Античное авторство и «авторское вознаграждение» (фрагменты хроники)

Персонификация творения — один из важнейших аспектов истории авторского права. Мы слегка затронули философские, исторические корни, но недостаточно проговорили факты юридического быта. Продолжим развитие вопроса о положении автора.

В древности указание имени автора имело несомненный практический смысл: выгодно отражалось на стоимости творческого результата, если результат действительно заслуживал одобрения, положительно влияло на «гудвилл» материального носителя и даже всего хозяйства, в котором вещь была создана, повышало ценность подвластного работника, увеличивало его шансы на освобождение просвещенным господином.

Плиний Старший описывает добрые старания знаменитейшего живописца Эллады Апеллеса, сына Пифия и приближенного Александра Великого. Апеллес «первый добился признания Протогена в Родосе»1. Как это было? Соплеменники относились к таланту Протогена с пренебрежением, «как чаще всего относятся ко всему у себя». Чтобы поднять цену на картины родосца, Апеллес «предложил продать их по пятидесяти талантов и распространил слух, что покупает их, чтобы продавать за свои. Это побудило родосцев к пониманию художника, и он продавал только тем, кто набавлял цену»[1] .

И.А. Ефремов пересказал легенду о том, как авторитетнейший древнегреческий скульптор Лисипп оценивал стоимость произведений, учитывая величие авторов: «...не дадут, наверное, столько, как за Ди-адумена... Поликлета. Всему миру известно, что за него было заплачено сто талантов в прежние времена, когда деньги были дороже», «разве можно сравнивать исключительное творение, созданное Клеофрадом, и работу хорошую, но обычную?».

«Свое» творение — это не просто прагматичная констатация свершившегося воплощения мысли, позволяющая подмечать первоначала авторского права в древности, это важный этап эволюции античных авторских отношений, пункт их превращения из фактических — природных и этических в сугубо юридические: сначала — в связанные

с вещными, или «овеществленные» (вспомним выдвинутое Марциалом обвинение Фидентина в краже, «литературную собственность» у Плиния, вещную терминологию Гая в оценке притязаний на творение, да и современное наблюдение В.Ф. Яковлева про общий методологический подход в регулировании авторских отношений и отношений собственности так или иначе обусловлено историческим контекстом1), ближе к нашему времени — в интеллектуально-правовые.

В античную эпоху, об этом мы говорили[2] , творчеством занимались в основном подвластные лица. Раб — «живая вещь», «говорящее орудие». Он с позиций той правовой системы не считается автором ни при каких обстоятельствах, несмотря на свои природные или приобретенные таланты. Идея личности, этика личности и тогда боролись за доминирующее значение, и тогда уступали базису — вне рабства экономическое развитие Эллады не мыслилось. Раз нет обладателя права, нет и созданного им объекта (в юридическом смысле), нет правоотношения. Признать «автором» не того, кто создал, а хозяина того, кто создал, — несправедливая и нелепая фикция даже с точки зрения расчетливых римлян, умевших ценить интеллектуальные достижения и выгодно запускать их в оборот, но не видевших перспектив хозяйства без рабовладения. Поэтому античные произведения не становились охраняемыми в том значении, какое очевидно современнику. «А возможно, что подобного рода тип культуры вообще нам не понятен». Для того чтобы судить или по крайней мере утверждать определенно, необходимо понять. Фундамент нашего понимания — этический подход. Он представляется универсальным как во времени, так и по предмету.

С этической точки зрения доминировал естественный аспект: автор — тот, кто сотворил; мастер, одухотворивший языковой символ, звук или вешь. В отсутствие традиционных для нашего времени легальных оснований древнее авторство культивировалось преимущественно в силу натурального порядка. Отдельные установления комментировались выше. Похожая логика исторического развития — в Византии и Западно-Римской империи.

Социум - не публичная власть, не корпорации, а та самая «общественная совесть» (А.Ф. Кони) — поощрял творца морально, подтверждал его статус, не позволял посторонним произвольно посягать на результат, рожденный в творческих муках.

Как положительные, так и отрицательные стороны противоречивого характера эллинов — гордые, свободные, решительные, трудолюбивые, бесхитростные, самодостаточные, щедрые, высоконравственные, вместе с тем раболепствующие, зависимые, властные, деспотичные, праздные, лукавые, своекорыстные, мелочные, расчетливые, искушенные1 — способствовали закреплению в индивидуальном и массовом сознании догмы авторства. Изначально она существовала в форме природного основания - повсеместно признаваемого индивидуального, творческого начала в созидательном акте. Отсюда, видимо, проистекает стремление творца не только к профессиональному росту, постоянному повышению личного мастерства, но и к признанию соплеменниками, укреплению — заодно, подспудно — авторитета и влияния школы. «Быть, а не казаться»[3] . И это тоже своего рода гарантии неприкосновенности творения. Естественное осознание авторства трансформировалось в этическую норму: интеллектуальный труд социально полезен, поэтому заслуживает одобрения, уважения и охраны. Этическое установление, превращаясь в юридическое (запрещались и карались, например, обман, оскорбление, в том числе посягательство на чужую славу), развивалось степенно, оставалось в какие-то этапы цивилизации невостребованным, неприметным. Между отмеченными историческими рамками — сугубо индивидуальным восприятием и позитивным (во всех смыслах) отражением творения пропасть времен, ломка социальных стереотипов, эволюционное преображение в тип культуры, который «нам понятен», приближение к гуманистической эпохе человечества, к Возрождению. Символичное название — Возрождение, не правда ли?

В Античности не всегда и не всякий духовный труд воспринимался положительно. Могли жестко порицаться любые акты творческой активности, кроме философских.

Сенека в «Нравственных письмах к Луцилию» негодует по поводу «свободных наук и искусств» (грамматики, геометрии, истории, поэзии, музыки и т.п.): «Однако истинно свободным может считаться

только одно занятие, делающее нас свободными, а именно возвышенное, чистое, высокое занятие философией. Все остальное ничтожно и мелко. Да и можно ли считать хорошею ту профессию, которой занимаются гнуснейшие и ничтожнейшие люди? Не учиться нам следует такому делу, а разучиваться»'. Кого Сенека подразумевает под «гнуснейшими и ничтожнейшими людьми»? Ответ нам представляется очевидным: всех тех, кто занимался творчеством, — рабов «интеллигентных» профессий, вольноотпущенников, иностранцев («варваров», по античной терминологии), сбывавших свои произведения в Риме. Можно ли доверять суждениям Сенеки? Или здесь стремление произвести впечатление, позерство? Не исключено! Причисляя себя к философам-стоикам, он долгое время фактически руководил империей (пока рос Нерон, был его воспитателем), скопил колоссальные богатства (предположительно самое крупное в империи состояние), так или иначе участвовал в убийстве матери Нерона — Агриппины Младшей, вызволившей Сенеку при императоре Клавдии из многолетней ссылки и чуть позднее подарившей ему власть — возможность наставничества над юным Нероном.

Созвучные ноты звучат в сожалении Платона: «Ведь Музы никогда не ошиблись бы настолько, чтобы... соединять размер и напев благородных людей с ритмами рабов и людей неблагородных»[4] .

Плиний пишет о «презренных греках». Это демонстративное выражение в обращении к властителю (в «Панегирике императору Траяну») свидетельствует скорее всего не о конкретном отношении (просвещенного, интеллигентного, принципиального) автора, а о настроениях, царивших в древнеримском обществе, и желании показать императору личную солидарность с римскими идеалами.

Апулей злобствует в адрес своих недоброжелателей и критиков, отстаивая личное право на свободу творчества: «Да только чтобы не отвело вам глаза бедное и бледное подлаживание, чтобы эти нищеброды в паллиях вас не обошли». В Древнем Риме паллий обычно носили приверженцы греческой культуры. В столь жесткой иронии Апулей, с одной стороны, отстаивает самобытность и авторитет римской культуры, с другой — осуждает преклонение перед иноземными веяниями в искусстве.

Авторское право пробивало себе дорогу через сонм устойчивых заблуждений, комплексов и стереотипов.

Уничижительная, если не сказать уничтожающая, критика бездарности, всемерное порицание эпигонства в условиях высочайшего уровня гражданственности и частой солидарности единомышленников — вот эффективные средства того времени в борьбе за чистое творчество. Может ли моральное порицание быть ощутимым, действенным? Да, если оно так или иначе укрепляет справедливость, восстанавливает ее. Но за что порицать в то время? Ведь весомо утверждают: авторское право — это «копирайт», результат развития книгопечатания в постантичной Европе. На этот вопрос отвечает этика авторских отношений древности.

Античный автор не желал безоглядно отказываться от своего творения. Личное авторское начало доминировало в сознании, в части запрета обмана и оскорбления закреплялось законом и поддерживалось судебной практикой, развивалось в трудах философов и правоведов. В совокупности эти социальные регуляторы побуждали к адекватному поведению в авторских отношениях.

Тиберий Клавдий Донат сообщает интересный эпизод из жизни Вергилия1. Знаменитейший поэт написал на воротах дворца императора Августа лестное двустишие, но не оставил своей подписи. Посредственный поэт Батил выдал себя за автора этих строк и был щедро награжден. Изобличая плагиат, Вергилий дописал: «Hos ego versiculos feci, tulit alter honores» («Эти стихи написал я, а почет снискал другой») и добавил: «Sic vos non vobis» («Так вы не для себя...»). Ни Батил, ни другие авторы не смогли дополнить запись по смыслу. Это сделал Вергилий в четырех вариантах: «Эти стихи написал я, а почет снискал другой: / Так вы не для себя вьете гнезда, птицы, / Так вы не для себя приносите шерсть, овцы, / Так вы не для себя мед собираете, пчелы, / Так вы не для себя плуг тащите, волы»[5] . Средневековый биограф и позднейшие толкователи ничего не сообщают о последствиях разоблачения плагиата. Старания Вергилия свидетельствуют о причиненной ему обиде и им же восстановленной справедливости. Другое упоминание о Батиле история не сохранила. Правда, Плутарх жестко критикует «женоподобного флейтиста» Батлла, жившего примерно

в IV—V вв. до н.э. Один из фрагментов критики1, в котором переводчик Плутарха явно подбирает слова, мы не решимся повторить даже вслед за переводчиком. Апулей тонко иронизирует над неким Бацилл ом (VI в. до н.э.), описывая его статую такими словами: «Юноша восхитительной красоты... Стоит он впрямь как кифаред»[6] . В той же ироничной манере Лукиан высказывается про Батллла-флейтиста.

«Чем более развит страх перед общественным мнением, тем лучше обеспечено общество в условиях своего существования, и наоборот». «Необходимость общественного мнения тем значительнее, чем менее развито право. Пока нормы поведения остаются нравственными, не переходят в юридические, общественное мнение берет на себя охрану их неприкосновенности. По мере наделения нравственных норм юридическою санкциею роль общественного мнения в отношениях, ими определяемых, слабеет и оно начинает оказывать меньшее давление в этих случаях».

Овидий выступает обличителем в письме «Завистнику»: «Злобный завистник, зачем ты терзаешь изгнанничьи песни? / Даже и смерть не страшна для вдохновенных певцов, / Тихая слава — и та за могилой становится громче, / А обо мне и живом не промолчала она». Овидий — изгнанник. Его обращение не было услышано ни согражданами, ни властью.

Выступление автора и сочувствующих ему — сторонников среди коллег, учеников и последователей в роли обличителей, «судей» позволяет предположить прежде всего нравственное воздействие на нарушителя. Воздействие, поддержанное публикой с учетом популярности обличителя, весомости его слова в народе и у «власть предержащих». Нравственный упрек «легитимизировался» в правовую санкцию. Высокий личный авторитет и соответствующий статус автора — государственный или общественный — способствовал широкому и действенному воздействию на нарушителя, как бы гарантировал справедливость, создавал надежную основу для обращения с официальным прошением о защите (actio iniuriarum aestimatoria, actio doli, actio furti и т.д.).

Правила профессиональной оценки (самооценки) творчества позволяли во всеуслышание заявлять о плагиате1 даже при незначительном заимствовании. По сути любое знаковое дело сообразно хронологии развития римского права могло быть доведено до публичного разбирательства и при доказанности повлечь наказание за нарушение. Хотя порой всякая ответственность исключалась даже за дословное повторение чужого произведения.

Сам Овидий «почти дословно повторил... в заключении своих «Метаморфоз»» знаменитые стихи Горация про «памятник вечнее меди»[7] .

Ни в малой степени не сомневаясь в уникальных творческих способностях Цицерона («сочинял за одну ночь до 500 стихов»), Плутарх без каких-либо упреков раскрывает такие литературные планы знаменитого оратора: «Он задумал написать всю отечественную историю, со включением в нее многого из истории Греции и с добавлением цельных греческих рассказов и мифов». Вероятно, в упоминании о греческих рассказах и мифах подразумеваются общие места (топосы), взятые из классической (античной) литературы.

Древнегреческие авторы подражали своим предшественникам и учителям, повсеместно и едва ли не в обязательном порядке включали в свои произведения общеизвестные мифы, легенды, предания.

Светоний рассказывает о набравшем популярность во П в. до н.э. движении подражателей: «Подражание состояло в том, что хорошие, но еще мало известные стихи, написанные или умершими друзьями, или еще кем-нибудь, тщательно обрабатывались и в результате чтений и толкований становились известными всем; так Гай Октавий Лампадной разделил на семь книг «Пуническую войну» Невия, написанную в одном свитке без перерыва; так впоследствии Квинт Варгунтей обработал «Анналы» Энния и по определенным дням читал их публично, при большом стечении народа; так обработали Лелий Архелай и Веттий Филоком сатиры своего друга Луцилия...». Давайте обратимся к нюансам — этическим, филологическим, юридическим, если угодно, психологическим:

во-первых, подражатели у Светония выступают в роли эпигонов' — последователей, повторяющих и популяризирующих («становились известными всем» — основная цель!) чужие идеи и художественные формы, «оригинальность» здесь проявляется только в технической корректуре («разделил на семь книг», «обработал», «обработали»). «Ибо со смертью людей не погибают также и мысли их, но они, быть может, нуждаются только в освещении со стороны их представителя»[8] ;

во-вторых, М.Л. Гаспаров, составивший глубокие и интересные примечания к трудам Светония, справедливо предупреждает: ««Заимствование» понималось в древности очень широко: так, IV книга «Энеиды» (Вергилия. — Д.Б.) целиком считалась заимствованием у Аполлония Родосского только потому, что описание любовной страсти Дидоны напоминало описание страсти Медеи в «Аргонавтике» Аполлония». Пристальный общественный контроль за разнообразными проявлениями интеллектуального мастерства, профессиональная оценка, исходящая от «коллег по цеху», — это ли не высшая мера стимулирования честного творчества;

в-третьих, Светоний всячески подчеркивает духовную близость, дружеские отношения между автором и его последователями: «написанные... умершими друзьями», «сатиры своего друга». Дружба в данном случае — обстоятельство, имеющее первостепенное значение для продолжения авторского наследия. В формуле «написанные... еще кем-нибудь» выражено элементарное нежелание Светония уклоняться от основного сюжета и вникать в неизвестные ему хитросплетения психологических связей. В другом эпизоде Светоний опять же обращает внимание на дружбу единомышленников: Луций Атей Филолог «находился в лучших отношениях с Гаем Саллюстием и, после его смерти, с Азинием Поллионом: когда они приступали к сочинению истории, он составил для одного краткое изложение событий римской

истории, из которых тот отбирал что хотел, а для другого — руководство, как правильно писать»1;

в-четвертых, неизвестная прежде «Пуническая война» Невия, несмотря на ее переработку Гаем Октавием, так и остается «Пунической войной» Невия. Только теперь — после разделения на семь книг и эффектного представления искушенной публике она становится широко известна. Даже после обработки Квинтом Варгунтеем «Анналы» Энния не теряют своего автора, не попадают в абсолютную власть завладевшего ими продолжателя дела Энния;

в-пятых, Светоний сам разделяет последователей и плагиаторов (мы используем этот термин так, как будто в том же значении он употреблялся и в древности). Уже в следующем фрагменте[9] он без какого-либо сожаления, весьма холодно и даже строго, в назидательном тоне повествует об одном из бесчестных заимствований («Сервий обманом присвоил еще не изданную книгу своего тестя...») и жалкой доле, постигшей плагиатора как бы в дополнение («заболев подагрой и не будучи в силах терпеть боль, он обмазал себе ноги ядовитым зельем, и они у него отнялись, так что он еще мог жить, меж тем как эта часть его тела была уже мертва») к основному заслуженному наказанию («гонимый стыдом и презрением удалился из Рима»).

Фотий в «Мириобиблионе» («Библиотеке») сообщает о «почти дословном» воспроизведении Лукианом из Самосаты в сочинении «Лукий, или Осел» первых двух книг «Метаморфоз» Лукия из Патр, не обнаруживая в этом, однако, ничего предосудительного: «Он убрал из большого сочинения Лукия из Патр все то, что ему было не нужно, а остальное объединил в одну книгу, сохранив те же слова и обороты». Церковный иерарх так характеризует личность и творчество Лукиана: «Выставляя мысли других в шутовском и не

лепом виде, то, что думает он сам, он не высказывает», «сам он принадлежал к тем, у кого нет определенных суждений», «однако язык у него превосходен, он пользуется словами красочными, меткими, выразительными; в мастерстве сочетать строгий порядок и ясность мысли с внешним блеском и соразмерностью соперников у него нет. Связность слов достигает у него такого совершенства, что при чтении они воспринимаются не как слова, а словно какая-то сладостная музыка, которая, независимо от содержания песни, вливается в уши слушающих. Одним словом, повторяю, великолепен слог у него, хотя и не подходит для его сюжетов, которые он сам предназначил для смеха и шуток»1.

Допускаем, авторско-правовой «конфликт», проистекающий из ситуации, приведенной Фотием, не возник, не получил своего развития в комментариях потомков по причине оспаривания подлинности самого Лукия Патрского[10] , якобы он — плод воображения Фотия. Мы не можем согласиться с критикой этого мнения Отца Церкви и исторической достоверности воспроизводимых им сведений. Фотий — энциклопедист, всесторонне образованная личность, гуманист. Сомневаться в этой общепризнанной оценке у нас нет ни желания, ни оснований. Кроме того, во времени он находится значительно ближе к античным авторам. Полагаем, «фантазия» появляется с легкой руки современных толкователей («взмахнула Василиса Прекрасная правой рукой — появилось озеро, взмахнула левой — лебеди по озеру плывут»). Само предположение цивилистической проблемы позволяет нам глубже вникнуть в природу отношения. Исходим из существа вопроса.

По меткому наблюдению С.С. Аверинцева, сила «гениев высокой классики... не в последнюю очередь определяется именно тем, сколь много чужого они умеют сделать своим, иначе говоря, тем, в какой

мере их личное творчество перерастает в надличный синтез до конца созревшей и пришедшей к себе многовековой традиции»1.

Е.В. Свиясов, красочно характеризуя творчество Сафо, вскрывает плагиат в произведениях ее подражателей. По мнению исследователя, плагиат этот подмечался читателями «любой эпохи»: «Естественно, что любой автор, сознательно или неосознанно выбравший для своей поэзии подобную тональность, какой бы обертон не стремился придать своему произведению, становился в глазах читателей любой эпохи бесспорным эпигоном Сафо, если не плагиатором ее творчества»[11] . Далее следует конкретный пример: «Не случайно римский поэт Катулл (87 или 84 — ок. 54 гг. до н.э.), автор большого числа любовных стихотворений, так и не решился подражать музе Сафо, а просто-напросто перевел оду Сафо, впрочем, весьма вольно».

Попытаемся вновь предугадать юридическую логику защиты творчества в Древнем мире. Идея давности (признания произведения неохраняемым, ставшим общественным достоянием вследствие истечения определенного или разумно-продолжительного срока с даты выхода в свет) необязательно должна считаться достижением нашего авторского права или права вообще. Это логичная и справедливая идея в целом. Вспомним обязательное условие иска об оскорблении (actio iniuriarum), одним из частных случаев которого являлось «покушение на чужую славу»: «Иск об оскорблении... уничтожается, если (оскорбление) оставлено без внимания», «если кто-либо пренебрежет оскорблением, то есть не примет его близко к сердцу сразу же, как оно будет нанесено, то потом не сможет, передумав, вернуться к уже прощенному оскорблению». Правило о защите права по инициативе правообладателя — тоже широко известный в Античности принцип. Потерпевший должен был обосновать причиненный ему вред, доказать противоправность действий ответчика.

Если, например, к моменту акме (творческого расцвета) Катулла ни Сафо, чьи отдельные стихи он перевел с эолийского наречия греческого языка на латинский и выдал за свои, ни ее наследников уже не было в живых (разница между периодами жизни Сафо и Катулла составляет порядка пяти веков), то некому было ставить

вопрос о возбуждении преследования. Только моральное осуждение со стороны «коллег по цеху» и остальной просвещенной части римского общества.

В наше время повторение литературного и любого иного творческого результата под именем нового, другого «автора», банальное искажение исходного творения, т.е. посягательство на его неприкосновенность, не допускается — это понятно. Однако даже владелец правомерно изготовленной копии, намеревающийся ее продать, сталкивается с ощутимыми препятствиями, опирающимися на закон и авторитетную судебную доктрину'. «Некоторым артистам и компаниям не нравится такая практика, поскольку они не получают денег за перепродажу и думают, что это вредит продажам нового материала»[12] . Можно сделать ряд характерных ссылок на суждения американских и западноевропейских коллег, звучащие в унисон с абсолютной идеей о доходах по авторскому праву, содержащие подробный подсчет сумм и источников ожидаемой выгоды.

По логике сегодня речь может идти о невероятном росте коммерческих аппетитов, маниакальном стремлении к расширению рынка, увеличению добавленной стоимости, постоянному деловому успеху. Доходность любого предприятия в нынешнем авторском праве — «священная корова». Отсюда — закономерное ужесточение его роли, перевод с этических оснований на «чисто» практические (экономические), перерождение. Думается, даже те, кто искренне пишет про неприменимость традиционных авторско-правовых конструкций для охраны интеллектуальных прав в электронном (цифровом) пространстве, добросовестно заблуждаются, уводят полемику в сторону от искомого решения, «льют воду на мельницу» матерых коммерсантов и политиков.

Античная и постантичная оценка творения не зациклена на «продуктовой корзине», а исходят из духовной природы. (Обратите внимание на процитированные выше свободные, незакомплексованные суждения Фотия!) Этический подход не связан с капиталом, не затравлен постоянным анализом юридических рисков и часто надрывным стремлением к их минимизации, значит, более демократичен, если,

конечно, разделять понятия «демократия» и «капитал», что в наши дни — особенный пассаж, ведь, как свидетельствует новейшая история, за интересами «демократии» всегда и прежде всего видны интересы капитала.

Цитируя Светония, мы в этом эссе не раз обращались к бесчестному поступку Сервия Клодия, присвоившего литературный труд грамматика Луция Элия, и последовавшему за это наказанию — изгнанию1.

Явная симпатия, испытываемая Светонием к Севию Никанору, который «первый достиг славы и уважения своим преподаванием»[13] не позволяет историку обрушиться на Севия с критикой за некий аморальный проступок, не исключено, за плагиат. Поэтому Светоний старательно перечисляет заслуги героя своего сюжета, но замалчивает обстоятельства бесчестия: «Некоторые передают, что из-за какого-то бесчестия он [Севий Никанор] удалился в Сардинию и там кончил свои дни». Кто эти «некоторые» и вследствие какого «бесчестия» Севий покидает свой очаг, историк предпочитает не говорить. Знает ли Светоний подробности? В этом не приходится сомневаться. Во-первых, как минимум представляется странным детальное описание других сюжетов. Во-вторых, просвещенный историк, прекрасно владеющий предметом и техникой письма, не стал бы без оговорок приближаться к неизвестному ему вопросу, уклоняясь в итоге от обсуждения поднятой темы. Это же нелогично! Нам остается только предполагать, исходя из общей линии повествования, из рассмотренных выше и последующих сюжетов, наказание за нарушение, связанное с авторским правом (эпизод с Севием приводится среди тех же нарушений, бесчестие и ссылка — устойчивая античная санкция за их совершение). В данном случае Светоний демонстрирует избирательный подход, исключение из своего общего правила. Он как бы извиняется за Севия.

Не стесняясь в выражениях, далее Светоний повторяет ругательства и оскорбления, изливаемые Ленеем в адрес Гая Саллюстия Криспа. Цитирует среди прочих следующий упрек: «невежественный похититель выражений Катона и древних».

В деталях, открыто сопереживая, Светоний описывает латентную («сам содействовал», «защищался нерешительно») борьбу Теренция с соплеменниками за признание его авторства.

Последовательно рассказывает историк и о том, как защищался от своих хулителей Вергилий. Величайшего поэта Древнего Рима обвиняли больше и основательнее всех остальных талантливых сочинителей вместе взятых: «Геренний собрал его погрешности, Переллий Фавст - его заимствования; «Подобия» Квинта Октавия Авита в целых восьми книгах также содержат заимствованные Вергилием стихи с указанием их происхождения»1. Вергилий главным образом отзывался на обвинения в подражании Гомеру: «Почему они сами не попробуют совершить такое воровство? Тогда они поймут, что легче у Геркулеса похитить палицу, чем у Гомера стих»[14] . Остается только подметить, история сохранила упоминания о критиках Вергилия благодаря его несравненному поэтическому таланту.

Истинные творческие способности Еврипида («философа сцены») ставятся под сомнение Диогеном Лаэртским, процитировавшим ряд острых высказываний эллинских мыслителей (Мнесилоха, Кал-лия, Аристофана), которые «думали, что [Сократ] помогает писать Еврипиду»: ««Фригийцы» — имя драме Еврипидовой, / Сократовыми фигами откормленной». И далее: «Гвоздем Сократа Еврипид сколоченный» (Мнесилох); «Скажи, с какой ты стати так заважничал? / Причина есть; Сократ — ее название» (Каллий); «Для Еврипида пишет он трагедии, / В которых столько болтовни и мудрости» (Аристофан). Быть может, поэтому Еврипиду так долго не удавалось удостоиться у себя на родине почетной награды за свои труды?

«Если бы одновременно смотрели на композицию, переходы и фигуры речи! Хорошо придумать, великолепно рассказать могут порой и невежды, но удачно расположить, использовать разные фигуры могут только люди образованные». «Живое развитие действия, хорошо подготовленные узнавания, соответствующие положениям характеры, пригодные к жизни сентенции, остроты в лад комедийному сокку, а трогательные места чуть ли не котурну под стать». «Красота сочетания, разнообразное убранство речей, чередование стилей, новоречие, поэтический строй речи».

Столь меткими описаниями Плиний Младший, Апулей и Михаил Пселл (главным образом Плиний — целенаправленно, близко к юридическому значению) не только обрисовывают существо нынешней «литературной собственности» (охраняется не содержание, а форма), но по принципу справедливости, будучи знатоками не только права, но и истории, риторики, теории литературы, как бы выстраивают защиту от необоснованных обвинений в посягательстве на чужую славу. В римском гражданском процессе подобное опровержение могло быть облечено в процессуальную форму возражения против обвинения в клевете (exceptio veritatis).

Теперь «поговорим о преемственности авторов»1, в частности об устойчивой древнеримской традиции присваивать юридическому акту и даже иску имя разработчика, инициатора, идейного вдохновителя. Такова своеобразная форма жизни генеральных, на наш взгляд, личных неимущественных прав — права авторства и права на имя. Рассуждать больше, чем на «пару слов», вряд ли имеет смысл - Г.И. Тираспольский впервые в истории отечественной лексикографии проделал в этом направлении грандиозную работу[15] . В его словаре-справочнике представлены сотни «персонифицированных» нормативных актов древности. Важно обратить внимание на эти иллюстрации с точки зрения авторского права.

«Prudentes давали свои имена новым правовым средствам, создание которых было ответом на нестандартные ситуации юридической практики. Так появились cautio Muciana, stipulatio Aquiliana (Gai, 3, 170), postumi Aquiliani (D. 28, 2, 29 рг.). Известны нововведения Сервия (Cic., De leg., 1, 5, 17) и Требация (Cic., Ad fam., 7, 6; Ad Q. Fratrem, 2, 14, 3)» .

Традиция и вытекающая из этических начал логика, по которой имя авторитетного мыслителя обеспечивает если не всеобщее признание, то наверняка уважение к его взглядам, подтверждаются как собственно техникой Дигест (правило обычно предваряется именем цитируемого правоведа), так и эпохальной декларацией: «Мы приступили к общему и полнейшему исправлению права, чтобы... включить в одну книгу многочисленные разрозненные тома авторов»' (курсив наш.

Следующий существенный момент — цена вопроса, или авторское вознаграждение. Если литература либо, скажем, актерское ремесло,

прикладное творчество являлись главной, часто единственной продуктивной деятельностью автора, не только способом выражения взгляда на жизнь, но и средством к жизни, они должны были, по логике, приносить какой-то доход, в определенной мере обеспечивать творца. Критика возможностей древних распоряжаться своим талантом, зарабатывать им на существование (Г.М. Север, Лайн1) очень аморфна, не выдерживает экзамена повседневности. Слабые коммерческие способности у поэта, художника, скульптора, его часто закрепощенное, несвободное в юридическом или экономическом отношении состояние — вполне вероятные препятствия. Но сам по себе нравственный, формальный, сакральный (nefas) запрет на распоряжение интеллектуальными достижениями, якобы существовавший в античном мире, — фантазия современных интерпретаторов.

Любопытна этимология слова «цена». Историческое толкование[16] подтверждает прямую связь нашего современного слова с латинским сепа. Последнее в исходном и главном значении переводится как «обед». Транслитерация на русский — «цена», транскрипция — [tsena]. Такое сродство кажется странным. Ведь по-латински «цена» — pretium, кроме того: деньги, вознаграждение, плата, денежная стоимость вещи по договору купли-продажи и т.п? В чем же связь? Каким образом роднятся между собой латинское и праславянское (словенское, словацкое, польское, чешское) «сепа» и русское «цена»? Объяснение получается интригующим.

Плиний Младший с иронией и возмущением описывает получивший распространение в Древнем Риме обычай подкупа «благожелательных» слушателей (Laudiceni, или «хвалителей»), набираемых для рецитаций — публичных выступлений чтецов и поэтов. Посетителям, а ими, как правило, являлись клиенты чтеца и другие зависимые от него лица, в специальных корзинках (спортулах) выдавалась сепа — бесплатная порция еды. В благодарность за полученный обед посетитель по знаку слуги начинал восхвалять патрона-исполнителя. Чем богаче исполнитель, тем солиднее предлагаемая им сепа. Народ,

падкий на подарки и подачки, старался попасть на рецитации состоятельных граждан. Плиний жестко критикует подобный упадок нравов: «Слушатели под стать актерам: наняты и куплены. Они сговариваются с «подрядчиком»; посередине базилики спортулы раздаются так же открыто, как в триклинии, и за такую же цену из одного суда переходят в другой. Не без остроумия этих людей называют ХофомХгїд; дано им и латинское имя «Laudiceni». Гнусный обычай, заклейменный обоими языками, с каждым днем входит в силу»1.

С язвительной критикой в адрес бесталанного чтеца выступает Марциал: «Не обольщайся, что громко кричат тебе римляне «браво»: / Вовсе, Помпоний, не ты - красноречив твой обед»[17] .

Там, где нет места пороку, изысканное застолье вполне гармонично сочетается у Плиния с высоким творчеством («обещаешь быть к обеду и не приходишь!.. Ты услышал бы или сцену из комедии, или чтение, или игру на лире, а пожалуй, и все это — вот какой у меня размах!») и литературной традицией («вкусная еда приправлена литературой»).

Таким образом, можно уверенно предположить, что базовый («базисный») термин «цена» произошел из сферы, примыкающей к творчеству, а вовсе не к вещному праву и не к гражданскому обороту. На худой конец — к кухонному делу, поварскому ремеслу, но не к собственности и обязательствам! С другой стороны, еда и деньги, аппетит и капитал -близкие понятия.

Значимость понятия «цена» в отношениях присвоения и оборота, конечно, очевидна. Однако подобная роль с точки зрения истории является второстепенной. Классические подотрасли — вещное и обязательственное право позаимствовали рассмотренный термин у авторского права Древнего Рима. Позаимствовали и теперь свободно распоряжаются им как «всегда своим».

Характеристика жизни и деятельности Еврипида сопровождается изложением удивительных (для современного читателя) афинских обычаев: «Для того чтобы поставить очередную трилогию... нужно было сначала представить ее на рассмотрение архонта-эпонима, который сам или с помощниками выбирал трагедии для праздника

и выплачивал авторам вознаграждение (курсив наш. — Д.Б.) из государственной казны»1.

Антисфсн за публичное прочтение своего «Большого Миростроя», по разным свидетельствам, получил в награду то ли сто, то ли пятьсот талантов[18] . Невероятное, сказочное по своим масштабам богатство, особенно «в прежние времена, когда деньги были дороже».

Про авторские гонорары повествует Светоний. В жизнеописании Веспасиана говорится о том, что, несмотря на собственную скупость и скудость государственной и императорской казны, этот властитель «первый стал выплачивать жалованье из казны по сто тысяч в год» латинским и греческим риторам, «выдающихся поэтов и художников, как, например, восстановителя Колосса и Венеры Косской, он наградил большими подарками». «Трагическому актеру Апелларию он дал в награду четыреста тысяч сестерциев, кифаредам Терпну и Диодору — по двести тысяч, другим — по сотне тысяч, самое меньшее — по сорок тысяч, не говоря о множестве золотых венков». Речь не идет о случайном вознаграждении, тем более о подачке. Выплаты имели системный характер, стимулировали творческую активность. Талантливый творец мог уверенно рассчитывать на вознаграждение. В отношениях с государственным бюджетом ставка и сейчас, как правило, определяется публичным актом.

Ранее, напомним, был процитирован сюжет о регулярных выплатах Лисиппу, взятый у Плиния Старшего. Подобных иллюстраций у Плиния очень много — пришлось бы пересказать всю «Естественную историю». Это вряд ли необходимо. Важно подчеркнуть факты и обратить внимание на тенденции в разрезе эпох.

Авторские права признавались в Античности на бытовом уровне в силу этических норм и в отдельных случаях отстаивались правовыми средствами. Вопрос о социально-психологическом восприятии творческого труда, массовости юридической практики и естественно-правовых истоках авторского права остается открытым. Для его решения необходимо отдельное комплексное исследование.

  • [1] Plin. Sec., Nat. His., XXXV, 36, 87. 2 Plin. Sec., Nat. His., XXXV, 36, 88. 3 Ефремов И.А. Таис Афинская. С. 385; Plin. Sec., Nat. His., XXXIV, 55. См. также: Античные мыслители об искусстве: Сборник высказываний древнегреческих философов и писателей / Под общ. ред. В.Ф. Асмуса. 2-е изд., доп. М.: Искусство, 1938. С. 3.
  • [2] Яковлев В.Ф. Гражданско-правовой метод регулирования общественных отношений. С. 63, 64. 2 См. § 3 гл. 1, § 2 гл. 2 нашей работы. 3 Лосев А.Ф. Диоген Лаэрций и его метод... С. 23.
  • [3] О психологии древних греков и италийцев в связи с географическими и другими условиями см., напр.: Боголепов Н.П. Учебник истории римского права / Под ред. и с предисл. В.А. Томсинова. М.: Зерцало, 2004. С. 2-4; Лосев А.Ф. Диоген Лаэрций и его метод... С. 23; Крашенинников П.В. Времена и право. С. 85; Рассел Б. История западной философии и ее связи с политическими и социальными условиями от Античности до наших дней. М.: Академический проект, 2000. С. 39. 2 Cicero, Off., 1, XIX, 65. См. также: Sall., Cat., LIV, 6. 3 D. 47, 10, 15, 29.
  • [4] Sen., Ер. mor., LXXXVIII, 2. 2 Plato, Leges, II, 668 d. 3 Plin., Panegyric, 13. 4 Apul., Flor., 9. 5 Мужская верхняя одежда типа накидки или плаща.
  • [5] См. о нем: Гаспаров М.Л. Вергилий - поэт будущего // Вергилий. Буколики. Геор-гики. Энеида. М.: Худ. лит., 1979. С. 5-34. 2 Цит. по: Бабичев Н.Т., Боровский Я.М. Словарь латинских крылатых слов: 2500 единиц / Под ред. Я.М. Боровского. 4-е изд., испр. и доп. М.: Русский язык, 1999. С. 593-594.
  • [6] Plut., Demosthenes, IV. 2 Apul., Flor., 15. 3 Lucian., Adv., 23. 4 Шершеневич ГФ. Утилитарное учение о нравственности // Избранное / Вступ, слово, сост. П.В. Крашенинникова. М.: Статут, 2016. С. 491. 5 Там же. С. 492. 6 Овидий Публий Назон. Скорбные элегии. Письма с Понта / Пер. М.Л. Гаспарова; Сост., прим. М.Л. Гаспарова, С.О. Ошерова; Под ред. Ф.А. Петровского. М.: Наука, 1978.С. 159.
  • [7] Нынешнее значение слова мы постоянно воспроизводим для большей ясности. 2 Гаспаров М.Л. Овидий в изгнании // Овидий Публий Назон. Скорбные элегии. Письма с Понта. С. 214—215. На наш взгляд (восприятие перевода), повторения нет. См. также: Алексеев М.П. Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг...»: проблема его изучения. Л.: Наука, 1967. 3 Pint., Cicero, XL (пер. В. Петуховой). 4 Pint., Cicero, XLI (пер. В. Петуховой). 5 Suet., Gram., 2.
  • [8] От греч. Epigonos — «рожденный после», «потомок». В древнегреческой мифологии эпигоны — сыновья легендарных семерых героев-агривян, погибших в братоубийственной войне при попытке завоевать Фивы. Дети успешно продолжили дело отцов через десять лет — Фивы пали. В иносказательном смысле эпигонство - нетворческое или запоздалое подражание (см. об этом: Ботвинник М.Н., Коган М.А., Рабинович М.Б., Селецкий Б.П. Мифологический словарь. 3-є изд., доп. М.: Просвещение, 1965. С. 224— 225,286-287). 2 Cicero., Nat., I, V, 11. 3 Светоний Гай Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей / Пер. с лат. М.Л. Гаспарова. М.: Правда, 1988. С. 459-460.
  • [9] Suet., Gram., 10. 2 См. для сравнения: Suet., Gram., 2 и 3. 3 Фотий I (ок. 820—896 гг.) — авторитетнейший византийский богослов, Константинопольский патриарх (857—867 гг., 877—886 гг.), видный общественный и политический деятель. Добился отделения византийской церкви от Рима. См. о нем: Diller A. Photius’ «Bibliotheca» in Byzantine literature // Dumbarton Oaks Papers. 1962. Vol. 16. P. 389-396. 4 Лукиан Самосатский (ок. 120—180 гг.) — древнегреческий адвокат, ритор, философ, сатирик, биограф. 5 Фотий. Мириобиблион, 129. Цит. по: Стрельникова И.П. Петроний и Апулей // Петроний Арбитр, Апулей. М.: Правда, 1991. С. 17. См. также: http://lib.pravmir.ru/library/ readbook/534; Соколова Т.М. Еще одно византийское «подражание» Лукиану //Античность и Византия: Сб. ст. / Под ред. Л.А. Фрейберг. М., 1975. С. 195-202; Памятники византийской литературы IX—XIV вв. / Отв. ред. Л.А. Фрейберг. М., 1969. С. 39—47;
  • [10] Diller A. Photius’ «Bibliotheca» in Byzantine literature // Dumbarton Oaks Papers. 1962. Vol. 16. P. 389-396. 2 Фотий. Мириобиблион, 128. 3 В историчности его персоны сомневались также К. Дильтей (см.: Ахунова О.Л. Роман Апулея «Метаморфозы, или Золотой осёл»: история и генезис сюжета: Автореф. дис.... д-ра филол. наук. М.: РГГУ, 2013. С. 6) и О.М. Фрейденберг (Фрейденберг О.М. Въезд в Иерусалим на осле (из евангельской мифологии) // Миф и литература древности / Отв. ред. Е.М. Мелетинский. 2-е изд., испр. и доп. М.: РАН, 1998. С. 648, 663; см. также: http://www.krotov.info/libr_min/21_f/fre/ydenberg.htm). Иное мнение см.: Ковалева И., Левинская О. Параллельные жизнеописания на фоне Империи // Апулей. Апология, или О магии. Метаморфозы, или Золотой осёл. Флориды. О божестве Сократа: Пер. с лат.; Лукиан. Диалоги. Недиалогические жанры: Пер. с греч. С. 5—17.
  • [11] Аверинцев С.С. Две тысячи лет с Вергилием. С. 20. 2 Свиясов Е.В. Сафо и русская любовная поэзия XV111 — начала XX веков. СПб., 2003. С. 16. 3 Там же. 4 D. 47, 10, 11, 1. 5 D. 47, 10, 7 рг„ 4; 47, 10, 11, 1; 47, 10, 13, 2.
  • [12] См., напр.: Eric Eldred v. John Ascroft, 537 U.S., 186 (2003). 2 ПассманД. Все о музыкальном бизнесе / Пер. с англ. А. Орлова. М.: Альпина Бизнес Букс, 2009. С. 289. 3 См.: Оуэн Л. Приобретение и продажа авторских прав на литературные произведения/Пер. с англ. Л. И. Кравцовой. М.: Аспект Пресс, 2000. С. 7,9,28,31 илр.,ЛуцкерА.П. Авторское право в цифровых технологиях и СМИ / Пер. с англ. В.Г. Иоффе. М.: Кудиц-Образ, 2005. С. 5—6 и др.; ТоддД. Цифровое пиратство. С. 18—19, 55, 196 и др.
  • [13] Suet., Gram., 3. 2 Suet., Gram., 5. 3 Ibidem. 4 Suet., Gram., 15. 5 Suet., Terent., 3—5.
  • [14] Suet., Vergil., 44-45. 2 Suet., Vergil., 46. 3 Еврипид. Трагедии I Пер. с древнегреч. И. Анненского, С. Алта. Т. I. М.: Искусство, 1980. 4 Diogen, II, 18. 5 Plin., Ер., Ill, 13, 3. 6 Apul., Flor., 16. 7 Пселл Михаил. Хронография. С. 190.
  • [15] D. 1,2,2, 13. 2 Тираспольский Г.И. Римский законы (предюстинианская эпоха): Словарь-справочник. М.: Флинта; Наука, 2010. 3 См.: Дождев Д.В. Римское частное право. С. 93. 4 Дигесты Юстиниана: Пер. с лат.: В 8 т. Т. I. С. 27 (Const. Deo, 2).
  • [16] См. § 3 гл. 1 нашей работы. 2 См.: Фасмер М.Р. Этимологический словарь русского языка: В 4 т. Т. 4/ Пер. с нем. и доп. О.Н. Трубачева. 4-е изд., стер. М.: ACT; Астрель, 2009. С. 298; Шанский Н.М., Боброва ТА. Школьный этимологический словарь русского языка. Происхождение слов. 4-е изд., стер. М.: Дрофа, 2001. С. 356. 3 См.: Барпюшек М. Указ. соч. С. 258; Малинин А.М. Латинско-русский словарь. М.: Гос. издат. иностр, и нац. словарей, 1961. С. 543-544. 4 Лат. Laudiceni от laudo — «хвалю» и сепа — «обед».
  • [17] Plin., Ер., I, 15, 1-2. 2 Mart., Ер., VI, 48 (пер. Ф. Петровского). Цит. по: Марциал Марк Валерий. Эпиграммы / Пер. с лат. Ф. Петровского. М.: Худ. лит., 1968. С. 178. См. для сравнения: Письма Плиния Младшего. С. 301, прим. 7 (автор прим. — М.Е. Сергеенко). 3 Plin., Ер., 1,14,4-6. 4 Plin., Ер., III, 1,9.
  • [18] Гончарова ТВ. Указ. соч. С. 69. 2 Diogen, IX, 39-40. 3 Фраза, приписываемая И.А. Ефремовым древнегреческому скульптору Лисиппу (Ефремов И.А. Таис Афинская. С. 385). 4 Suet., Vespasianus, 18. 5 Suet., Vespasianus, 19. 6 Plin. Sec., Nat. His., XVI, 17, 37. 7 О денежных выплатах и натуральных выдачах, «которые в большом количестве производила византийская казна», см.: Пселл Михаил. Хронография. С. 190, 299.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >