Женская судьба в эпистолярном наследии леди Мэри Уортли Монтэгю

Леди Мэри (1689-1762) принадлежала к старинному аристократическому роду, представители которого со стороны отца, 5-го графа Кингстонского, приняли непосредственное участие в Английской революции середины XVII в. в рядах как приверженцев Карла I, так и Кромвеля. Отцу леди Мэри, видному деятелю партии вигов, королева Анна в 1706 г. даровала титул маркиза Дорчестерского, а Георг I в 1715 г. — титул герцога Кингстонского. Ее мать, Мэри Филдинг, была дочерью Уильяма Филдинга, 3-го графа Денби. Она умерла при родах, оставив трех дочерей и сына, из которых леди Мэри была старшей. До восьми лет она жила с бабушкой, а после ее смерти вернулась в дом отца.

Леди Мэри получила превосходное домашнее образование, прекрасно знала древнегреческий, латынь, французский и итальянский языки. Ее основными наставниками были ее дядя Дж. Филдинг и преподобный Гилберт Бёрнет, еспископ Солсберийский (1643-1715). Последний, сын приверженца епископальной церкви, родился в Эдинбурге, учился в Амстердаме, где под руководством раввина изучал древнееврейский язык. Вернувшись в Шотландию, он стал священником епископальной церкви в Солтауне и профессором богословия в Глазго. Энергичный и импульсивный, он пытался примирить англиканскую систему церковного управления с установлениями выросшей из кальвинизма пресвитерианской церкви, тем самым демонстрируя проявление инакомыслия по отношению к догматической основе англиканской церкви. Росту его церковного авторитета и политического веса способствовала публикация в 1679 г. первого тома его «Истории реформации англиканской церкви», заслужившей благодарность парламента. Завершающий третий том вышел в 1714 г. При Якове II он эмигрировал в Голландию, где стал советником принца Оранского. По возвращении в Англию в 1689 г. он был возведен в сан епископа Солсберийского. При этом он прославился и как историк, чему способствовала опубликованная посмертно в 1723 г., но при его жизни ходившая в списках «История моего времени», охватившая события в Англии с периода «компромиссной» революции 1688-1689 гг. вплоть до 1713 г. Именно епископ Солсберийский оказал существенное влияние на формирование религиозно-аксиологических воззрений своей воспитанницы.

Леди Мэри еще при жизни пользовалась литературной славой и как поэтесса, создавшая сатирические «Городские эклоги», и как автор прозаических эссе, публиковавшихся в журналах Дж. Аддисона и Р. Стиля, и все же особую известность ее имя приобрело с 1763 г., когда посмертно были опубликованы ее письма, в том числе «восточные» («Letters from the East»), отразившие впечатления леди Мэри от поездки вместе с трехлетним сыном из Лондона в Константинополь и пребывания там в 1716-1718 гг. в качестве жены английского посла в Порте.

В 1739 г., получив согласие мужа, леди Мэри переселилась в Италию (по неподтвержденным данным она страдала от кожной болезни). Она месяцами жила в Риме, Неаполе, Турине, но более всего — в Венеции, где ее вилла на берегу озера Иско вблизи Венеции фактически превратилась в литературный салон. Она вернулась в Англию в 1761 г. после смерти мужа по просьбе своей дочери графини Бьют.

Леди Мэри придавала большое значение содержанию писем, которые она отправляла своим адресатам во время путешествий по восточным и европейским странам. Письма подчеркнули обширность ее эрудиции, стремление познакомиться с культурой и обычаями народов других стран. Вместе с тем они подтвердили ее репутацию писательницы, в полной мере владеющей эпистолярным искусством.

В Англии жанр «частного послания», испытавший влияние античной и европейской эпистолярной традиции, к концу XVII - началу XVIII вв. представлял собой сформировавшееся национальное литературное явление. Помимо авторских медитаций, «частное послание» включало в себя повествовательный и описательный элементы, что позволяет говорить о многослойности его жанровой структуры. Оно было рассчитано на определенного рецепиента, в нем излагались авторские размышления о «человеческой природе». Оно было насыщено остроумными выражениями, поражало необычными поворотами мысли. В этом смысле в эпоху

Women in Literature: Authors, Heroines of Fiction, Researchers 99 раннего английского Просвещения пользовались популярностью письма философов Дж. Локка и Э. Шефтсбери, опубликованные соответственно в 1708 и 1716 гг. В них в рамках научно-философских дискуссий затрагивались и этические проблемы, в том числе «выбор жены» и «ответственность родителей за брак детей».

По собственному признанию леди Мэри, она была хорошо знакома с эпистолярным наследием своих европейских предшественников и прежде всего с находившимися в ее домашней библиотеке изданиями писем известных французских авторов XVII в.: Теза де Бальзака, Вуатюра, Бюсси-Рабютена, маркизы де Севинье [6, с. 53, 69, 76-77,112]. Благодаря отцу, члену вигского «Кит-Кэт» клуба, леди Мэри с юных лет была знакома со многими известными литераторами и общественными деятелями, в том числе с комедиографами миссис Сентливер и У. Конгривом, с С. Гартом, прославившимся своей герои-комической поэмой «Аптека» (1699), с Дж. Аддисоном и Р. Стилем. При этом со Стилем, членом парламента, который в 1707-1714 гг. редактировал правительственную «Лондонскую газету», она была, видимо, знакома ближе, так как мистер и миссис Стиль принимали активное участие в улаживании добрачных ссор между леди Мэри с ее женихом Эдвардом Монтэгю. В письмах леди Мэри к Эдварду упоминается не только мисс Бидди Типкин, персонаж из комедии Стиля «Нежный муж» (1705), но и эссе Стиля в «Болтуне» об идеальном браке, воспитании детей, где в дидактическом смысле указывалось на недостаточную мудрость родителей и учителей. При этом Стиль скрывался под псевдонимом «Исаак Бикерстафф», заимствованным из памфлета Свифта о вымышленном астрологе («Предсказания на следующий год Исаака Бикерстаффа»). Леди Мэри, внимательно изучив эссе Стиля, еще до замужества пришла к выводу, что «мистер Бикерстафф имеет очень неверное представление о нашем поле... Невежество и глупость показаны как лучшие основания для добродетельной женщины, как будто не известно, что хорошую жену необходимо сделать таковой» [3, т. 1, с. 119].

Однако уже через три месяца после свадьбы леди Мэри несколько изменила свое ригористическое отношение к мнению Стиля о браке и отметила, когда муж впервые оставил ее одну, уехав по делам, что она «воображает себя в ситуации, описанной в “Зрителе”» (№ 500 от 3 октября 1712 г. [6, с. 165]), имея в виду эссе Стиля, в котором он выступил в защиту брака от имени Филогамуса, счастливого отца десятерых детей.

«Восточные письма» начинаются с отъезда леди Мэри из Англии и заканчиваются ее возвращением в Дувр. В Константинополь супруги Монтэгю отправляются 7 августа 1716 г. через Роттердам, Гаагу, Вену,

Франкфурт, Вюртемберг, Лейпциг, Дрезден, с заездом в Ганновер к Георгу I за дополнительными дипломатическими инструкциями. Затем она вместе с мужем возвращается в Вену и дальше через Будапешт едет в Белград, где пришлось пробыть два месяца в ожидании разрешения продолжить путь. 13 марта 1717 г. они прибыли в Адрианополь, где в то время располагался двор султана Ахмета III. 6 мая 1717 г. они, наконец, добрались до Константинополя, где в январе следующего года леди Мэри родила дочь. В июне 1718 г. Эдвард Монтэгю был отозван из Порты, видимо, как не справившийся с дипломатическим поручением. Семья Монтэгю 4 июля 1718 г. отплывает в Тунис и далее через Италию (Генуя, Турин) и Францию (Лион, Париж) 31 октября возвращается в Англию.

Женские адресаты писем леди Мэри вели определенный образ жизни и занимали высокую ступень в социальной иерархии, принадлежа к элитарному обществу, к родовитейшей аристократии. Среди них — принцесса Уэльская, будущая королева Каролина, придворные дамы — леди Помфрет, леди Рич, графиня Бристольская, мать фаворита королевы Каролины лорда Хервея, поэта, с которым леди Мэри связывала тесная дружба, Молли Скеррет, вторая жена премьер-министра Р. Уолпола. Наиболее активно во время своего пребывания на Востоке она переписывалась со своей сестрой графиней Мар, а во время итальянского путешествия — с дочерью, графиней Бьют.

Мужские адресаты леди Мэри выделялись ученостью. Среди них были политический экономист Джеймс Стюарт и итальянский ученый Франческо Альгаротти, прославившийся своими литературно-философскими достижениями Вольтер, Монтескье, А. Поуп, автор очень популярной в Европе классицистической трагедии «Меропа» (1705) итальянец Маффеи, французский драматург Жан Батист Руссо, аббат Антонио Конти, знаток религиозных догм, при этом увлекавшийся математикой и поэзией. Иными словами, мужской круг эпистолярного общения леди Мэри, так же, как женский, отличался элитарностью, но в более широком социальном срезе, а письма к адресатам мужского пола отличались большей степенью вдумчивости, напряженной осмысленности, насыщенностью научной лексикой или настойчивым дидактизмом. При этом леди Мэри демонстрировала свою эрудицию лишь избранным мужчинам, расположения которых, исходя из их признанной учености, она хотела добиться. В письмах к женщинам преобладали остроумие, приходящее на помощь назидательности, ирония, оттеняющая серьезность, саркастичность, заменяющая резкость суждений. Иными словами, прослеживается явно выраженное стремление леди Мэри говорить на приемлемом для

Women in Literature: Authors, Heroines of Fiction, Researchers 101 каждого пола языке, и в этом смысле контекстуальный фактор письма приобретал особое значение.

Леди Мэри постоянно сопоставляла свои живые наблюдения с фактами, почерпнутыми из трудов известных путешественников. Лейтмотивом ее писем было: «Я не желаю лгать, как другие...» [5, с. 80], — писала она графине Мар. С явным удовольствием она обличала многих из них: «Мне доставляет особое удовольствие читать здесь записки путешественников по Леванту, которые, взятые в целом, столь далеки от правды и столь полны нелепостей. Они очень забавляют меня... Они никогда не упустят возможности дать описание женщин, которых они никогда не видели,... и описывают мечети, куда они даже не осмелились заглянуть» [5, с. 142].

В письмах к принцессе Уэльской и А. Поупу она выразила глубокую убежденность в том, что в своих посланиях к ним она «скажет нечто новое, так как за последние сотни лет она — единственная женщина-христианка, совершившая столь грандиозное путешествие» [5, с. 131-142]. И леди Мэри удалось сделать это. В ее письмах наблюдается тенденция понять национальную идентичность восточных народов. В связи с этим в «Восточных письмах» предстает далеко не обобщенный образ Востока.

Как жена английского посла леди Мэри имела доступ к европейским дворам, как женщина — в гаремы. Она с восторгом писала о том, как в турецком костюме посещала базары, побывала в гареме одного из стражей, обедала с супругой великого визиря. Однако в гарем султана ее не допустили. Отмечая затворничество женщин в гареме, леди Мэри вместе с тем отвергла получившую широкое распространение в Европе идею о том, что турчанка — жалкое и несчастное существо, лишенное всяких прав.

Леди Мэри придерживалась точки зрения, согласно которой знатные турчанки — затворницы гарема — столь же часто изменяют своим мужьям, как и английские светские дамы. В письме графине Мар от 1 апреля 1717 г. из Адрианополя она описала «самый обычный способ свидания — послать записку возлюбленному, назначить ему встречу в лавке... Знатные турчанки редко позволяют им узнать, кто они, и потому те едва ли могут догадаться об имени той, с которой они переписывались более полугода» [3, т. 1, с. 119]. В другом письме к графине Map (XLII) леди Мэри подчеркнула, что жизнь знатных турчанок представляется ей как непрерывная череда удовольствий. «Мужа сочтут сумасшедшим, если он станет экономить на жене. Дело мужа — зарабатывать деньги, а его жены — их тратить». Знатные дамы появляются в обществе, закутанные с головы до пят в нечто бесформенное. «Этот постоянный маскарад дает им полную свободу следовать своим наклонностям. Это — личная свобода, их религия не угрожает им наказанием после смерти, они обладают своей собственностью, деньгами, и после развода мужья должны оказывать им поддержку. В целом, я смотрю на турецких женщин как на единственно свободных в империи» [3, т. 1, с. 328-329].

В «восточных письмах» к аббату Конти леди Мэри неоднократно высказывалась относительно католицизма и англиканской веры. В письме от 1 апреля 1717 г. она упомянула имя уволенного из Кембриджского университета профессора Уильяма Уинстона, обвиненного в проповеди арианской ереси и организации общества по возрождению изначального христианства. Тем самым она подчеркнула свое знакомство с распространенной в Европе со времен средневековья точки зрения, согласно которой ислам — вторичный вариант арианской ереси [1, с. 99; 119]. При этом она не позволила себе ни одного слова осуждения по поводу отхода Уинстона от ортодоксального христианства. В целом, отношение леди Мэри к мусульманской религии претерпело определенное изменение. Несомненен ее изначальный интерес к ней как к чему-то экзотическому, весьма далекому и малознакомому. Однако детальное знакомство с мусульманской религией на основе бесед с ее ярыми приверженцами, а также личных впечатлений привело ее к выводу, согласно которому ее суждение о склонности мусульман к еретическому учению Уинстона было ошибочным, ибо нет существенных различий между мусульманской и англиканской верой, а потому Уинстон никак не может «быть пророком» у мусульман, как она утверждала ранее. Иными словами, веротерпимость как обязательный принцип просветительского мировоззрения в значительной степени сформировалась у леди Мэри под воздействием ее впечатлений от знакомства с обычаями восточных народов, хотя некоторые из них поразили ее. Она удостоверила, что муж может взять обратно жену лишь в том случае, если позволит другому мужчине провести с ней ночь. Удивила леди Мэри мусульманская традиция осуждать женщину, умершую незамужней, ибо ее назначение на земле -рожать детей или заботиться о детях мужа от других жен. Она убедилась в том, что женщины в восточных странах не считаются равными мужчинам, им нет места в раю, однако на небесах хорошим женщинам отводится место, где они находят вечное блаженство. Вместе с тем леди Мэри признала ошибочным представление европейцев о том, что, согласно мусульманской вере, женщины не имеют души.

С точки зрения леди Мэри, многое на Востоке могло оказаться полезным для Англии в рамках государственного устройства

Women in Literature: Authors, Heroines of Fiction, Researchers 103 и законоположения. Так, в письме к миссис Т. от 4 января 1718 г. из Константинополя она сообщала, что «очарована многими турецкими законами, которые... значительно продуманнее наших». Однако к использованию их в Англии она подходила достаточно осторожно. Так, в письме к леди Бристоль она сравнивала методы правления в Англии и в Порте, при этом не в пользу последней: правительство здесь полностью в руках армии, и султан, который, при всей своей абсолютной власти, такой же раб и трепещет от недовольного взгляда янычара. Здесь подчинение проявляется сильнее, чем среди нас» [6, с. 263]. В письме к принцессе Уэльской (1 апреля 1717 г.) леди Мэри подчеркивала, что английский король «ставит свое счастье в зависимость от свободы своего народа и предпочитает быть скорее отцом народа, чем его повелителем». Иными словами, в духе просветительского гуманизма (Э. Шефтсбери, А. Поуп) леди Мэри развивала идею просвещенного монарха, способного в Англии стать над партийными распрями тори и вигов и явиться гарантом национального согласия. При этом леди Мэри не забывала подчеркнуть усердие своего мужа, английского посла в Константинополе. Тем самым она вела себя как добропорядочная жена, активно помогающая супругу строить его дипломатическую карьеру.

Для самой леди Мэри в процессе накопления женского опыта стала важной возможность выбора модели поведения для жизненной реализации. Она отошла от устоявшегося и получившего широкое распространение в Англии начала XVIII в. стереотипа женственности, основанного на традиционных женских добродетелях — кротости, смирении, покорности, призыв к которым четко звучал в ее ранних письмах к епископу Солсберийскому и жениху. При этом в посланиях к Эдварду превалировало понятие «застенчивость», намек на которую содержался уже в первом письме к нему: «Впервые я пишу представителю Вашего пола и, вероятно, в последний» [3, т. 1, с. 119]. Разумеется, свое намерение леди Мэри не выполнила. Для нее все большее значение стала приобретать сугубо женская аксиосфера.

Адюльтер и развод были столь распространены среди тех, кого знала леди Мэри, что в письме к графине Мар, которая также считала свой брак не оправдавшим надежды, предложила свой вариант закона о разводе — «Общий акт развода всех людей в Англии» (A General Act of Divorcing All the People of England), где сфера семантики концепта «все люди Англии» включала и мужчин, и женщин, тем самым обязывая первых учитывать интересы последних. [3, т. 3, с. 52]

104 Женщины в литературе: авторы, героини, исследователи

«Восточные письма» отразили ее настойчивые поиски сходств и различий в брачных обычаях и любовных нравах европейских и восточных народов. Так, в письме к графине Мар от 10 марта 1718 г., рассказывая ей со слов султанши Хафитен, как султан выбирает себе жену на ночь, леди Мэри отметила, что подобное она наблюдала при больших европейских дворах, где женское окружение монарха столь же нетерпеливо и завистливо искало его взгляда и ловило его улыбку.

Требования, предъявляемые леди Мэри к знатным мусульманам и мусульманкам, соотносились с принятыми представлениями о европейском образе жизни и с ее пониманием исламского кодекса чести. Она спокойно приняла многоженство мусульман, не видя в нем никакого распутства и считая его естественным для восточного человека [5, с. 130-132], и не нашла слов для осуждения любовных похождений затворниц гарема. Она восхищалась величественной грацией мусульманок, их прекрасным телосложением, достойным кисти Гвидо, Тициана и современного ей английского художника Ч. Джарвиса, прославившегося портретами европейских монархов. В итоге она пришла к выводу о скромности, изяществе и хороших манерах знатных восточных женщин, оценивая их красоту и поведение по европейским стандартам [5, с. 69-74; 80; 94-101].

Вместе с тем она дала откровенно негативную оценку поступкам европейских женщин. Так, она саркастически отозвалась о склонности знатных австрийских дам появляться в обществе в сопровождении нескольких любовников, сам уклад венского двора объявила несоответствующим здравому смыслу и пришла к выводу, что понятие «репутация» трактуется в Вене иначе, чем в Лондоне, а именно: иметь любовников и разорять их (письма к графие Мар от 8 и 14 сентября 1716 г.; к леди Рич от 20 сентября 1716 г.). В письме к графине Мар (24 ноября 1716 г.) леди Мэри рассказала историю графини Козель, которая была заточена в крепость охладевшим к ней польским королем за ее попытку путем шантажа заставить его жениться на ней после смерти королевы, хотя ранее он письменно обещал ей сделать это. Сочувствуя ей как женщине, леди Мэри тем не менее подчеркнула, что графиня Козель страдала из-за «ошибочно понятой чести», тем более, что знатные дамы той европейской страны, где она находилась в заточении, не отличались щепетильностью в следовании общепринятым нормам женской чести. В семантике концепта «честь» она актуализировала сугубо гендерное звучание этого слова для графини Козель, а в семантику «чести» для польского короля, в адрес которого она не высказала порицания, включила такое свойство,

Л. В. Сидорченко как верность монаршему долгу и, кроме того, характерную для мужчин краткосрочность любовной страсти, тем самым продемонстрировав свое стремление понять и мужскую психологию.

В добрачных посланиях Эдварду Монтэгю леди Мэри утверждала, что счастье — в дружбе между мужчиной и женщиной. «Я могу быть другом, — писала она ему 25 апреля 1710 г., — но я не знаю, могу ли я любить» [6, с. 45]. Иными словами, она уповала на превосходство платонической дружбы над чувственной любовью («Пир» Платона). При этом она ссылалась на «тетушек и бабушек, которые рассматривают мужчин как вид животных, постоянство которых обусловлено лишь тем, что их плохо используют». И она была согласна поверить в этот парадокс, ибо «опыт убедил ее в том, что это — правда, и счастье — в дружбе, в отсутствии страстей» [2, с. 157]. Можно сказать, что в письмах юной леди Мэри декларируется ее склонность к стоической доктрине бесстрастия в браке. Позднее ее мысль движется от признания необходимости страсти в любовных отношениях полов до повторного, основанного на собственном жизненном опыте, восприятия ею стоической доктрины бесстрастия в браке. Уже во время своего «восточного» путешествия она не столь трагично, как А. Поуп, восприняла рассказанный им в его письме случай о двух влюбленных, которых накануне свадьбы убила молния. Она полагала и выразила это вставленной в ответное письмо эпитафией на смерть влюбленных, что уже на следующий год после свадьбы их жизнь пошла бы обычным путем: избитая жена и муж-рогоносец совместно прокляли бы оковы брака [7, т. 9, с. 398; 409].

Спустя 25 лет после замужества, когда ее брак с Эдвардом Монтэгю превратился в пустую формальность, а уделом темпераментной леди Мэри стало душевное одиночество, она безумно влюбилась с первого взгляда в итальянского ученого Франческо Альгаротти, который в 1736 г. приехал в Англию строить свою научную карьеру. В том же году он был избран членом лондонского Королевского общества. Он был более чем на 20 лет моложе ее, и она предложила ему уехать с ней в Италию, в его родную Венецию. Однако встретились они лишь спустя два года, в 1741 г., и вскоре расстались. Ее страсть к Альгаротти была столь пылкой, что она, по ее признанию, «не смогла бы объяснить свои чувства словами или скрыть их» [2, с. 157]. Когда вера в любовь Альгаротти к ней рухнула, она отказалась играть роль классической героини, погибающей от любви. Она сумела овладеть собой, как к тому призывали стоики. Переписку с ним она возобновила лишь в 1756 г., тепло поблагодарив за присланные Альгаротти его труды. Ее поздние письма к Альгаротти из Италии были лишены прежней страсти, а их тематика ограничивалась научными и литературными интересами.

Под влиянием непосредственного знакомства с реалиями Востока и долгого пребывания в Италии леди Мэри пришла к выводу о том, что мораль, религия, хорошее воспитание находятся в прямой зависимости от различий климата разных стран. «В холодной Англии к женщинам относятся с плохо скрытым презрением, — писала она дочери в 1753 г. из Италии, — их воспитывают глубоко невежественными и предпринимают все, чтобы сделать негибким их “естественный разум”» [3, т. 3, с. 26-27]. Собственное образование леди Мэри находила «худшим в мире» и сопоставляла его с тем, которое получила героиня романа С. Ричардсона Кларисса Гарлоу, чья благочестивая гувернантка миссис Нортон напоминала ей собственную невежественную воспитательницу [6, с. 479].

Подобные размышления леди Мэри, и прежде всего в связи с взрослением внучек, выводят проблему женского образования на первый план не только в ее переписке с дочерью, но и в ее публицистических произведениях. В 1740 г., когда леди Мэри жила в Авиньоне, она написала на французском языке эссе о женском образовании в форме письма к неизвестной леди, пребывающей в раю. В нынешние времена, отмечала леди Мэри, все решается с политической точки зрения, и именно поэтому знания особенно необходимы для женщин. Однако «большинство женщин воспитывается такими невежественными, что им достаточно пробормотать несколько заклятий типа ‘Отче наш’, чтобы поверить, что они вдохновлен небесами и, следовательно, достойны управлять всем в доме, презирая мужей и дурно обращаясь со слугами» [4, с. 392-393].

В своих образовательных проектах леди Мэри пошла дальше многих английских просветителей, в том числе Дефо, рекомендовавшего в «Опытах о проектах» (1697) давать женщинам образование лишь в том объеме, который был бы достаточен для развлечения мужа (пение, игра на музыкальном инструменте) и помощи в его деятельности (счет, письмо, география, история). Вряд ли для нее была полностью приемлема и точка зрения Свифта, который в эссе «О воспитании леди» (1728) утверждал, что невнимание родителей к образованию дочерей, в конечном итоге, в будущем помешает последним завоевать уважение супруга. По мнению леди Мэри, женщины должны получать основательное образование, ибо от этого зависит отношение к ним мужчин, которые эгоистически препятствуют этому, опасаясь, что развитый благодаря образованию ум женщины подтолкнет ее к тому, что она забросит домашние дела, будет

Women in Literature: Authors, Heroines of Fiction, Researchers 107 не только критиковать мужа, но и изменять ему. Согласно леди Мэри, это «совершенно не соответствует истине» [3, т. 3, с. 26-27].

Вместе с тем она была убеждена в том, что женщины должны скрывать свою ученость так же, как и физические недостатки (горб, хромоту), ибо это вызывает презрение, злобу и зависть у людей [3, т. 3, с. 22-23; 27; 40; 217]. Эта проблема, видимо, волновала ее с юности, так как уже в 21 год, посылая епископу Солсберийскому для корректировки своей английский перевод латинского трактата представителя римского стоицизма Эпиктета, в сопроводительном письме от 20 июля 1710 г. она намекала, что ученая женщина всеми презираема и осмеяна [3, т. 1, с. 45]. Своим внучкам леди Мэри рекомендовала изучать иностранные языки, но скрывать свою ученость [2, с. 161].

Весьма сомнительным для леди Мэри должен был казаться совет Свифта, который в «Письме к очень юной леди по поводу ее замужества» (1727) рекомендовал девушкам выходить замуж за человека, выбранного родителями и «без всякой примеси страсти», ибо главная цель брака — в «дружеских отношениях супругов». Как известно, сама леди Мэри вышла замуж вопреки желанию семьи, недовольной брачным контрактом, составленным Эдвардом Монтэгю и ущемляющим интересы супруги и будущих детей.

Отстаивая брак, основанный на взаимной любви [3, т. 3, с. 52], леди Мэри признавала его редкость: «когда две личности, обладающие чувствами столь благоразумными, связываются вечными узами, вся природа улыбается им, но поскольку такие люди редки, неудивительно, что подобные союзы тоже редки» [4, с. 389-399]. При этом она полагала, что судьбу женщины в браке можно исправить, если брак будет равным для обоих полов, чему должна способствовать финансовая независимость жены. Тех же женщин, которые выходили замуж по расчету, она называла «легальными проститутками» (legal prostitute). Это понятие использовал еще Р. Стиль в «Болтуне» (№ 91 за 1709 г.) [8].

Леди Мэри приняла участие в полемике о том, является ли женщина низшим существом по сравнению с мужчиной. При этом она учитывала мнение и социальный статус своих адресатов. Так, обращаясь к епископу Солсберийскому, она писала 20 июля 1710 г.: «Я не сомневаюсь, что Бог и Природа поставили нас в низшее положение. Мы — более низкая часть творения; мы обязаны выказывать повиновение высшему полу и быть ему покорными; любая женщина, которая отрицает это, страдает от тщеславия и глупости и является мятежницей против законов Создателя и неоспоримого Порядка Природы» [3, т. 1, с. 45]. Позднее леди Мэри отошла от сугубо теологической трактовки, побуждающей к принятию мира таким, каким его создал Бог, и в связи с этим подтверждающей господствующую позицию мужчин в иерархии полов. В 1753 г. она писала дочери из Италии, зная, что может высказаться откровенно: «Природа... поставила нас в низшее положение по сравнению с мужчинами не более, чем женский пол у животных, среди которых мы не видим различий в способностях, хотя я убеждена, что если бы существовало государство разумных лошадей (как предположил доктор Свифт), то среди них бытовала бы максима, что кобылу невозможно научить иноходи» [3, т.З, с. 27]. Ироническая ссылка на Свифта подтверждает тот факт, что леди Мэри учитывала традиционные сомнения мужчин в интеллектуальных способностях женщин.

Леди Мэри рассматривала проблему неравенства мужчин и женщин не только с позиции их социального статуса, обусловленного сословными и экономическими причинами, но прежде всего с точки зрения их гендерных различий и даже призывала учитывать это при их обучении. «Те же саме науки, которые формируют характер мужчины, могут причинить вред женщине», — писала она дочери в 1753 г. [4, с. 130-134]. Однако она не дала четкого определения женского места в иерархии социальных ролей. Вместе с тем она ищет сходства в аксиосферах мужчин и женщин, убежденная в том, что есть лишь два типа людей и что «один из них очень похож на другой». Во все века «те же пороки и то же недомыслие были присущи» мужчинам и женщинам, «хотя порой под разными именами», — писала она епископу Солсберийскому [3, т. 1, с. 161]. В этом смысле она солидаризировалась со Свифтом, полагавшим, что нет пороков и достоинств, присущих только женщинам или только мужчинам («Стелле, посетившей меня по время болезни»).

В письмах леди Мэри отчетливо прозвучал отказ от методов знакомства с Востоком, связанных с ориентацией на внеисторические факты. Для европейских путешественников XVI-XVII вв. Восток в бинарной оппозиции «Запад-Восток» был «Другой», и они подгоняли описание обычаев Востока под моральные требования христиан. Для леди Мэри Восток тоже «Другой» в его жесткой трактовке к началу путешествия и в значительно смягченной — в результате его. Она представила свою версию Востока, основанную на полемической конфронтации с известными и устоявшимися взглядами ортодоксальных ориенталистов и на критическом осмыслении новых фактов, полученных ею при непосредственном столкновении с реалиями Востока. Она рассматривала последние не как непозволительные отклонения от выстроенных ее предшественниками христианских схем и кодов, а как предмет познания

Women in Literature: Authors, Heroines of Fiction, Researchers 109 с позиции европейца-чужака, оказавшегося «внутри» Востока. При этом «инаковость» Востока трактовалась в контексте просветительских идей и прежде всего — веротерпимости. Леди Мэри сумела увидеть скрытые элементы сходства доктринальных систем Запада и Востока, и ее письма отразили смягчение жестких границ европейского собственного «я».

Рассуждения леди Мэри о восточной женщине, имеющей свои устойчивые психологические характеристики и следующей заведомо определенным нормам поведения, о восточном деспотизме, восточных традициях и культуре в ее посланиях приобретали знаковый характер и способствовали формированию реальных знаний о Востоке. «Восток» в ее трактовке выступает как родовой концепт для описания модифицированного ею западного подхода к Востоку как к объекту познания, ибо, с точки зрения леди Мэри, на Востоке многое могло оказаться полезным для Англии как в рамках государственного устройства, так и в сфере семейных отношений.

«Восточные письма» леди Мэри отразили формирующуюся в Европе тенденцию понять национальную психологию восточных народов и в этом смысле дискредитировали жанр «восточной» философской повести, построенной на фантастических представлениях о Востоке. Они также содействовали повороту от нормативной точки зрения в западном толковании Востока к компаративистско-исторической.

Письма итальянского периода жизни леди Мэри отразили ее субъективные размышления о роли женщины в человеческой иерархии, но при этом не дали четкого представления о ее месте в социальной сфере. Письма свидетельствовали о расширении границ творческой свободы и в целом подтвердили редкую образованность леди Мэри, пролили свет на формирование ее воззрений и отразили особенности ее национальной ментальности. Путешествия убедили ее, что ни на Востоке, ни в Европе женщины не равны мужчинам, но при этом европейская женщина более унижена из-за холодного климата, местных традиций и далеко не всегда справедливых гражданских законов. В связи с этим леди Мэри признавала необходимость для женщин политических действий, подавая пример созданием сатирико-публицистических произведений и в этом смысле делая акцент на развитии индивидуальных способностей женщин путем их должного воспитания и основательного образования. По существу, леди Мэри можно с полным основанием считать одной из тех женщин, которые стояли у истоков либерального феминизма (термин «феминизм» появился значительно позже), сыгравшего немаловажную роль в борьбе женщин за полноту своих гражданских и личных прав.

Литература:

  • 1. Санд Э. В. Ориентализм. Западные концепции Востока. СПб.: Русский мірь, 2006. 637 с. 2.
  • 2. Halsband R. Lady Mary Wortley Montagu as Letter-Writer //PMLA. Vol. 80. No. 3. 1965. P. 155-163.
  • 3. Lady Mary Wortley Montagu. The Complete Letters of Lady Mary Wortley Montagu/ Ed. R. Halsband: In 3 vols. Oxford: Oxford Univ. Press, 1965-1967.
  • 4. Lady Mary Wortley Montagu. Essays and Poems and Simplicity, a Comedy I Ed. R. Halsband, I. Grundy. Oxford: Clarendon Press, 1977. 412 p.
  • 5. Lady Mary Wortley Montagu. Letters of the Right Honourable Lady M-y W-y M-e written during her travels in Europe, Asia and Africa... Berlin: sold by August Mylius, 1790381 p.
  • 6. Paston J. Lady Mary Wortley Montagu and her Times. London; New York: G. P. Putnams Sons, 1907. 559 p.
  • 7. Pope A. The Works of Alexander Pope. New Edition I Introduction and notes by Rev. W. Elvin, W. J. Courthope: In 10 vols. London: John Murray, 1871-1889.
  • 8. Rawson С. C. The Phrase «Legal Prostitution» in Fielding, Defoe and Others // Notes and Queries. August. 1964. P. 298.

АННОТАЦИЯ

Сидорченко Л. В. Женская судьба в эпистолярном наследии леди Мэри Уортли Монтэгю.

В статье анализируется проблема женской судьбы в письмах леди Мэри Уортли Монтэгю, которые она писала во время путешествия в Константинополь и пребывание там в качестве жены английского посла в 1716-1718 гг., а также её письма из Италии конца 1730-х - начала 1760-х гг. В «восточных письмах» наблюдается тенденция понять национальную идентичность восточных народов и выявить то полезное, что могло быть использовано в Англии. Она представила свою версию «Другого» Востока, основанную на поле-мической конфронтации со взглядами ортодоксальных ориенталистов-путешественников, судьбу восточной женщины рассмотрела с европейской точки зрения, находя её положение в обществе значительно лучше, чем женщин в Англии с её холодным климатом и несправедливыми в отношении женщин законами. Письма из Италии насыщены её размышлениями о любви, страсти в браке, о возможности развода, но более всего о воспитании и образовании молодых леди, обучение которых считала возможным лишь при учёте их гендерных различий с мужчинами.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >