослые о своей работе, со всеми признаками сверхинвестиции фактического. Однако у маленького ребенка данные клинические элементы не кажутся мне столь же сопоставимыми с клинической картиной оператуарного взрослого.

По поводу синдрома пустого поведения

Л. Крайслер (Kreisler, 1987; 1992) предложил считать функционирование маленького ребенка оператуарным, если его клиническая картина близка к «неврозу поведения», описанному П. Марти у взрослого. Его теоретико-клинический критерий, сходный с тем, что предлагает Р. Дебрей, которая говорит о состоянии дезорганизованного возбуждения, является полезным ориентиром, но, как мне кажется, он не позволяет понять более частные случаи оператуарного функционирования, которые лично я чаще всего встречаю в своей работе с маленькими детьми. По-моему, частота подобных частных случаев зависит от сосуществования различных уровней проработанности психического функционирования и того факта, что оператуарное функционирование следует за нарушением поддержки, опоры, часто встречающегося на раннем этапе развития недостаточно либидинализованной, частичной функции.

Л. Крайслер описал «синдром пустого поведения» маленького ребенка, когда разные поведенческие реакции заполняют пустоту мало бразного мышления, скудного в фантазматичес-ком и онирическом плане и обладающего уже всеми характеристиками оператуарного мышления взрослого. Клинически речь идет о ребенке, у которого можно наблюдать психомоторную неуравновешенность типа «ребенок-вихрь». Синдром пустого поведения поддержан, по мнению Л. Крайслера, «пустой депрессией», вызванной падением либидинального тонуса, что является преформой эссенциальной депрессии.

Я полагаю, что Л. Крайслер прав, когда сравнивает депрессию младенца, проявляющуюся, прежде всего, в ослаблении жизненного тонуса, с эссенциальной депрессией, главной характеристикой которой оно (ослабление) как раз и являет ся, в то время как другие признаки депрессий в их классическом описании отсутствуют. Однако, согласно Л. Крайслеру, депрессию младенца продолжает анаклитическая депрессия маленького ребенка, описанная Р. Спитцем и К.М. Вольфом. Ее главным признаком является переживание потери объекта, предполагающее, что в течение какого-то времени младенец познал достаточно хорошие отношения с матерью, достаточные для того, чтобы был сформирован внутренний объект, утрата которого может быть столь тяжело прочувствована. По-моему, у оператуарного пациента проблемы возникают уже на первом, самом раннем периоде его развития, более раннем, чем период описанной Спитцем «объектной» депрессии. Именно в понижении тонуса, характеризующего самые ранние депрессивные реакции", о которых известно, что они наступают перед переживанием потери объекта, я бы скорее признал преформу эссенциальной депрессии. Л. Крайслер это предчувствовал (Kreisler, 1992), но он недостаточно противопоставлял дообъ-ектные или безобъектные «депрессивные реакции» и выделенную Р. Спитцем «объектную» депрессию младенца.

Во всяком случае можно выдвинуть гипотезу, что снижение жизненного тонуса показывает наличие у ребенка массивной дезинвестиции и нарушения материнской репрезентации, первоначально неотделимой от перцепции (эту неотделимость подчеркивают С. и С. Ботелла). Подобное нарушение противится ментализации и вызывает у младенца такое состояние, которое можно рассматривать как эссенциальную депрессию. Эссенциальная депрессия взрослого, таким образом, могла бы являться продолжением или возобновлением безобъектной депрессии младенца (хочу отметить, что я модифицирую здесь формулировку из пятой главы, добавляя в нее кажущееся мне необходимым уточнение характера безобъектности), то есть безобъектная депрессия младенца противостоит настоящей депрессии по мере того, как тормозится работа по формированию материнской репрезентации, репрезентации потери матери, скорби по материнскому объекту.

* В обзоре (Kreisler, 1992) описанный Т. Филд (Field, 1984) случай с трехмесячным младенцем, имеющим «поведение типа депрессии», рассматривается в зеркале материнской депрессии.

Мое второе замечание по поводу концепции Л. Крайслера касается глобального характера «синдрома пустого поведения маленького ребенка», при котором, по его мнению, «объектное отношение не дифференцировано, не отмечено индивидуализированной привязанностью и люди обезличиваются до вещей», тогда как «формы поведения, хотя и хорошо адаптированные, лишаются фантазматических репрезентаций, что создает тягостное впечатление механического функционирования». На мой взгляд, Л. Крайслер описал здесь идеальное оператуарное функционирование. Но мои личные клинические впечатления таковы, что у оператуарного маленького ребенка весьма трудно заметить отсутствие «метки индивидуализированной привязанности», отражающее процесс отключения объекта, активного поведения, посредством которого ребенок отдаляется от объекта. Я считаю, что оператуарного ребенка характеризует то, что он пытается психически обойтись без материнских репрезентаций и одновременно с этим физически отдалиться от своей матери при помощи моторики. Так происходит у «неласковых» детей, которые избирательно отвергают материнские руки. То же происходит и с маленькими депрессивными детьми из-за неожиданного разрыва материнской связи, например, в случае госпитализации, которые отворачивают голову, когда их мать возвращается, и демонстрируют безразличие к ее присутствию. Полагаю, что здесь мы можем обнаружить разницу со взрослым в той мере, в какой моторное поведение ребенка (использование второго, поведенческого пути) напрямую препятствует возможности психического (использование первого пути) связывания травмы.

Самоуспокоителъное повторение и префобическое избегание: два фундаментальных антитравматических приема

Мне кажется, что эти виды поведения, представляющие собой попытку психической иммобилизации, свидетельствуют о фиксациях на ранних травмах, влияние которых 3. Фрейд описал в своей работе «Человек Моисей и монотеистическая религия».

Компульсия к повторению, возникающая при разных видах самоуспокоительного поведения, отражает положительную фиксацию, приводя к неустанному повторению начальной травмы и воспроизводя ее в перцептивной реальности.

Избегание, рассматриваемое 3. Фрейдом как негативная фиксация на травме, может остаться на уровне поведенческой защитной реакции или психизироваться, принимая формы торможения или фобии.

Близкое к животному инстинкту, избегание является защитной реакцией, предшествующей торможению и фобии, посредством которой субъект пытается физически вывести себя из зоны опасности. Такая предфобическая защита растворяется в системе фобической защиты, когда созревание приводит к диффреренциации Я и объекта. Она работает как через избегание ментальной репрезентации травмы, так и через отвергающее моторное (или просто визуальное) избегание объекта, который воспринимается как недостаточно помогающий и любящий или даже как ведущий к краху и разрушению.

С другой стороны, упоминать о защитной реакции, предшествующей фобии, - это все равно, что утверждать, будто она предшествует первоначальным вытеснениям и тем контринвестициям, которые их обеспечивают, предшествует появлению объектного страха как такового. Следовательно, она предшествует тому моменту, когда появляется рудиментарная фантазматическая деятельность, касающаяся первичной триангуляции с чужим, идентифицируемым как потенциальный объект желания матери. Вслед за М. Фэном и Л. Крайслером я считаю, что страх чужого, проявляющийся в возрасте между шестью и десятью месяцами, можно считать, собственно говоря, первым фобическим страхом. Таким образом, эта реакция избегания, о которой говорит 3. Фрейд, формирует, как мне кажется, сверхраннюю защитную поведенческую систему младенца, которая может сохраниться в том случае, если появятся препятствия, которые закроют доступ к психическому пути.

Предфобическое избегание, похоже, является одновременно и действием (моторным поведением), и избеганием репрезентации и мысли, стиранием психической работы, напоминающим работу негатива, описанную Андре Грином (Green, 1993). Психизация избегания при фобии зависит от функции управления, осуществляемой матерью, от того способа, при помощи которого она влияет на систему аутоэротизмов своего ребенка, или, когда этого управления недостаточно, от возникновения ранних самоуспокоительных нарушений под влиянием дефицита смешения, соединения влечений (см. главу V). На мой взгляд, неудачи подобной психизации избегания приводят к сохранению поведенческих защит или к организации соматических пробоин, являющихся плацдармом для использования болезней при кризисах.

Повторение способствует психическому связыванию или, наоборот, противится ему, если преобладает тенденция к аннулированию данной связи. В последнем случае повторение направлено на снижение возбуждения путем самоуспокоения. Что касается избегания, то оно может стать модальностью объектного отношения либо привести к дезобъектализации, если доминирует тенденция к развязыванию. Таким образом, смертоносное повторение и избегание, понятые как одновременно моторная и антипсихическая реакция и проявляющиеся через моторное бегство от опасности и через избегание от психической проработки или репрезентации, находятся, на мой взгляд, как раз в центре психосоматической проблематики. Следовательно, можно утверждать, что эти две тенденции характеризуют приемы самоуспокоения Я, которые являются травматофильными и травматофобными, при условии четкого понимания различений между травматофобией и настоящей фобией. Поведенческий путь, рассмотренный здесь в двух аспектах - повторения и избегания, должен быть понят как исходящий из краха системы психических компромиссов между позитивными и негативными эффектами травм, реализующихся в невротических симптомах'.

Следует напомнить, что формирование характера терпит крах при создании подобного компромисса, как подчеркнул Жак Пресс в исследовании того же фрейдовского текста (Press, 1997, р. 56). Защиты характера и поведения, которые в теории П. Марти используОператуарный ребенок применяет, таким образом, дез-объектализацию, согласно терминологии А. Грина. Дефект способности по связыванию влечений с помощью первичного мазохизма, толкающий с психического пути на поведенческий путь, может быть связан с отсутствием материнского ухода или с его избытком, который отменяет любой опыт болезненного ожидания и таким образом очень эффективно контринвестирует возможности мазохистического связывания влечения к смерти.

Итак, «неласковый» младенец, пытающийся очень рано стать независимым от своей матери, которую он воспринимает как источник своего возбуждения, является будущим опе-ратуарным взрослым.

Выше я развивал идею, что ранние функциональные дисторсии, такие как мерицизм или самоукачивание, могут быть поняты как формы применения поведенческой самоуспоко-ительной защитной системы со стороны ребенка, который связывает свою мать с избытком возбуждения, от которого он пытается защищаться (см. главу II, а также: Kreisler, Szwec, 1998). Эти функциональные нелибидинальные дисторсии, первые самоуспокоительные приемы, равнозначны более «частным» функционированиям оператуарного типа, нежели синдром, описанный Л. Крайслером. Они передают отвержение атрибута материнства из-за краха либидинальной инвестиции на уровне функции, которая, наоборот, становится местом автоматического повторения перцептивного ощущения, специфического возбуждения, связанного с травмой, бесконечно повторяемого смертоносным способом, не приносящим разрядки возбуждения. Как и в случае с более поздними приемами, данное повторение приносит лишь слабое успоко-

ются лишь тогда, когда ментальный путь вытекания возбуждений прегражден, противостоят невротическому функционированию, используя для этого механизм вытеснения. Они происходят от дисторсии первичных отношений ребенка со своим окружением, что приводит к ранней десексуализации вследствие возбуждения, превысившего способности психической связи, и к раннему созреванию я.

ение, которое прекращается вместе с выполняемым приемом или через самоистощение. Подобная самоуспокоительная функциональная дисторсия подменяет неразвитый аутоэротизм и передает крах галлюцинаторной реализации и крах вытеснения. По-моему, именно этот ансамбль, ассоциирующий провал психической организации с его неизбежным поведенческим выражением, принимающим у очень маленького ребенка форму поведения с отклонениями на уровне одной функции, и характеризует его оператуарное функционирование. Эти самоуспокоительные функциональные дисторсии могут быть восприняты как действия, захваченные автоматизмом повторения и использующие моторику для того, чтобы вызвать некоторые сенсорные или телесные ощущения, следы психически не связанных травм (см. главу IV).

Позднее данный поведенческий путь, посредством которого выражается оператуарное функционирование, становится путем застывших псевдоигр, повторяющихся идентичным образом, почти автоматически, без проработки и поддержки со стороны фантазматической деятельности. Пловец-ныряльщик с задержкой дыхания, марафонец, о котором я говорил, оператуарный пациент, берущийся за любую работу, о котором рассказывает К. Смаджа (Smadja, 1998), на мой взгляд, продолжают подобные псевдоигры и во взрослой жизни. Я думаю, не случайно такое количество оператуарных действий взрослого имеют нечто общее с автаркическим выживанием. Однако я не хочу утверждать, что эти действия все же поддерживаются фантазматической деятельностью. По определению, это не так. Я вижу здесь скорее развитие в других формах преждевременно сформированных самовспомогательных видов поведения очень маленького ребенка, когда он пытается найти прогредиентные решения, чтобы защититься от дезорганизующих эффектов со стороны важной части дезинвестиции, которой он подвергается со стороны матери.

Розин Дебрей, настаивая на неудаче в достижении пассивной позиции, рассматривала оператуарное функционирование ребенка как состояние дезорганизованного возбуждения (Debray, 1996а), однако подобный тип распространения возбуждения вызывает с моей стороны те же замечания, что и синдром пустого поведения Л. Крайслера.

Дебрей считает также, что интерес маленьких детей к конкретным вещам, к игрушкам, когда он преобладает над интересом к людям, к человеческим объектам, свидетельствует об «очень раннем запуске сверхинвестиции конкретной реальности» (Debray, 19966). Эта гипотеза предполагает очень тесное клиническое соответствие между оператуарным функционированием взрослого и ребенка. Мне кажется, что противоположная клиническая ситуация с ребенком, не играющим ни с игрушками (представляя отсутствующий объект), ни с конкретными объектами и способного взаимодействовать только со взрослыми, физически присутствующими во внешней реальности, могла бы также рассматриваться как выражение оператуарного функционирования.

Таким образом, очевидно, что обнаружение у ребенка оператуарного функционирования может варьировать в зависимости от теоретико-клинического подхода того, кто занимается этой работой, что обусловлено невозможностью использовать в случае ребенка самый верный клинический критерий оператуарного функционирования взрослого, а именно то, что передается через речь пациента в его общении со своим терапевтом. Даже у говорящих детей очень сложно заметить фактуальность, отсутствие аффектов и все другие клинические опорные точки, имеющиеся при вербальном взаимодействии со взрослым (хотя бы потому, что дети учатся говорить и их речь лишь постепенно обогащается средствами выражения пережитого опыта).

Какие же критерии нам остаются? Конечно же, не так называемое прямое наблюдение за поведением ребенка. Тем не менее у ребенка можно выявить оператуарное функционирование. Это иногда продолжительная работа, во многом основанная на дедукциях постфактум. Возможность оценить, имеет ли повторяющееся поведение или функциональное нарушение смысл эротической или самоуспокоительной замены, обладает ли игра значением игры с катушкой или она является самоуспокоительным заменителем, дает лишь речь, рас сказ ребенка при его общении со своим аналитиком. В конце концов ребенок все равно будет общаться со своим аналитиком тем или иным способом, а если он еще слишком маленький, то ценным дополнением к работе аналитика станет информация, полученная от родителей. Во всяком случае я не верю, что у ребенка можно выявить «чистое» оператуар-ное функционирование, отделив его от других повторяющихся видов поведения, которые играют важную роль в удержании отверженных репрезентаций вне психического аппарата. По крайней мере, это касается маленького ребенка. У более взрослого ребенка можно предположить существование модальностей оператуарного функционирования, при которых повторяющиеся виды поведения занимают намного меньше места. В связи с этим я придаю особое значение самоуспоко-ительным приемам, которые рассматриваю как единый феномен". Как мне кажется, они занимают центральное место в оператуарной клинике ребенка в отличие от клиники взрослого, где они являются пережитком оператуарных игр детства.

Сюринвестиция реальности

при самоуспокоителъном подрыве

Выше я выдвинул гипотезу двойного потенциала очень ранних подрывов в первичных органических функциях. Чтобы проиллюстрировать, что такое самоуспокоительный подрыв через недостаточность смешения влечений, и отличить его от эротического подрыва в той же функции при чрезмерном смешении (истерическая слепота), я взял пример компульсивного движения пальцем перед глазами. Эта деятельность, которая при помощи моторики повторяет в перцептивной реальности стереотипную игру, чередуя отсутствие и присутствие,

* Однако оператуарное функционирование ребенка, безусловно, может выражаться и иначе. Кроме картин, описанных Л. Крайслером и Р. Дебрей, и той, что я привел только что, можно привести и другую картину инфантильной оператуарности, представленную очень послушным, очень покорным и приспосабливающимся ребенком, который очень мало играет.

и является оператуарной деятельностью, в которой мы узнаем систему защиты через сюринвестицию реальности. Она берет свое начало в крахе галлюцинаторного удовлетворения желания и в то же время способствует краху галлюцинаторной реализации. Сюринвестиция реальности присутствует здесь в повторении самовызванной перцепции сенсорного и телесного элемента в связи с необработанным травматизмом (в данном случае - отсутствием матери). Для меня именно тут, в повторении травматической реальности и в попытке устранить ее психическую репрезентацию, и обнаруживается оператуар-ная реальность ребенка.

В своем докладе К. Смаджа упоминает также о двух линиях развития влечений, о галлюцинаторной линии и о линии травматической, которые, таким образом, оказываются очень близки к двум линиям, предложенным мною на круглом столе по психосоматике, который мы вместе вели в 1995 году". Именно к таким двулинейным моделям развития влечений неизбежно ведет принятие во внимание понятия «по ту сторону принципа удовольствия». Однако в отличие от К. Смаджа я считаю, что именно первоначальному вытеснению принадлежит центральное место в определении этих линий.

Крах первоначального вытеснения

у оператуарного пациента

Понятие первоначального вытеснения не представлено в концепции бессознательного П. Марти, в его модели первичной мозаики. Однако фрейдовская гипотеза по поводу происхождения первых бессознательных формаций кажется мне существенной для того, чтобы обсудить условия возникновения оператуарного функционирования. Провал первоначального вытеснения, который в то же время оказывается и провалом

* Круглый стол в рамках публичных лекций (которые имели место каждый вторник в Парижском психоаналитическом обществе). 21 ноября 1995 года. Доклады К. Смаджа, Р. Ассео и Ж. Швека опубликованы в: Revue frangaise de psychosomatique. 1996. № 10. Мой текст приведен в четвертой главе данной книги.

первых контринвестиций, является его составной частью (так как контринвестиция - это единственный процесс, работающий при первоначальном вытеснении).

Работа 3. Фрейда «Торможение, симптом и тревога» показывает нам, что именно травма вызывает такой провал первоначального вытеснения, поскольку количественные факторы (избыток возбуждения и слом системы противовоз-буждения) становятся травмирующими, когда перегружают возможности по смешению-связыванию или по сексуальному совозбуждению.

У очень маленького ребенка избыток удовольствия, равно как и избыток неудовольствия, может вызвать травму, которую вытеснение позволяет «психизировать» при условии, что вытесняющая сила, привносимая матерью в общение со своим ребенком, обеспечит первоначальное вытеснение, а в результате и либидинальную инвестицию зон и функций. Однако когда мать либидинально недостаточно инвестирует своего ребенка и не способствует достаточному смешению влечений, у того отсутствует первоначальный период позитивного опыта «ласки», обязательного для галлюцинаторной реализации. Первоначальное вытеснение терпит крах, и повторяющаяся дисфункция тела может организоваться в очень раннюю самоуспокоительную защитную систему, сформировавшуюся через автоматизм повторения, который пытается держать травму на расстоянии, ослабляя ментальную жизнь. Это, на мой взгляд, есть первое проявление оператуарного функционирования.

Наличие самоуспокоительных приемов, действий, маскирующих отчаяние, вызванное травмой, подчеркивает, следовательно, провал первоначального вытеснения.

Психическое функционирование всегда укореняется в теле эротическим или антиэротическим оператуарным способом. Именно вклад объекта в материнские заботы определяет превалирующий способ укоренения. У очень маленького ребенка оператуарное мышление всегда сопровождается стереотипными видами повторяющегося поведения, вовлекающими тело и отвлекающими от мышления. Я не думаю, что они

Повторение и префобическое избегание исчезают при оператуарном функционировании взрослого, но эти виды поведения становятся менее заметны (случайные самоуспокоительные приемы), так как применение моторики в них не так необходимо.

Согласно данной концепции, оператуарное мышление взрослого человека, в котором на первый план выходят различные способы и приемы, является тем, что остается после исчезновения самоуспокоительных приемов оператуарного ребенка.

  • [1] К. Пара считает, что это дополнительное аффективное переживание может использовать те же коммуникативные пути, что и до-речевые взаимодействия маленьких детей.
  • [2] Green A. La repetition et le temps. Conference du 7 janvier 1997 devant la S. P. P. (неопубликованный доклад).
  • [3] Концепция, изложенная ниже, вдохновлена последней частью сообщения, которое я сделал по поводу доклада К. Смаджа под названием «Жизнь - способ употребления» (Zswec, 1998).
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >