ФАКТОЛОГИЯ АНТИЧНЫХ АВТОРСКИХ ОТНОШЕНИЙ

Фактические грани: коллизии и перспективы системного подхода

Представленные иллюстрации позволяют сформировать некоторое впечатление о древних авторах, их отношении к результатам своего интеллектуального труда, оценке творчества той общественной средой и, видимо, публичной властью, правильнее понять древние юридические аспекты.

Наука, да и практика стремятся к систематизации, обобщению опыта. Однако классификация известных и имеющихся в нашем распоряжении эпизодов вряд ли будет продуктивной. Для констатации социального регулирования, правоотношений и казусов сведения могут показаться обрывочными. А с позиции всеобщего культурологического экскурса структурирование фактов бессмысленно — их неимоверное множество, поколения и поколения. Ведь история античной цивилизации — это не только масштабные военные кампании и зарождение христианства в качестве официальной религии европейского мира, это прежде всего развитие науки, литературы и искусства. В таком ракурсе попытка цивилистического анализа (мы все же стараемся раскрыть тему в этом принципиальном значении) обречена — исследование рискует превратиться в хаотичный конспект по всеобщей истории, философии, истории искусства и культуры.

«Хотя любое гуманитарное исследование, стремящееся максимально стряхнуть со своего предмета связь с культурой, присутствие в нем человека, на самом деле не только заслуживает всяческого сочувствия, как то подобает нищему, но и заведомо обречено на поверхностность и вялость, бессодержательность своих выводов»1. Социокультурный контекст всегда важен.

При распределении накопленной информации о регулировании древних авторских отношений все же выстраивается своеобразная система. (Определенную роль в этом, как мы отмечали, играет построение гипотез.)

Например, при описании случаев получения автором установленной или согласованной платы за свой труд речь может идти об авторском вознаграждении или его прообразе. Про такие гонорары сообщает Светоний1, вспоминая одеяниях императора Веспасиана, который «о талантах и искусствах обнаруживал величайшую заботу»[1] . Платежи творцам упоминаются в жизнеописании Еврипида. По свидетельству Плиния Старшего, выдающийся скульптор Античности Лисипп «создал 1500 произведений, все выполненные с таким искусством, что славу могло бы доставить любое из них; количество их выявилось после его смерти, когда наследник вскрыл денежную шкатулку, — дело в том, что у него было заведено откладывать из платы за каждую статую по одному золотому денарию». Вознаграждение по «авторскому договору» вытекает из завещания Феофраста и т.д. Плата за сотворение — обычное явление в древности, как бы ни назывался платеж.

Материальный и формальный аспекты всегда взаимосвязаны.

Если, например, сочинитель, художник, архитектор или скульптор, с одной стороны, и заказчик — с другой, договаривались о создании произведения, допустимо утверждение об авторском заказе в той или иной вариации договора и с неизбежной поправкой на время. Не случайно решалась проблема соотношения ценности вещи и вложенного в нее творческого труда.

Рассматривая примеры древней практики, можно расширить предмет, обозначить не просто авторский заказ, а авторский договор вообще. Ведь оплачивались творения, т.е. не сами носители, а шедевры, возникающие по договору права на них. Иная точка зрения, как мы помним, «показалась... конфузной и была отменена» (И.А. Покровский) уже в законодательстве Юстиниана.

Поскольку книгопродавцы, скажем, Валериан, Атректа, Трифон, Аукт, — издатели Марциала делили рынки сбыта книжной продукции, значит, по всем признакам заключались соглашения о «резервировании рынков», как сказал бы современник.

Дальше — больше.

Плагиат (в современном значении слова — нарушение авторских прав) по общему правилу порицался, оспаривался в духе стремления к справедливости и наказывался.

Плиний Старший сообщает о том, как знаменитейший живописец Эллады Апеллес «решение... людей... обжаловал», отстаивая совершенство и первенство своей картины «Конь», «чувствуя, что соперники получают перевес путем происков». Правда, судьями были... животные — кони: «он ввел коней и стал показывать им одну за другой картину каждого — они заржали только перед «Конем» Апеллеса, причем это и потом всегда получалось так, служа испытанием искусства»'. Рассказ скорее напоминает легенду, чем подлинную историю. Но излагается энциклопедистом со всей серьезностью, поддерживается другими древними исследователями в той или иной редакции (Дион Хрисостом, Элиан, Валерий Максим, Плутарх). Глагол «обжаловал» — это, не исключено, влияние переводчика (Г.А. Та-роняна). Но общий контекст борьбы за личное (неимущественное) признание приоритета заложен в самом эпизоде, реальном эпизоде. Не спорить же с современниками участников сюжета! Тот, кто стремится к судебному вердикту, подает иск. Апеллес мог это сделать. Сомневаться не приходится. Только вот вряд ли канцелярская волокита когда-либо станет легендой, разве что в отрицательном смысле, в назидание потомкам. Предания в веках о ней не сохранятся. Кроме того, художник — профессионал в своем жанре. Этим объясняется выбранный способ доказывания правоты. Сам факт происшедшего в оценке тех событий современником-язычником — на грани сакрального, что дополнительно усиливало эффект. Единение античного творца с природой сейчас представляется невероятным, фантастическим. В наше время заржал бы «электронный конь» (компьютер), и никто из нынешних скептиков не удивился бы. Предсказуема реакция и жителей минувших эпох на известные нам достижения средств компьютерной технологии.

Древние — мастера эпатажных доказательств. Некогда отвергнутый претендент, желая отомстить, обвинил в святотатстве гетеру Фрину Теспийскую (Мнесарету), дочь Эпикла, позировавшую знаменитому ваятелю Праксителю и ставшую прообразом легендарного произведения искусства — Афродиты Книдской, выполненной из пентелийского мрамора1. Публика вяло воспринимала защитительную речь оратора Гиперида. Тогда по его знаку Фрина скинула одежды, представ перед судом обнаженной[2] . Принцип калокага-тии — при абсолютном физическом совершенстве презюмируется совершенство духовное, подобие богине не составляет преступления, богоподобная не может быть осуждена человеком — стал основой оправдательного вердикта.

Мы не стремимся превзойти совокупность фактов, изложенных в предыдущей главе. Нецелесообразен творческий пересказ всей «Естественной истории» Плиния Старшего, собравшего и классифицировавшего грандиозную коллекцию сведений о древних памятниках искусства и культуры, истории появления на свет, дальнейшей судьбе и их создателях. Он, между прочим, сообщает и юридические подробности. Анализ и «институционализация» примечательных обстоятельств с точки зрения современного авторского права — вот эксперимент, продолженный в этой главе.

Факты быта эпизод за эпизодом, на которые современные исследователи авторского права не привыкли обращать внимание, превращаются в юридические факты и начинают претендовать на свое место среди древнеримских институций.

Произвольное «додумывание» античного законодательства некорректно. Но исследование имеющегося материала, его научное восполнение, корректирование по смыслу прочитанного, адекватная обработка, безусловно, составляют допустимую основу для систематизации и обобщения.

Упрощенный (с позиции нынешних воззрений) план изучения античного авторского права видится таким: автор и другие правообладатели, объекты, субъективные права, договоры, ответственность.

Об исковых средствах защиты и связанных с ними процессуальных правах подробнее говорилось выше'.

В гл. 1 эмпирический материал изложен кратко — так сказать, для создания общего впечатления, идеологического подкрепления доводов и формирования изначальной доказательственной базы. В гл. 2 некоторые из упомянутых выше сюжетов могут дублироваться, поскольку акцент делается на их детальной проработке.

Накопленная древними авторско-правовая информация — самостоятельная ценность. Ее постоянное пополнение и обработка, проведение исторических параллелей и обустройство «мостов» в суждениях разных античных мыслителей о проблемах авторства и по другим близким вопросам позволяют выделить редкие по количеству, но, думается, интересные, емкие по содержанию в контексте заданной темы картины прошлого.

Наша скромная (или нескромная) задача — подобрать «наилучшие примеры, поданные нам природой и правдой»[3] , обратить пристальное внимание на знаменательные или занимательные эпизоды древнего быта, прокомментировать их, подтвердив (или опровергнув, что вряд ли возможно на этом отрезке исследования) само существование и этическую подоплеку авторских отношений эллинов.

Желание стать на время «фактологом», не отказываясь, однако, от этической первоосновы — она в силу естественных причин и своей продолжительной истории (учитывая исходящее еще от Аристотеля и до него — от Сократа обоснование) есть факт, — обязывает быть последовательным не только в методологии, но и в стилистике, что порой вредит лаконичности. Мы подробно отражаем литературно-историческую «графику»: появляются опущенные ранее подробности, снова воспроизводятся мнения по поводу легендарности или достоверности событий, цитируются первоисточники, применяются не свойственные юридическому письму художественные приемы и вставки из исторических произведений. Последними, впрочем, мы злоупотребляем постоянно, опираясь на соответствующие наставления А.Дж. Тойнби,

Я.М. Магазинера1, О.С. Иоффе[4] . Мнение профессора Б.М. Гонгало о том, что «данная работа вообще не является юридической», тоже воспринимаем как «предварительный допуск» к смешению стилей.

В итоге в самых общих чертах предлагается модель античного авторского права. Она начинается просто с гипотезы, подчеркивающей значимость авторства как феномена, превратившегося в юридический институт, а затем — в самостоятельное ответвление, претендующее в обозримой перспективе на статус отрасли, если не исчезнет в бурном потоке идей «свободной культуры» (Л. Лессиг). Датировка этих этапов — строгая или даже очень приблизительная — намеренно опущена. Оставлены открытыми просторы для научной фантазии и обоснования новых гипотез.

Анализ модели, сильное ощущение — и явственное, и интуитивное — влияния древних (природных — этических — естественно-правовых) представлений об авторстве на формирование классического (игра слов!) авторского права стимулируют перспективу.

Каковы шансы превращения подотрасли в отрасль — очередную «блудную дочь» (Б.М. Гонгало) права гражданского? Оправдание включения авторского права в цивилистическую орбиту близостью «рассматриваемых неимущественных связей с отношениями собственности» при всей логичности, оригинальности и фундаментальности концепции Вениамина Федоровича дает повод ставить вопросы. Но другое столь же продуманное, сильное, новаторское, независимое от идеологического и психологического давления «копирайта» объя

снение пока не приводится. При том что полезных, важных и прогрессивных исследований множество. Значит, горизонт открыт, можно искать и в этом направлении, ориентируясь на яркие звезды над горизонтом, подхватывая сюжеты прошлого и проводя исторические параллели.

Всегда опасные1 размышления над перспективами трансформации юридического направления в отрасль права в отечественной цивили-стической традиции должны, судя по всему, начинаться с определения семи базовых координат: предмет, метод, принципы, механизм регулирования, функции, обособленность законодательства, структурные признаки. По авторитетному признанию В.Ф. Яковлева, «такой широкий подход к изучению системы права и его отраслей является теоретически оправданным и плодотворным»[5] .

Сердцевиной любой отрасли предстают категории «предмет» и «метод», «принципы» и «функции».

Предмет — имущественные и личные (связанные и не связанные с имущественными) отношения. В части связи личного и имущественного аспектов авторские отношения уникальны. Собственно, отсюда и происходит идея о личных неимущественных элементах, связанных с имущественными.

Обоснование самобытности метода авторского права — задача вряд ли разрешимая, скорее безнадежная. Хотя как знать... Необходимы дополнительные изыскания.

Основные начала интеллектуальных прав во всем своем специфическом многообразии, переплетаясь между собой, соединяясь с нормами и доктриной международного частного права, «взлетая» на уровень наднациональных (конвенционных) норм, как правило, приоритетных

перед внутренними институтами, и на уровень конститутивных (естественно-правовых) постулатов, всегда приоритетных перед объективными («позитивными»), могут претендовать на юридическую идентичность. Или такая конструкция начал свидетельствует скорее об особом строении системы в целом (технической стороне), нежели об их специфических свойствах? Думается, здесь тот самый случай, когда форма влияет на содержание. Констатация оригинальности и иерархической значимости принципов авторского права оправданна.

Возникает, конечно, соблазн обосновать в качестве одной из функций авторского права стимулирование творческой деятельности. Ведь кроме общего предназначения объективного права стимулировать, например, экономическую активность1, которая всегда находится в поле зрения законодателя, реальное влияние авторского права сказывается и на тех видах социальных связей в сфере науки, культуры и искусства, психологии, филологии (в культурологическом аспекте), которые правом в принципе не охватываются. Значит, влияние это воистину стимулирующее, всепроникающее! Оно отличается от традиционного дозволительного и эквивалентного характера цивилистических средств стимулирования.

Совокупность приемов юридического воздействия, обособление законодательства отрасли, его структура («вторичные признаки», по мнению В.Ф. Яковлева) проявляются в авторском праве в большей мере, чем базовые категории. Выделить частное («сломать») все же легче, чем обосновать целое («построить»). Основные понятия авторского права («произведение», «творчество», «новизна» и т.п.) не легитимизируются и по существу не могут быть раскрыты в юридической норме. Поэтому законы об авторском праве или их своды предстают неким кратким конспектом правил определения принадлежности и оборота творческих достижений. Собрание оценочных категорий в данной сфере является беспрецедентным, пределы судейского усмотрения — наиболее значительными как с точки зрения возможностей казуального толкования, так и по практическим последствиям правоприменительной деятельности. Акты международного законодательства, посвященные охране произведений, посредством имплементации наднациональных норм, ратификации конвенций повсеместно становятся «внутренним» авторским правом. Имеется характерное ответвление — смежные права. Оно претендует на самостоятельность, но неразрывно соединено со своим корнем и сердцевиной, отсюда — семантика не вполне корректного, но устоявшегося понятия «смежные права». Особенности «нормативной натуры» авторского права могут быть связаны и с наличием «своего», посвященного данным однородным общественным отношениям, свода законов. Полагаем, в России «свой» кодекс у авторского права есть. Он называется «Гражданский кодекс Российской Федерации. Часть четвертая». Применительно, например, к казахстанскому нормативному материалу и его интересным перипетиям профессор С.И. Климкин сформулировал оригинальный вопрос и обосновал личную научную позицию1: Общая и Особенная части ГК РК — это один закон или два разных закона? Практический смысл вопроса у С.И. Климкина — в соотношении действия общих и специальных норм. По мнению правоведа, это самостоятельные законы: приняты в разное время, разными высшими представительными органами страны[6] , имеют самостоятельную нумерацию статей и свои неповторяющиеся реквизиты. Мы присоединяемся к этому мнению. Все же здесь — сугубо формальные нюансы. Более интересно сопоставление равнопорядковых подотраслей, в частности авторского и патентного права, и разрешение текущей структурной дилеммы: если авторское право — подотрасль, то какую классификационную ступень в системе права занимает само право интеллектуальной собственности, исключительное право как категория объективного порядка? Или речь идет о собирательных понятиях? Если ядро и монолит авторского права, его главенствующее значение в сопоставлении, например, со смежными правами понятны, то про патентное право (право промышленной собственности) утверждать что-либо однозначно вряд ли получится: спорными представляются и название, и состав (структура), и принципы. Может ли — исторически, организационно, идеологически — авторское право первенствовать среди других подотраслей интеллектуальной собственности, претендуя на статус отрасли, или тогда будут попраны начала системы, стандарты юридической техники

и элементарная логика? Будут — в отсутствие оснований и рационального, взвешенного объяснения.

К таким, казалось бы, отвлеченным размышлениям приводит в итоге экскурс в прошлое. Получается, наш метод — поиск будущего в прошлом. В обосновании ответов на поставленные выше вопросы видится одна из граней практической роли «исторического фундамента этической концепции».

  • [1] Suet., Vespasianus, 18; 19, рг. 2 Suet., Vespasianus, 17. 3 Гончарова ТВ. Указ. соч. С. 69. 4 Plin. Sec., Nat. His., XVI, 17, 37. См. также стилизацию: Ефремов И.А. Таис Афинская. С. 424. 5 ' Diogen, V, 51. 6
  • [2] Видимо, эту самую статую жители острова Книд отказались отдать «какому-то царю», предлагавшему за нее «простить все долги острова» (Ефремов И.А. Таис Афинская. С. 81, 82). См. также: Plin. Sec., Nat. His., XXXIV, 19, 70. 2 Г.А. Таронян в прим. 3 к анализируемому фрагменту «Естественной истории» Плиния Старшего (Plin. Sec., Nat. His., XXXIV, 19, 70) сообщает приблизительную дату этого судебного процесса: это было «между 350 и 340 гг. до н.э.». 3 Все та же Фрина, несмотря на всю свою божественную красоту, не смогла соблазнить Ксенократа, тем самым пытаясь опровергнуть его философские убеждения (Diogen, IV, 7). 4 Плиний Старший. Естествознание. Об искусстве / Пер. с лат., предисл. и прим. Г.А. Тароняна. М.: Ладомир, 1994. См. также: Плиний об искусстве / Пер. Б.В. Варне-ке. Одесса, 1918; Плиний Старший. Естественная история. Вопросы техники // ВДИ. 1946. № 3. Мы руководствуемся переводом Г.А. Тароняна.
  • [3] См. § 2 гл. I нашей работы. 2 Cicero, Off., Ill, XVII, 69. 3 «Сократ, который ввел этику» (Diogen, I, 14). «Впрочем, уже Архелай, по-види-мому, касался нравственности, так как философствовал и о законах, и о прекрасном и справедливом; а Сократ взял этот предмет у него, развил и за это сам прослыл основоположником» (Diogen, II, 16). 4 «Скульптуры, поэмы, философские труды могут сказать значительно больше, нежели тексты законов и договоров... труды художников и писателей значительно долго-
  • [4] вечней деяний воинов и государственных мужей» {Тойнби А.Дж. Цивилизация перед судом истории. С. 13). 2 Правовед подтверждал ценность «нсюридической обработки правового материала» с точки зрения социологии и философии права (см.: Магазинер Я.М. Общая теория права на основе советского законодательства (по рукописи 1925 г.) // Избранные труды по общей теории права / Отв. ред. А.К. Кравцов. СПб.: Юридический центр Пресс, 2006. С. 17). 3 «...Книги Диккенса и Бальзака, Толстого и Чехова, Достоевского и Шолом-Алей-хема, Винниченко и Панаса Мирного способны вызвать гораздо больший эффект, чем чтение законов и инструкций» {Иоффе О.С. Право и поведение // Гражданское законодательство: Статьи. Комментарии. Практика. Вып. 21 / Отв. ред. А.Г. Диденко. Алматы: Юрист, 2004. С. 22). 4 См. об этом: Гонгало Б.М. Есть только одна отрасль права... // Юрист. 2009. № 2. С. 5—12. См. также: http://journal.zakon.kz/203296-est-tolko-odna-otrasl-prava.html 5 Яковлев В.Ф. Гражданско-правовой метод регулирования общественных отношений. 2-е изд., доп. М.: Статут, 2006. С. 63, 64. 6 Любые сомнения должны прорабатываться взвешенно - не в одном предложении, не в абзаце и даже не в одной работе. Мы лишь формулируем сомнения или приближаемся к ним.
  • [5] «Пока еще в нашей стране, выполняя научную работу (или претендующую на это звание), игнорировать концептуальные положения вроде как неловко. Однако о них часто говорится между прочим, с теми или иными искажениями их сути, либо с целью «украсить работу»» {Гонгало Б.М. Предмет гражданского права // Проблемы теории частного права / Институт частного права. М.: Статут, 2003. С. 8). «В цивильном праве всякое определение чревато опасностью, ибо мало случаев, когда оно не может быть опрокинуто» (Яволен Приск) (D. 50, 17, 202). И.С. Перетерский предостерегает от широкого применения этого суждения, подчеркивает, что оно «относится лишь к древнейшему цивильному праву» (см.: Перетерский И. С. Дигесты Юстиниана: Очерки по истории составления и общая характеристика. М.: Госюриздат, 1956. С. 68). Варианты перевода см.: Иеринг Р. фон. Юридическая техника / Сост. А.В. Поляков. М.: Статут, 2008. С. 106—107; Дигесты Юстиниана: Пер. с лат.: В 8 т. Т. VII. Полутом 2. С. 563; Крашенинников П.В. Времена и право. С. 115. 2
  • [6] См.: Климкин С.И. Некоторые вопросы состояния гражданского законодательства Республики Казахстан на современном этапе // Гражданское законодательство Республики Казахстан: Статьи, комментарии, практика / Под ред. А.Г. Диденко. Вып. 13. Алматы: Аркаим, 2002. С. 70—71; Он же. О некоторых путях совершенствования законодательства Республики Казахстан //Гражданское законодательство. Вып. 21. С. 100— 106; Он же. Особенная часть Гражданского кодекса: достоинства и недостатки //Договор в гражданском праве: проблемы теории и практики: Материалы межд. науч.-практ. конф. В 2 т. Т. 2 / Отв. ред. М.К. Сулейменов. Алматы: КазГЮА, 2000. С. 7—9. 2 Общая часть в 1994 г. принята Верховным Советом РК, Особенная часть в 1999 г. -Парламентом РК.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >