Произведение - нравственное свершение

Коммерциалисты — среди них есть коммерсанты, юристы, психологи, философы, литературные критики, политики — часто забывают о высоком статусе Личности, гуманистических идеях «свободы, равенства и братства», которые составляют неимущественный базис авторского права. Моральная составляющая именуется ими «романтической»1. Слава Богу, не «социалистической» и не «коммунистической». Таково наследие сумрачной идеи овеществления духовных ценностей: «В каждую вещь вложен человеческий труд, переводимый в серебро и золото»[1] . «Уже давно и многие — от Шпенглера и Тойнби до Бердяева и Вячеслава Иванова — называют «фаустовской» ни много ни мало всю западноевропейскую цивилизацию в целом». Мы понимаем эту мысль в контексте западноевропейской и североамериканской «коммерциалистики».

Сейчас с большим осознанием вспоминается вопрос Кристофера Осакве, который ставился на лекциях по сравнительному правоведению и повторялся на семинарах (наш курс помнит. — Д. Б.): «Чем юрист отличается от проститутки?» — потрясающий пример сухого расчета и голого цинизма в остатке. Между этим вопросом и тезисом о праве как искусстве добра и справедливости — пропасть. Современное сугубо потребительское понимание предстает воистину первобытным убожест

вом1 в сравнении с эстетичной утонченностью Античности, пусть «рабовладельческой» и «деспотичной», о чем мы не раз говорили выше.

Тонкий упрек своим современникам, который встречается в текстах Горация[2] , Овидия, Ювенала: «Сначала следует искать деньги, а потом добродетель» («Quaerenda pecunia primum, virtus post num-mos»), — по иронии превратился сперва в правило, а затем в абсолют, квазиклассический канон: «Чем дальше удаляется от экономической та область, которую мы исследуем, чем больше она приближается к чисто абстрактно-идеологической, тем больше будем мы находить в ее развитии случайностей, тем более зигзагообразной является ее кривая» (Ф. Энгельс).

Разве вера, надежда, любовь, а вместе с ними доброта, чистота, одухотворенность, вдохновение и все человеческие добродетели, которые вместе или по отдельности (кому как повезет!) в своем развитии образуют обыкновенное человеческое счастье, нуждаются в определении каких-либо «закономерностей развития»? Разве эти категории подчиняются каким-либо условностям?

«Заимствование плодов европейской цивилизации с исключительною целью материального благосостояния оказывается недостаточным, является потребность в духовном, нравственном просвещении, потребность вложить душу в приготовленное прежде тело, как выражались лучшие люди эпохи».

Как бы остро ни стоял извечный вопрос о приоритете духовного или материального, первоосновы нельзя смешивать. Мы понимаем (и заочно принимаем!) снисходительную улыбку условного матерого практика. «Помилуйте, — скажет такой, — какая «доброта»? Какая «одухотворенность», «благородность»? Есть законы бизнеса (скажем, бизнеса юридического), они непреложны». Полагаем, этому практику, например, в связи с загруженностью на работе доводилось мало спать или не спать вообще (час-другой в сутки на протяжении недель). Что

спасало? Тепло очага, единодушие друзей, честные отношения. Вера, надежда, любовь — это не просто духовные категории, это жизненные категории. Высшие ценности правят миром1.

Один авторитетный (международного уровня) адвокат несколько лет назад на престижном мероприятии практикующих юристов, проводимом в тот раз в Алматы, сетовал на отсталость реформы российского гражданского законодательства (тогда она проходила свою очередную фазу). К сожалению, прозвучала и фраза о «Гражданском кодексе домохозяек». Мол, надо ориентироваться на инвесторов. В ходе обмена мнениями (и из зала в президиум, и на фуршете) мы задали глубокоуважаемому господину Д. Афанасьеву вопрос: «Что, по его мнению, важнее: сорок пяток или пяток сорок?» Сорока — хищница, поклюет, потреплет, подкараулит момент, разворошит чужое гнездо в поисках съедобного и улетит. Давайте говорить приземленно, без «одухотворенностей», на языке практиков, раз такой язык предлагается для общения. Другой вопрос: «Кто Ваш клиент?» — так и не прозвучал. Да и пустое это - задавать подобные вопросы солидному адвокату.

Если в поиске истоков авторского права постараться увидеть за денежной купюрой или, скажем, за эталоном стоимости не эфемерную абстракцию (имущественный интерес — всегда переменчивый и готовый приспособиться, вплоть до самоуничижения, к любым хитросплетениям рынка), а реального человека — автора[3] , никакая «закономерность развития» (по Ф. Энгельсу) просто не понадобится! Но если человека не видно, то какой смысл в поиске «закономерностей»? «Лучшие человеческие свойства: твердость души, любовь к свободе, верность друзьям, но другие своим раболепием погубят их.

Появятся пресмыкательство, лесть и то, что вернее всего отравляет всякое искреннее чувство, — своекорыстие»1.

Между духовным творением и «искренним чувством» (в терминологии Тацита) мы ставим знак равенства. Что может быть искреннее творческого порыва, стремления к созиданию прекрасного, желания соединиться с природой, постичь опыт непревзойденного мастера? Этика не выходит на первый план, поскольку никуда не уходила! Она всегда присутствует на первом плане!

Диоген Синопский, восклицавший эпатажное: «Ищу человека!»[4] , доказывал (порой в весьма грубой, эксцентричной форме) относительность канонов нравственности. И не был одинок в своих взглядах среди современных ему философов. Вспомним, к примеру, Сократа. Похожие умозаключения повторяются на протяжении всей истории философской мысли, вплоть до сегодняшнего дня. Они очень косвенно, «по касательной» связаны с авторским правом, не устанавливающим никаких преград для признания творения охраняемым на случай тех или иных низкопробных особенностей — например, откровенно непристойных проявлений авторской индивидуальности или неярких, невыразительных, бесконечно упрощенных «на потребу толпе» результатов. Последние в практике авторского права порой еще пытаются (как правило, заведомо необоснованно!) причислить к категории произведений малых форм, или так называемых «малых произведений». К слову, Плиний даже высокий стих (по меркам нынешнего дня, учитывая выверенный стиль и манеру исполнения этого автора) на фривольную тему относит к «легким искусствам», «маленьким произведениям», противопоставляя «серьезным произведениям».

По нашему мнению, ущербные (антисоциальные, «приблудные») творения могут не вписываться в рамки традиционной морали, религиозной доктрины, государственной идеологии, однако на их охраноспособность это не влияет. Можно сожалеть, можно принимать как должное, но таков объективный факт субъективной воли законодателя и широко распространенного толкования этого волеизъявления правоприменителем. Логика политического суверена опять вполне прагматична — он не может и не должен гарантировать добросовестность (каждого!) автора, его личные способности, в итоге — абсолютную духовную ценность (каждого!) творческого результата. В целом

публичная власть отвечает за благоприятный социальный фон, создание условий для культурного и физического развития своих граждан, национальную безопасность. Отсюда прокатные удостоверения, рекомендации и ограничения для несовершеннолетних (например, по кинематографическим и аудиовизуальным произведениям, исполнениям и фонограммам), технические регламенты и государственные стандарты (для сложных в производственном плане объектов), санитарно-эпидемиологические требования, предъявляемые к ряду произведений декоративно-прикладного искусства, разрешительный порядок использования государственной символики, рекламной продукции и т.п. Воистину «государству до всего есть дело» (Б.М. Гонгало). И это мировая практика. «Местные законы иногда реагируют на культурное воздействие иностранных привилегий»1. Как следствие в реальной жизни постулат «цензура запрещается» далеко не идеален и во многом декларативен. Во-первых, цензура de facto существует в той или иной форме, под тем или иным предлогом, прикрытием, завесой. Как бы ни казалось обратное и что бы ни внушалось по этому поводу. Во-вторых, даже сам постулат постоянно и повсеместно корректируется. Кроме того, толкуется ограничительно.

Категории этики в связи с правовым регулированием авторских отношений — особая, многогранная тема. Признавая свободу самовыражения и обещая обеспечивать ее неприкосновенность, государство, однако, исходя из своих моральных, политических, конкретных юридических обязательств перед обществом, легально предусматривает некие границы, переходить которые никому не дозволено. За этими публично-правовыми пределами неадекватный автор рискует столкнуться с административной, как правило, санкцией, а сам результат может быть ограничен в обращении или того хуже — запрещен[5] , конфискован. Подобная санкция обычно соответствует требованиям «общественной совести» (А.Ф. Кони). Так в нормативном единстве, в системе взаимодействуют разные «юридические жанры» — частное и публичное право.

Произведение как свершившийся факт и охраняемый результат не связано напрямую с нравственной составляющей. Обратная сторона медали: природа произведения имеет глубокие нравственные корни. Напомним: «корни не просто придают устойчивость, они и питают»'.

К разговору об «относительности» нравственности. А.Ф. Кони справедливо подметил, что нравственность изменяется только в «форме своего существования и во взгляде на свой источник»[6] . Французский юрист Пико утверждал то же самое: «Нравственность только одна». Мораль и нравственность — извечно актуальные категории этики, сосредоточие высоких человеческих добродетелей.

К.К. Жоль полагает: «В конце XX в. уже ни один серьезный историк философии не рискнет пускаться в умозрительные, абстрактные рассуждения о вневременной связи идей, понятий и принципов. В противном случае мы должны будем признать, что человек от науки — не самостоятельная творческая личность, а некое подобие пассивного оракула, посредством которого «мир идей» заявляет о своем существовании». Не решаясь принять на себя миссию «серьезного историка», тем более — «серьезного историка философии», однако, возражаем. Не «человека от науки» надлежит ставить во главу угла, а Человека. Фундаментальные идеи и понятия (добро и зло, жизнь и смерть, свобода и рабство, красота и безобразие и т.д.) актуальны всегда, востребованы с тех пор, как существует Homo sapiens. Усложняются их детали, меняются исследовательские акценты, но объективное содержание в основе остается неизменным. В самом деле, например, смысл свободы, по сути, одинаков и в античный (рабовладельческий) период, и в настоящее время. Чем больше развивается наука, тем больше делает она открытий. Освоение нового не означает отказ от накопленного опыта. Без исходного нет последующего.

Отчасти реакционные публично-правовые последствия на случай появления, так сказать, сомнительного (антисоциального, «приблудного», ущербного и т.п.) достижения предусмотрены в любой правовой системе, в условиях любого правового режима. Применение норм приводит к дилемме: антисоциальное произведение возникает de facto, чтобы не существовать de iure.

Некий Шеридан Саймоуви разместил на сайте amazon.com объявление о продаже книги «О чем еще кроме секса думают мужчины». По рейтингу продаж в списке бестселлеров она опередила популярнейшие произведения «Гарри Поттер» и «Код да Винчи». Вот только «в книге хоть и двести страниц, но они пустые. Белые. Чистые. Ничего на них не написано — как ни крути, ни проверяй»1. Обман антисоциален. Оригинальная задумка дельца сама по себе не свидетельствует о создании охраняемого творческого результата — ни по поводу бизнес-идеи (в данном случае[7] она неохраноспособна), ни в части названия или, например, дизайна обложки, ни книги в целом. Не может охраняться «часть» того «произведения», которого нет в природе. Более того, Ш. Саймоуви рискует получить иск о возмещении убытков, неосновательном обогащении, компенсации морального вреда потребителю, не склонному к юмору, за факт обмана («книга» предполагает определенное содержание, а не чистые страницы). Оригинальный подход, деловой замысел, эпатажная выходка, даже социально значимое устремление не всегда гарантируют создание достижения, охраняемого авторским правом. При том что интеллектуальное вмешательство присутствует в человеческой деятельности всегда.

Постижение окружающей действительности происходит в процессе мыслительного труда. Понятно, не всякие интеллектуальные потуги приводят к появлению произведения. Оно — вершина духовного процесса, закономерный итог созерцания мира через призму абсолютных моральных традиций, через культивирование высших человеческих ценностей и преобладание нравственного над физическим и банальным.

Вспомним не так давно отшумевшие скандальные прожекты одной российской панк-группы. Она, со слов участников, вовсе не задавалась целью «создать хорошую музыку», сознательно придерживалась «концепции плохой музыки, плохих текстов и плохой рифмы».

Может ли авторское право не реагировать особым образом на эти результаты? Может ли оно вообще не реагировать? Определим критерии искомого1. Что значит «не реагировать» — по умолчанию признавать или отсеивать, вычеркивать из своей сферы, вводить некий нравственный канон? Мы не сторонники «отсеивания». Отмеченный канон в законе особым образом предусматривать не надо.

Во-первых, хотя бы потому, что, как уже сказано, канон нравственный, а не юридический. Попытка искусственно, техническим путем подчинить фактические нюансы творческой деятельности и юридические аспекты использования идеальных объектов требованиям нравственности, присоединяя, подтягивая последние к авторско-правовому инструментарию, «напичкивая» закон разного рода этическими императивами, вряд ли является оправданной. (Напомним формулу возвышенного: «Только песне нужна красота, / Красоте же и песен не надо»[8] .) Подобное, вряд ли оправданное, устремление сопряжено и с объективными сложностями. Сразу возникает проблема определения нравственности как таковой для целей правоприменения. Эта извечная философская проблема постоянно напоминает о себе в юридической практике. Например, при экспертной квалификации порнографических произведений, их делении на откровенно порнографические и «остальные», отграничении от «просто» эротических; причислении к порнографии непристойных изображений, созданных только с помощью средств компьютерной технологии; исследовании допустимых пределов использования голых изображений в рекламе; приравнивании фотографических и компьютерных мистификаций с изображениями, шаржей и кукольных подобий к правовому режиму использования изображения и т.п. Проблема осложняется необходимостью градации некоторых произведений (литературных, кинематог-

рафических и т.д.) для несовершеннолетних определенного возраста: «+0», «+6», «+12», «+16» и т.д.1

Если нравственное начало будет искусственно превращаться в юридическое, произойдет конфликт двух ипостасей: неизвестно, что появится, но риск «распыления» имеющегося нормативного материала реально возникнет.

Во-вторых, по нашему убеждению, право — часто лишь отражение, тень морали и нравственности, порой едва заметная тень. Естественное право объективно доминирует над позитивным: определяет действие, содержание и применение юридических норм, заключает в себе смысл правоприменительной деятельности. Отсюда вытекает фундаментальный подход: свобода слова и творчества гарантируется, цензура запрещается. Тончайшую, если угодно, эстетическую, выстраданную мембрану гармоничного взаимовлияния этического, естественного и позитивного не следует нарушать прямым вмешательством.

Мы возражаем против предложения Р.И. Ситдиковой: «Назрела необходимость прямого закрепления принципа соблюдения норм нравственности при осуществлении творческой деятельности в законодательстве Российской Федерации по авторскому праву»[9] . Чтобы писатели перестали использовать в литературе нецензурные выражения надо легально предусмотреть соответствующий запрет? Произведения бывают разными, часто они отражают жизнь, которая шире строгих рамок закона. Не столько возражаем, а элементарно не понимаем, каким образом в данном случае будет воплощаться предложение оформить нравственность в юридической норме. Способы реализации своей новеллы Р.И. Ситдикова, к сожалению, не предлагает.

Продвижение этических идей в законе должно быть осторожным и продуманным.

Нравственные постулаты приемлемы, пожалуй, во вводных декларациях нормативных правовых актов, среди описания целей и задач правового регулирования. Сразу вспоминается изящная, филигранная нормативная техника лучших образцов советского периода. В этом ракурсе декларации - далеко не пустой звук. Они несут иде

ологическую, воспитательную нагрузку, демонстрируют исходные параметры системы, позволяют в комплексе представить ее целевые установки и механизм действия, фиксируют те самые «основы правопорядка».

Применительно к творческой деятельности, очевидно нарушающей общеизвестные этические каноны, механизм правового стимулирования представляется следующим (тезисно). Официальное (в законе, обобщении судебной практики) перечисление признаков «антисоциального произведения». Они наверняка будут (должны быть!) оценочными. Уточнение тех параметров, которые являются критическими, связаны с уголовной или административной ответственностью (разжигание межнациональной или межконфессиональной розни, призывы к свержению власти, нарушение общепринятых канонов морали и т.п.). Закрепление специального иска о признании интеллектуального достижения антисоциальным. Стороны процесса в подобном деле особого искового производства: истец - уполномоченный орган в сфере интеллектуальных прав, прокурор или заинтересованное лицо; ответчик — автор и (или) правообладатель. Негативные юридические последствия признания произведения антисоциальным: публичноправовые — ограничение в обороте (например, запрет демонстрации для определенной категории лиц, в определенное время, в определенном месте и т.п.), в исключительном случае1 — изъятие из обращения. Частноправовые последствия — на усмотрение субъектов гражданских прав в рамках предусмотренных законом способов защиты. Меньше скандалов будет возникать по поводу публичного показа разного рода эпатажных творений и больше правовой определенности.

Констатация нравственного по сути произведения позволяет по-новому взглянуть на его дефиницию и градацию: собственно духовные творения в авторском праве и «все остальные», включая те, что нацелены строго на нужды оборота, в том числе «приблудные». Отметим внутреннее противоречие: оборотоспособность антисоциальных творений по определению сомнительна и в принципе рискованна. Они рассчитаны на массовое восприятие, но могут вступать в откровенный конфликт с фундаментальными идеями «общественной совести». Отсюда — предлагаемые крупные блоки, исходные разделы авторского права: «Право творчества» и «Право пользования». Как следствие — новая концепция закона.

Постоянно возникает один и тот же вопрос: почему, собственно, нравственный канон для произведения неприемлем, в силу каких естественных или позитивных оснований? Закон не закрепляет дефиницию объекта авторских прав, да и вряд ли способен ее предусмотреть, только формальные критерии. Они по большому счету выводятся цивилисти-ческой и судебной доктриной из природы творческой деятельности, из смысла установлений. Новейшие социально-политические ориентиры, экономические и технические достижения современной цивилизации не отрицают фундаментальное понятие.

В.И. Серебровский называл произведение «продуктом духовного творчества»1. Эта концепция, обоснованное в ее рамках определение[10] давно признаны классическими. Нет оснований оспаривать данную теоретическую платформу.

Творение по существу духовно. Творить — значит создавать, а не разрушать. Сотворение совершенного (непревзойденного) шедевра — вершина творчества. Очередной абсолютный результат свидетельствует о бесконечности совершенства. Конечно, как доказал И. Кант, любое явление внутренне противоречиво и может быть рассмотрено и с точки зрения порождаемого им противоположного эффекта. Такова сущность антиномии. Однако это диалектическое противоречие — своего рода мотивационный двигатель, а не повод к отрицанию всего и вся. Гиперкритицизм в итоге оспаривает сам себя. Поскольку нравственный критерий вытекает из природы творчества, подтверждается лексически (по определениям слов «духовный», «творение», «творчество» и связанным с ними исходным и производным значениям), это дает основание квалифицировать произведение в смысле нравственного свершения — соответствующего этическим канонам, оригинального (благородного) и объективно выраженного результата интеллектуального процесса.

«Нравственность как ряд непринудительных, но тем не менее подчас весьма властных требований, вытекающих из общежития, существует», «она не есть что-либо придуманное и отвлеченное, а действительно существующее, дающее себя чувствовать на каждом шагу и тесно переплетенное со множеством явлений нашей личной и общественной жизни»1. Кроме того, А.Ф. Кони утверждал: «Думается, что настало время наряду с историей и догмою осветить и те разнородные вопросы... которые подлежат разрешению согласно существенным требованиям нравственного закона — этого non scripta, sed natal ex[11] . Ими у нас до сих пор почти никто систематически не занимался, а между тем нравственным началам, как мне кажется, принадлежит в будущем первенствующая роль»’.

К.Ф. Гербер, например, объясняя смысл проприетарной теории, отмечал, что она имела «своим назначением в то время, когда недоставало еще законодательной защиты авторских интересов, доказать недопустимость перепечатки, уже осужденной обществом с нравственной точки зрения. Ощущение причиняемой вследствие дерзкой перепечатки несправедливости должно было быть, очевидно, близко к ощущению, которое испытывает потерпевший от кражи, и потому легко понять, что одинаковое нравственное осуждение двух различных само по себе имущественных повреждений привело к одинаковой юридической конструкции» (курсив наш. — Д.Б.

И на этой благодатной почве формировались авторско-правовые идеи и правила.

В отрыве от нравственного подхода ни о каких «началах» авторского права говорить не приходится. Обоснование данного направления цивилистики с позиций этики тем более логично, поскольку таким путем в орбиту исследования включается и область эстетики, которая часто предлагает свои одеяния — и новомодные, и классические для результатов духовного творчества. Подобное взаимовлияние и взаимопроникновение оставляет следы и в позитивном праве, и в цивилисти-ческой доктрине, и в области правовой психологии, потому не должно оставаться незамеченным.

Авторское право, наряду со многими другими сферами юридической действительности, признает сферу нравственности, соприкасается и активно сотрудничает с ней, уважает ее «суверенитет».

Вернемся, для примера, к краеугольному понятию авторского права — чувственной совокупности мыслей и образов'. Оно является сугубо теоретической социальной ценностью, существует априори, без нормативного закрепления. Легальное определение произведения отсутствует. В отечественном законодательстве, включая дореволюционную, советскую и современную эпохи, в большинстве иностранных позитивных источников официальная дефиниция не приводится. Подобный «пробел»[12] далеко не случаен. Мы считаем его:

во-первых, санкционированным «по умолчанию» приемом юридической техники, избегающей теоретизирования;

во-вторых, официальным следствием обдуманной и ставшей традиционной законодательной политики;

в-третьих, одним из ярких свидетельств адекватного взаимодействия этической и юридической материи в регулировании авторских отношений.

Полагаем, законодатель, таким образом, старается воздерживаться от вмешательства в область «философии морали», но «включает» регуляторный и охранительный потенциал там, где это необходимо.

Приведенный эпизод взаимопроникновения юридического и этического в авторском праве — знаковый. Он далеко не единичный. Глубоко этичны по своему духу и опять же прямо не названы в законе (не поименованы, не обособлены средствами юридической техники), но широко употребляются в юридической практике принципы авторского права. Рассказ о них — отдельная захватывающая тема.

В результате пристального анализа различные нюансы авторско-правового регулирования предстают кратким конспектом по этике, предначертанным на полях авторско-правовых институций.

  • [1] См., напр.: Яши П. Об эффекте автора: современное авторское право и коллективное творчество / Пер. с англ. С. Силаковой // Новое литературное обозрение. 2001. № 48; Vidhyanathan S. Copyrights and Copywrongs. New York: New York University Press, 2003. P. 102; ТоддД. Цифровое пиратство. С. 23; Бентли Л., Шерман Б. Право интеллектуальной собственности: Авторское право / Пер. с англ. В.Л. Вольфсона. СПб.: Юридический центр Пресс, 2004. С. 71, сн. 28. 2 Иванов В.Л. Повести древних лет: Хроники IX века в четырех книгах, одиннадцати частях. Л.: Лениздат, 1985. С. 336. 3 Архипов Ю. Предисловие // Гете И.В. фон. Страдания юного Вертера: Роман; Фауст: Трагедия. С. 5.
  • [2] Увлекаясь стереотипами, мы рискуем оскорбить первобытного творца, о котором упоминали в предыдущем параграфе, и допустить противоречие со своими ранее изложенными доводами. 2 Гораций. Послания, I, I, 50—79 (пер. М. Дмитриева). Цит. по: Гораций Квинт Флакк. Собр. соч. (СПб., 1993). 3 Овидий. Наука любви, II, 277—278. 4 Ювенал. Сатиры, 1, 48. Цит. по: Ювенал. Сатиры / Пер. Д.С. Недовича, Ф.А. Петровского; Вступ, ст. А.И. Белецкого. М.; Л.: Academia, 1937. 5 Соловьев С.М. Чтения и рассказы по истории России. М.: Правда, 1989. С. 30. 6 У А.Я. Розенбаума есть и такие замечательные строки: «На войне считают год за три, / А мои проходят год за пять, / Если не везет — то год за семь, / А если повезет —
  • [3] то год за десять» (Розенбаум А.Я. Нету времени // Он же. Белая птица удачи: Сб. стихотворений. М.: Триэн: Эксмо-Пресс, 2000. С. 293). 2 Развернутое обоснование см.: Алексеев С.С. Теория права. С. 51—60, особенно С. 58—60. В популярном изложении см.: Алексеев С. С. О любви. Повести для юношества. Сказки и быль. Екатеринбург: Уральский рабочий, 2004. 3 См.: Покровский И.А. Абстрактный и конкретный человек перед лицом гражданского права // Вестник гражданского права. 1913. № 4; Гонгало Б.М. Есть только одна отрасль права... С. 5—12. 4 «Высшим идеалом права является гармоничное сочетание интересов личности и всего государственного целого» (Хвостов В.М. История римского права: Пособия к лекциям проф. Московск. ун-та В.М. Хвостова. 5-е изд., испр. и доп. М.: Тип. тов-ва И.Д. Сытина, 1910. С. 2). Древние еще говорили: «Свобода дороже любви». Здесь, однако, мы играем словами.
  • [4] Тас., His., I, 15. См. для сравнения: Тас., His., I, 22; 1,72; I, 90. 2 Наполеон, завидев И.В. фон Гете, воскликнул: «Вот человек!» 3 См., напр.: Морозова И. Слагая слоганы. 2-е изд., испр. М.: РИП-холдинг, 2005. 4 Plin., Ер., VII, 9, 10-12.
  • [5] Фолсом Р.Х., Гордон М.У., Спаногл Дж.А. Международные сделки. С. 197. 2 См. ссылки на иностранную и наднациональную правоприменительную практику: Салъвиа М. де Европейская конвенция по правам человека. СПб.: Юридический центр Пресс, 2004. С. 232-237, 244-250. 3 При обзоре местной периодики нам попалось такое интересное сообщение: «Решением специализированного межрайонного административного суда <города> Алматы апрельский номер журнала «Аныз адам», посвященный Гитлеру, будет (курсив наш. —Д.Б.) конфискован, сообщил пресс-секретарь городского суда Алматы Куандык Ешимет» (Central Asia Monitor. 2014. № 29 (501). (1—7 авг.). С. 2).
  • [6] Новицкая ТЕ. Гражданский кодекс РСФСР 1922 года. М.: Зерцало-М, 2012. С. 1; Cicero, Nat., II, XLVII, 120. 2 Кони А.Ф. Нравственные начала в уголовном процессе. С. 93. 3 Picot G. La reforme judiciaire en France. P. 226. Цит. по: Васьковскии E.B. Указ. соч. С. 181, сн. 2. 4 Жоль K.K. Философия и социология права: Учеб, пособие для вузов. 2-е изд., испр. и доп. М.: Юнити-Дана, 2005. С. XI.
  • [7] Книжное обозрение // Ровесник. 2011. № 5 (587). С. 3. Аполлодор Афинский возмущался в своем «Собрании сочинений»: «Если бы из книгХрисиппа изъять все, что он повыписал из других, у него остались бы одни пустые страницы!» (Diogen, VII, 181). 2 См., напр.: Братусь Д. В. Идеи в сфере исключительного права: от понятия к оборотоспособности и правовой охране // Проблемы использования объектов авторских и смежных прав в арт-сфере. С. 76—92. 3 См.: Грамши А. О литературе и искусстве. М., 1967. С. 30. 4 Цит. по: http://ru.wikipedia.org/wiki/Pussy_Riot См. также: Ситдикова Р.И. Обеспечение частных, общественных и публичных интересов авторским правом. С. 52—53.
  • [8] «Отправной точкой всякого последовательного изучения любого вопроса должно быть определение, дабы можно было понять, о чем именно рассуждают» (Cicero, Off., I, II, 7). 2 Фет А.А. Вечерние огни. М.: Наука, 1971. С. 75. 3 См. заметку об экспертной деятельности профессора Уральского госуниверсите-та Г. Зайцева: Чебыкин Д. Глаза бы не глядели на это порно! // Комсомольская правда. 2000. 16 дек. (№231). С. 10. 4 См.: Латкин А. Тело как улика// Известия. 2001. 1 февр. (№ 17). С. 9; Он же. Соблазнительные формы. Виртуальное пространство становится объемным // Известия. 2000. 23 нояб. (№221). С. 10. 5 Узакова М. Голая королева// Новое поколение. 2000. № 43 (127). С. 10. 6 Молибога Ю. Соблазны Зазеркалья. Политкапустник на Ren-TV// Известия. 2001. 13 янв. (№ 4). С. 9.
  • [9] Радзина Э. Существует очень тонкая грань между правильной подачей сексуальной информации и совращением ребенка // Мегаполис Life. 2014. 15 дек. (№ 47). С. 7. 2 Ситдикова Р.И. Указ. соч. С. 53. 3 О.А. Красавчиков удачно именовал подобное введение «социально-политической преамбулой» (Красавчиков О.А. Охрана интересов личности и Свод законов Советского государства // Категории науки гражданского права: Избранные труды: В 2 т. Т. 1. М.: Статут, 2005. С. 113).
  • [10] Серебровский В. И. Указ. соч. 31. 2 Там же. С. 32. См. также: Мартынов Б.С. Права авторства в СССР // Ученые труды ВИЮН. Вып. IX. М., 1947. С. 136; Ваксберг М.А. Некоторые вопросы советского авторского права // Советское государство и право. 1954. № 8. С. 42; Гордон М.В. Советское авторское право. М.: Госюриздат, 1955. С. 57—59. 3 См.: Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. Т. 1. С. 503; Т. 4. С. 394—395; Толковый словарь русского языка: В 3 т. Т. 1 / По ред. Д.Н. Ушакова. С. 330; Т. 3. С. 370; Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. С. 183, 791; Александрова З.Е. Словарь синонимов русского языка. С. 132, 534; Фас-мер М.Р. Этимологический словарь русского языка: В 4 т. Т. 1 / Пер. с нем. и доп. О.Н. Трубачева. 4-е изд., стер. М.: ACT; Астрель, 2009. С. 558; Т. 4. С. 33-34. 4 Такой синоним допускали Плиний, Тацит, Леонардо да Винчи, Кант.
  • [11] Кони А.Ф. Нравственные начала в уголовном процессе. С. 93. 2 Не писаный, а естественный закон (ла/и.). 3 Кони А.Ф. Нравственные начала в уголовном процессе. С. 78. 4 Цит. по: Шершеневич ГФ. Авторское право на литературные произведения. Казань: Тип. Имп. ун-та, 1891. С. 41.
  • [12] См.: Серебровский В.И. Указ. соч. С. 32. 2 См.: Степанов С.А. О «пробелах» в праве // Цивилистические записки. Межвузовский сборник научных трудов. М.: Статут, 2001. С. 328—330.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >