Противоречия в развитии (экономика и этика вопроса)

Появление авторского права связывают с эрой книгопечатания в Европе на рубеже Раннего Возрождения (XV—XVI вв.)1. «Вопрос об исключительном праве на размножение произведений и о запрещении перепечатки их возникает после и вследствие изобретения книгопечатания», «период изобретения книгопечатания совпадает с расцветом эпохи возрождения»[1] . «Необходимость охраны авторских прав относится к Средним векам и была вызвана в первую очередь изобретением книгопечатания». Подобные тезисы давно стали общим местом современной теории авторского права. Время и место изобретения уточняют обычно в специальных исторических исследованиях. В работах по авторскому праву называют или явственно подразумевают Ренессанс.

Решающим для формирования определенной оценки исторических событий стало мнение классиков диалектического материализма. К. Маркс («Капитал») и Ф. Энгельс («Крестьянская война в Германии») в числе прочих достижений человечества (компас, порох, часы) считали книгопечатание «великим открытием» и общей предпосылкой буржуазного развития.

Попытаемся отследить связь времен и аргументировать историческую справедливость.

Штемпельная печать на шелке и пергаменте широко практиковалась в Китае еще до нашей эры. Изобретение бумаги (около 75 г., а по некоторым сведениям — еще до нашей эры), приписываемое китайскому сановнику и ученому Цай Луню (50—121 гг.), серьезно стимули

ровало развитие древнего книгопечатания1. С начала новой эры в Китае применяется печать на бумаге изображений и коротких текстов, которые сперва высекались на камне, а затем оттискивались тушью на бумаге. Красочный эстампаж использовался в Древнем Риме «для скрепления государственных и личных документов, при рельефном тиснении на переплетах, для художественных инициалов в рукописных книгах»[2] . В спорадических упоминаниях китайское книгопечатание методом ксилографии’датируется 581 г.

V—VI вв. — это время Юстиниана I Великого, излет Античности, торжество реакции, период могущества и заката Ромейской державы, величие не короны, но диадемы.

Вырезанные на деревянных досках выпуклые буквы закрашивались и придавливались бумагой, на которой, таким образом, отражался текст. Массово ксилография применяется в Китае с VII—VIII вв. Над перепиской книг могли трудиться годами. «Ксилографические книги выпускались большими тиражами, чем рукописные и стоили дешевле. Однако вытеснить рукописную книгу они не смогли, так как вырезывание текста на деревянных досках да еще в обратном «зеркальном» виде было очень трудоемким процессом и давало грубые, нечеткие оттиски». Все же, утверждение о высокой стоимости труда переписчика выводится скорее из практики феодальных государств, чем из рабовладельческого быта.

Если при оценке сложностей массового внедрения технологии рассуждать о таких странах, как Китай, Япония, Корея, в которых универсальные способы воспроизводства текста возникли как минимум на несколько веков, если не на тысячелетие, раньше, чем в средневековой «цивилизованной» Европе, необходимо учитывать невообразимо сложное многообразие иероглифов, нюансы восприятия бытия

местным населением, закрытость соответствующих социокультурных систем.

В. Гейзенберг по мотивам размышлений древнекитайского философа Чжуан-цзы описывает мудрое предупреждение конфликта между внутренним, духовным развитием и техническими новшествами: китайский крестьянин с возмущением отказался использовать подсказанную ему высокопроизводительную технологию полива: «...«механическое сердце» разрушает простодушие и скромность»1.

«Используя технологию печати посредством оттисков, китайцы, жившие в восьмом столетии, были восхищены ее повторяющимся воспроизводимым характером, приписывали ей «магические» свойства и воспринимали как альтернативу молитвенному колесу»[3] . Для европейца же «книгопечатание являлось не более чем способом удешевления ранее знакомых нам вещей» и всего лишь «способом снизить потребность в корректуре».

Восприятию опыта печати книг Восточной и Западной Римскими империями (тем, что от них осталось) препятствовали определенная замкнутость социально-политических режимов Дальнего Востока того периода, резкие в сравнении с античными правящими режимами и возникшими впоследствии европейскими монархиями культурные и этнопсихологические отличия. Очень уместно наблюдение П.В. Крашенинникова: «...были как бы «вещью в себе». Они воевали и торговали с соседними государствами, но не делились своими достижениями и почти не перенимали достижения и культурные образцы других народов».

В 1041 — 1042 гг. китайский кузнец Би Шэн изобрел способ печати из наборных глиняных литер. Развитие этой технологии тормозилось опять же большим количеством иероглифов (применение наборных машин вплоть до середины XX в. осложнялось в Китае невероятным множеством литер). Она была новаторской, но, надо признать, чуть

менее совершенной, чем та, которую в первой половине XV в. «изобрел» Иоганн Гутенберг'.

Придуманная И. Гутенбергом универсальная техника книгопечатания детально описана В.А. Истриным2. Сначала изготавливался металлический брусок («пунсон») с буквой, выгравированной на его верхней площадке. Затем штамповалась матрица — буква выдавливалась пунсоном в мягком металле. Из матрицы отливалось необходимое количество литер. Применялись также «наборная касса» с ячейками для раскладки литер, доска с бортиком для набора в нее литер и пресс для получения оттисков с набора. Столь развитая технология использовалась до ХТХ в.

Кроме И. Гутенберга, широко известны достижения других книгопечатников XV—XVI вв. — Ивана Федоровича Москвитина (Иван Федоров), Петра Тимофеевича (Тимофеева) Мстиславца, Франциска Скорины, Свентопелка (Швайпольта) Фиоля, братьев Иоганна и Венд едина фон Шпейеров (Джованни и Венделино да Спира), Альда Мануция Старшего и других.

«Новый», гутенберговский способ печати — эпохальное событие, сопоставимое по значимости с одомашниванием животных, освоением металла, изобретением колеса, шелка, пороха, бумаги, другими знаковыми открытиями человеческого гения. Возможность оперативно и дешево набирать текст, тиражировать экземпляры, повторяем, была известна и до И. Гутенберга. Европейская мысль эпохи раннего Ренессанса модернизировала известное достижение. «Ничто не появляется из ниоткуда»3, — гласит закон сохранения энергии, выведенный из второго закона И. Ньютона. Поэтому, восхваляя технические достижения позднего Средневековья, всегда надо помнить о почве, разрыхленной в древности. На зарождении авторского права в древнейшую эпоху, однако, никто не настаивает, не интересуется экономическим эффектом. Успехи «варварского» Востока, предрешившего развитие европейской цивилизации, предшествовавшего ей как минимум на несколько веков, остаются как бы в тени.

«Эллада всегда была обращена более к востоку, чем к темному и дикому западу. Она как бы тянулась к древним искусствам и великому знанию, накопленному в исчезнувших царствах, через зацепившуюся за край Азии Ионию, через Крит. Александр широко распахнул ворота Востока»1.

«Эпос о Гильгамеше... старше Илиады на 1000 лет»[4] . Сейсмограф был успешно апробирован в Китае еще в 132 г. (прибор улавливал подземные толчки в радиусе до 600 километров), а в Европе первый сейсмограф был установлен на Везувии только в 1856 г. Литография (текст вырезается на камне, затем с него делаются оттиски на бумаге) использовалась в Китае в 265 г., а ксилография (оттиск делается не с камня, но с дерева с применением подвижного разборного шрифта) — в 1042 г. Бумага появилась в Европе только в ХШ—XIV вв., книгопечатная технология — в XV в., развитое на ее основе производство — и того позже.

Если мы говорим о дешевизне и доступности как ключевых факторах передачи данных, обусловивших зарождение авторского права, то следует, видимо, учесть значение «цены вопроса» для древних — авторитарный характер правления, безграничные возможности казны (деспотичная власть успешно решала любые финансовые задачи даже при нехватке или полном отсутствии средств), потрясающую воображение состоятельность многих частных лиц из правящих и деловых кругов.

Архивы и библиотеки могли появиться «вдруг» в силу высочайшего соизволения. Светоний повествует о восстановлении по приказу императора Веспасиана трех тысяч медных досок с текстами правовых актов: «Он [Веспасиан] позаботился их восстановить, раздобыв отовсюду их списки: это было древнейшее и прекрасное подспорье в государственных делах, среди них хранились чуть ли не с самого основания Рима постановления сената и народа о союзах, дружбе и льготах, кому-нибудь даруемых». Историк описывает и созидательную деятельность Домициана, возродившего из пепла пожара 80 г. латинскую и греческую библиотеки при Палатинском храме Аполлона: «Он не жалел денег на их восстановление, собирал списки книг отовсюду и посылал в Александрию людей для переписки и сверки». Это ли не массовое

копирование на «исключительной» основе — в силу постановления политического суверена?

Прихотями императорской власти и власти вообще (финансового могущества, военной силы, личного авторитета) диктовались грандиозные расходы, исчисляемые миллионами талантов1. Рабский труд и преклонение подданных, часто связанное со страхом за свою жизнь, которая и в то время, и в Средневековье ничего не значила, обеспечивали решение любой, самой величественной задачи независимо от цены и физических усилий на воплощение задуманного. «И оттого поднимались плотины в глубоком и бурном море, в кремниевых утесах прорубались проходы, долины насыпями возвышались до гор и горы, перекопанные, сравнивались с землей, — и все это с невероятной быстротой, потому что за промедление платили жизнью»[5] . «Задумал как-то царь превратить голую равнину в цветущий луг, и его желание сразу было исполнено. Откуда-то привезли и посадили деревья с плодами, покрыли равнину пластами земли, которые с травой взяли где-то в рощах и садах, а Константин еще огорчался, что на деревьях, появившихся как по мановению руки, не стрекочут цикады и рощу не оглашают соловьи... и вскоре уже мог наслаждаться разноголосым пением».

Воспроизведение рукописей в любом количестве экземпляров и любым, даже дорогостоящим, трудоемким способом (золотом на бумаге, тиснением на металле, гравировкой на мраморе и т.п.) не составляет проблемы при наличии воли и средств. Мы не стремимся делать на этом фактическом основании эпохальные выводы для авторского права.

Определенные способы печати (та же ксилография) практиковались в Древнем Риме. Разнообразные привилегии (beneficium, ргае-rogativa, privilegium, ius singulare, ius codicillorum) хорошо известны римскому праву. В абсолютных возможностях публичной власти

тоже сомневаться не приходится. Почему тогда не родилась монополия на тиражирование? Почему не возник прообраз нынешнего авторского права?

Гуманитарные условия той эпохи, что в странах Дальнего Востока, что в Риме и Византии, были неподходящими, неприемлемыми. Этическая доминанта, постепенное (веками и тысячелетиями) возведение на ее основе человеческой личности в абсолют, распространение культуры и массовой, всеобщей грамотности — вот главные факторы зарождения и развития авторского права. Потребность в широком тиражировании сочинений и глобальном распространении знаний может формироваться только в условиях гуманистического подъема, глубоких изменений общественной психологии, отмирания рабства и производных от него способов закрепощения человека, реального, повсеместного и результативного стремления к идеям свободы, равенства и братства.

Мы готовы поспорить с теми, кто ценность банка видит в депозитах, а не в клиентах!

«Не в лире было очарование, — заверяет Лукиан, — а в искусстве и в песне, которыми владел Орфей с исключительным совершенством, унаследовав их от матери»1. И подкрепляет мысль чередой анекдотичных нравоучительных сюжетов[6] : про светильник стоика Эпиктета, приобретенный за три тысячи драхм человеком, надеявшимся сравняться по мудрости с Эпиктетом, если станет читать при этом светильнике по ночам; про палку киника Протея, купленную за шесть тысяч драхм с той же целью другим поклонником мудрости; про дощечку древнегреческого поэта Эсхила, которую тиран Сиракуз Дионисий «с великим трудом приобрел» в надежде, «что теперь на него снизойдет вдохновенье из этой дощечки и бог овладеет им». Михаил Пселл солидарен с классической традицией: «...мелодия рождается не лирой, а музыкантом, ударяющим по ее струнам». Леонардо да Винчи тоже настаивает на приоритете духовного перед материальным, искусства перед ремеслом: «...краски доставляют лишь почет мастерам, их делающим, так как в них нет ничего удивительного, кроме красоты», — и свободно

парит в трансцендентной выси: «...красота является заслугой не живописца, а того, кто породил цвета»1. Вероятно, в завершающей фразе живописца проявляется тот самый, подмеченный А.В. Кашаниным[7] телеологический подход.

Что изменилось с изготовлением усовершенствованного печатного станка? Нас, конечно, интересуют последствия с точки зрения авторского права. Автор перестал быть автором или прежние сочинения (на папирусе, пергаменте, бумаге, шелке, металле, камне) перестали быть произведениями? Снижается меновая стоимость материального носителя, издание становится дешевле. Духовная ценность творения остается прежней, если не более высокой, в силу непревзойденного технического мастерства, интеллектуального наполнения и исторического момента.

С.Л. Утченко сообщает: «В эпоху Возрождения ценители и поклонники античности, начиная с Петрарки, разыскивали это сочинение Цицерона (трактат «О государстве». —Д.Б.) во всех книгохранилищах Европы, ездили с этой целью даже в Польшу, однако все попытки долгое время оставались безрезультатными. Только в начале XIX в. ученый, кардинал Анджело Маи, префект Ватиканской библиотеки, нашел палимпсест (т.е. рукопись на пергаменте, с которого был стерт первоначальный текст и написан новый)... В 1822 г. Маи впервые издал рукопись, включив в нее фрагменты и цитаты, приводимые древними авторами, и снабдив издание своими комментариями».

«Общеизвестно, сколько сил и усердия деятели эпохи Возрождения, начиная с Петрарки, тратили на поиски и приобретение кодексов античных авторов. Уже Петрарке удалось обнаружить неизвестные до него произведения Цицерона и Квинтилиана. Приобретение каждой новой книги для поэта — огромный праздник... Петрарка собрал значительную библиотеку, насчитывавшую 300—400 кодексов, преимущественно сочинений латинских классиков. Последующее поколение гуманистов — Бокаччо, Поджо Браччолини, Антонио Панормита, Никколо Никколи (библиотека которого состояла из 800 кодексов), Калюччо Салютати, Амброджо Траверсари, Леонардо Бруни и другие — успешно продолжали эти поиски. Античные авторы

для гуманистов, начиная от Петрарки и кончая Макьявелли, как бы живые, лучшие друзья»1.

Привлекательность произведения определяется главным образом не по способу передачи информации, а по авторскому замыслу, сюжетной линии, художественным приемам, гармоничному воплощению других элементов охраняемой формы: «живое развитие действия, хорошо подготовленные узнавания, соответствующие положениям характеры, пригодные к жизни сентенции, остроты в лад комедийному сокку, а трогательные места чуть ли не котурну под стать»[8] . Логически в продолжение применительно к тому или иному варианту использования возникает идея о защите.

С развитием издательского дела и книжной торговли возникли термин и институт copyright — «копирайт», издательское право, право копирования, условно-обобщенно — авторское право, обладатель которого может воспроизводить и реализовывать экземпляры сочинения на исключительной основе.

Основное бремя расходов в процессе создания печатного шедевра ложилось на первого издателя. Он, как правило, заказывал и выкупал рукопись, готовил ее к печати и т.д. Остальные вначале просто перепечатывали одну из приобретенных книг, т.е. конкурировали на более выгодных условиях — несли меньшие расходы, могли занижать цену. Возмущение первого издателя (книготорговца) диктовалось не только расчетом реального ущерба, но и соображениями упущенной выгоды. Корона стала практиковать (по личному усмотрению монарха — это принципиальный момент!) закрепление монопольного права на тиражирование и продажу за первым дельцом, реже — за автором. Другим копирование запрещалось под угрозой кары. «Привилегия в каждом случае была индивидуальным разрешением на издание или распространение книги, которое выдавалось по усмотрению суверена, а не полноценным правом, возникающим у автора в силу создания произведения», «существовал риск как выдачи аналогичной привилегии иному лицу, так и прекращения действия привилегии, ее отмены». Развитие этих критериев - историчность технологии, произвольное усмотрение

суверена (парламента, правительства, университета и даже отдельного чиновника) при установлении монополии', всеобщий гуманистический подъем, разработка и совершенствование концепции естественных прав и т.д. — расшатывает ключевые пункты теории «копирайта».

Признавая бесспорное значение упомянутого изобретения, считая его закономерным этапом и одновременно следствием цивилизационного прогресса, мы не стремимся преувеличить эту роль с точки зрения авторского права. Излишняя «экономизация» явлений угрожает исторической справедливости.

«Думается, именно от марксизма, непосредственно от специфических воззрений Маркса пошло подхваченное многими обществоведами (особенно советской генерации) пренебрежение к правовой составляющей... Именно по гегелевской схеме, которой придерживался Маркс, утвердилось в отечественном экономическом мышлении представление о том, что экономика, тем более сводимая к рынку, — это своего рода «монада, функционирующая сама по себе», и что юридические отношения — это всего лишь «форма», которая «только и оформляет»»[9] .

Согласно Гегелю и курсу классической политэкономии экономический смысл — важнейший фактор правового регулирования. Ф. Энгельс утверждал: «Чем дальше удаляется от экономической та область, которую мы исследуем, чем больше она приближается к чисто абстрактно-идеологической, тем больше будем мы находить в ее развитии случайностей, тем более зигзагообразной является ее кривая» (мы намерены вернуться к этому тезису). Фундаментальные диалектические воззрения лежат в основе современного гуманитарного знания, как та лодка, колеблемая бурей: «эмблема, но не потопляема».

Да, законы рынка объективны, во многом они — лакмусовая бумага общественных отношений. Однако право не сводится к обеспечению одних лишь хозяйственных надобностей.

Все же бесперспективным представляется стремление обосновать (философски, логически, исторически) ответ на вопрос, какие отно-

шения возникли прежде — экономические или правовые (принимая во внимание первые формы социального регулирования и условно считая «правовыми» сакральные постулаты). Это будет сродни попытке выяснить, чем первобытный житель — охотник и собиратель начал заниматься раньше: бороться с силами природы за свое выживание или контактировать с соплеменниками? «Хозяйственная» потребность, несомненно, возникла раньше, чем юридическая форма. Считать потребность «экономическим отношением» нельзя. По всей видимости, нельзя автоматически считать правом и первобытные мононормы — например, запреты посредством табу и запреты в других формах1. По всей видимости...

Вопрос шире элементарного противопоставления «правового» и «неправового»: на доклассовой «ступени развития общества еще нельзя говорить о праве в юридическом смысле» (Ф. Энгельс)[10] . «Неюридическое» право? «Да потому, что слово «право» может обозначать и явление качественно иное, чем юридическое регулирование, т.е. иметь неюридическое значение, пониматься в непосредственносоциальном смысле. Право в данном ракурсе обозначает не социально-классовый нормативный регулятор, а феномен из другого круга явлений социальной жизни — социально оправданную свободу определенного поведения, его нормальность, свободу как результат прямого действия объективных социальных закономерностей, иных условий жизнедеятельности людей». Отсюда — прямой путь к подтверждению «этического» (естественного) права.

Погружение в проблему соотношения юридической формы и экономического содержания побуждает кощунственно колебаться по по-

воду безусловной точности сакральной догмы о базисе и надстройке. Она становится тем менее очевидной.

В любом сообществе (стаде, прайде, табуне, стае, рое и т.п.) существует определенная иерархия, подчиняющаяся естественным, природным канонам. Неукоснительное соблюдение заведенного порядка гарантирует в итоге выживание вида. Не исключение человек. По мере усложнения иерархии — в силу самых разных причин (биологических, географических, климатических и иных) - совершенствуются каноны. Значит, экономическая жизнь, точнее говоря (если провести параллель с дискуссией о «неюридическом» праве), квазиэкономическая жизнь возникает не на пустом месте и, конечно, сообщает имеющимся регуляторам новые («свои») свойства. Это взаимосвязанный процесс. Преувеличение — пусть «чисто» идеологическое (по модели «базиса и надстройки») — роли одной из категорий, образующих развитую социальную систему, посягает на ее гармонию. По нашему мнению, суть гармонии — объективное циклическое развитие. Составление, компоновка, «подгонка» терминов и определений — из области сугубо субъективного восприятия и всегда переменчивого толкования.

Л.Л. Кофанов спрашивает: «Но есть ли основания у современного исследователя вслед за римлянами называть древнейшие религиозные нормы о сакральных ритуалах собственно правом и законами или же речь идет о так называемой «единой синкретической системе норм первобытного общества»1, в которой сливались мораль, религия и социальные нормы?[11] . Скорее прошлое влияет на будущее, не наоборот. Ретроспектива способна подарить исторические находки — факты, но вряд ли способна кардинально изменить их в угоду веяниям, а не в духе реальности.

Вместе с потребностью и намерением получить благо появилось предсказуемое желание его присвоить, образовалась необходимость отстаивать личный или групповой интерес. «Иначе говоря, постоянное общение людей на хозяйственной и иной практической основе действительно предоставляет обилие поводов для стычек, ссор и вражды». Итак, стали происходить конфликты, в результате которых сформировались близкие к традиционным социальные контакты по поводу потребления и обмена, а вместе с ними — типично «юридические» правила. На основе естественных представлений о «плохом» и «хоро-

шем» и устойчивого поведения в определенных ситуациях сложились примитивные приемы регламентации первобытных общественных связей.

Какими гранями сказанное соприкасается с нашей темой?

Стремление создавать прекрасное вытекает из дарованного свыше природного таланта, связанных с ним любознательности, любопытства, жажды познания нового и совершенного, несет в себе память поколений и расширяет ее. «Потос», или «пофос» (лат. pothos, — это не только «желание», «вожделение», но и синоним творчества)'. Потому авторство — этическое состояние. В своей природе оно не изменилось. Изменился наш социум, отношение к человеку стало более внимательным, чутким и даже трепетным, гуманистическим (только не в геополитике).

Леонардо да Винчи подметил: «Первая картина состояла из одной-единственной линии, которая окружала тень человека, отброшенную солнцем на стену»[12] . В этой сентенции в большей мере проявляется интуитивная констатация осмысленного первобытного творчества, чем телеологический подход. Конечно, по мнению живописца, не может считаться картиной просто отброшенная солнцем тень. Такое допущение делается именно для осознанно (творчески) обведенной тени. «Все [утверждают] — что была обведена линиями тень человека, потому вначале живопись была такой». Значение линии в искусстве равно значению слова в литературе.

Античный энциклопедист рассказывает о творческом споре между двумя величайшими древнегреческими живописцами — Апеллесом и Протогеном. Апеллес, не застав Протогена в мастерской, в ответ на вопрос: «Как передать, кто его спрашивал?», «схватив кисть, провел по доске краской тончайшую линию». «И когда Протоген вернулся, старуха рассказала ему о том, что произошло. Художник, говорят, рассмотрев тонкость линии, сразу же сказал, что это приходил Апеллес, потому что такое совершенство ни у кого другого не встречается, а сам другой краской провел на той же линии более тонкую и уходя поручил

старухе, чтобы она, если Апеллес вернется, показала ему это и добавила, что это тот, кого он спрашивает. Так и вышло. Действительно, Апеллес вернулся и, стыдясь за свое поражение, разделил линии третьей краской, не оставив никакого больше места для тонкости»1. Доска с линиями была сохранена «для потомства всем, но в особенности художникам, на диво», «она сгорела во время первого пожара дома цезаря на Палатине»[13] .

«Геометрическое» творчество К. Малевича — своего рода «вспамять» (Н.А. Шайкенов).

Современный биолог как бы подтвердил и усилил суждения мастеров искусства: «Можно с уверенностью предположить, что очень многие действия и умения, начиная от пивоварения и заканчивая художественным творчеством, зародились раньше, чем считается. Южноафриканские кусочки охры с нанесенным на них сложным геометрическим орнаментом вдвое старше пещерных рисунков в пещере Ласко (Франция)». Репродукции пещерных рисунков (Ласко, Франция), датируемые XVIII—XVтыс. до н.э., представлены в книге «Всеобщая история изобретений и открытий» — поразительное изящество, тонкость линий, упорство, самобытность, оригинальные сюжеты... И все это — первобытное творчество на камне. Задумывались ли древние художники о том, как будут восприниматься эти пещерные творения в будущем? Их называют «Сикстинской капеллой доисторических рисунков» (всего более двух тысяч исследованных рисунков длиной до нескольких метров). Пабло Пикассо, пораженный увиденным, сказал: «Ничему новому человек с тех пор не научился». Настаивать на авторстве не позволяет только одно обстоятельство — неизвестность творца. «Человеку очень нравится считать, что все, что он делает и чем гордится, придумано именно им и, должно быть, недавно. Затем выясняется, что неандертальцы делали то же самое, а до них, возможно, австралопитеки, и так мы движемся в прошлое...». Наши далекие

предки, «одичав среди зверей и стад... утратили понятия о прежде известных им искусствах»'.

Вернемся к тезису Э. Пуйе: «право авторов существовало всегда»[14] . Правильнее будет признать, что «всегда» существовало не «право авторов», а именно творчество. Творчество есть «неюридическое» право? Если следовать концепции С.С. Алексеева, тезисы и формулы которой процитированы выше, довод Э. Пуйе логичен и обоснован. Право зарождается с появлением морали - первобытной, древневосточной или античной — неважно. Но той морали, которая впервые заставила обратить внимание сообщества на сакральное, духовное, мыслимое, невещественное!

Правовые аспекты духовного творчества и юридические нюансы охраны произведений сейчас увязываются с востребованностью и массовостью материальных носителей, с их фактической доступностью и правовым режимом в XV—XVI вв. и позднее. Подобная интерпретация событий в контексте интеллектуальных прав ущербна.

Во-первых, она заслоняет самостоятельную ценность идеального объекта. Творческий результат по большому счету не зависит от уровня спроса, сложившегося на рынке. Работы «на потребу» толпе и антисоциальные («приблудные») творения мы не учитываем. Подлинный сочинитель — это личность, не способная молчать, когда «вопиет душа», новый Галилей.

Во-вторых, в ней высвечиваются, так сказать, «выгодные» и притом «голые», лишенные пристального анализа критерии (развитие книгопечатного производства и королевские привилегии в Средневековье — исторический факт), но остаются в тени «неудобные», не вписывающиеся в концепцию «копирайта» обстоятельства, видимо, потому проигнорированные, не проработанные критически. Еще раз уточним важный пункт: привилегии выдавались по произвольному усмотрению монарха, не автоматически. Если вспомнить девиз эпохи: «Государство — это я» (фраза, приписываемая Людовику XIV), то любые условности, посягающие на абсолютную автономию короны, стремящейся к централизованности, - нонсенс.

Не исключено, эпохальные последствия одного факта (изобретения улучшенного способа книгопечатания) стали доминировать над явлениями далекого прошлого (древними авторскими отношениями). Последние с течением времени вообще перестали занимать потом-

ков. Почему так произошло? Этот вопрос из области философии и истории науки.

Остановимся подробнее на некоторых моментах античной цивилизации, побуждающих нас сомневаться в исторической справедливости экономической концепции. Возможно, разворачиваемые эпизоды из жизни древних представляются обрывочными. Стараясь по мере сил упорядочить тематическую информацию, мы отдаем себе отчет в ограниченных возможностях современного исследователя (жить «в то время» сейчас невозможно!) и относимся к этому спокойно, без крайностей гиперкритицизма и неуемного восхваления. Любой итог авторско-правовой обработки фактов древней культуры будет, понятное дело, относителен. Интересующие нас свидетельства в юридических и литературных памятниках той эпохи с цивилистической точки зрения фрагментарны, а в культурологическом аспекте бесконечны. Такая вот коллизия, для преодоления которой необходимо найти свою «линию Апеллеса — Протогена». Обнаруженные свидетельства по-разному оцениваются нынешними специалистами, да и оцениваются ли — вот в чем вопрос. Вряд ли эти факты способны достоверно приблизить юриста к идеальной картине далекого прошлого — образу мысли эллинов, их духовному складу, подлинным идеалам того времени. Юридическое мышление очень консервативно, сковано рамками стандартов передачи и восприятия сухой информации, зациклено на «обслуживании» базиса. Поэтому никакой патетики! На первый план выходят логика, теория1, гипотеза в их связи с фактами. К сожалению, система фактов не всегда очевидна. Это заметно и по стыкам гипотетических построений, иногда — отшлифованным, чаще — броским, приметным.

Итак. Знание в античном обществе передавалось посредством образовательных учреждений для детей и подростков, через научные центры, многочисленные кружки (studiosi). В своих философских наставлениях древние обращаются не только к ученикам (по терминологии Аристотеля, «акроаматические сочинения»), но и к широкой аудитории («эксотерические сочинения»)[15] . Сам образ мирной жизни эллинов (диспуты на форуме, встречи в термах, трапезы с участием сочинителей и исполнителей, постоянные публичные состязания —

рецитации, хорегии, пантомима, музыкальные исполнения и другие выступления, всенародные празднества и т.п.) — это универсальный способ обмена бытовой или официальной, философской или художественной информацией.

Если раб (servos) был сведущ в искусстве и науках, это серьезно увеличивало шанс получить свободу или как минимум завоевать доброе расположение хозяина1. Отпущение на волю в силу особой (творческой) одаренности serv’a есть акт высокой нравственности, свидетельствующий не только о своеобразной древнеримской традиции, но прежде всего о культурном уровне конкретного хозяина, становившегося при отпущении патроном (patronus) вольноотпущенника. В этом акте проявляется нравственная (по влиянию на хозяина) и физическая (по отношению к освобождаемому рабу) сила искусства, как и любого высокого творчества.

Рабы «интеллигентных» профессий — отдельное сословие среди прочих лиц рабского состояния. Педагоги[16] , воспитатели, актеры, мимы, поэты, художники, ораторы, писцы, чтецы, секретари, стенографы, библиотекари, экономы, искусные ремесленники... «Они, эти незаметные атланты, держали на себе все хозяйство страны и без них Римское государство не продержалось бы и одного дня», «костяк, который держал на себе всю страну», — так отзывается М.Е. Сергеенко. «Нередко такой раб мало в чем уступал своему господину в образованности». С.Л. Утченко лаконично говорит об этой категории тружеников: это были «должности, занимаемые, как правило, тоже почти всегда рабами». Заметно намерение историка усилить контекст мысли: «как правило», «тоже», «почти всегда». Аналогичную точку зрения красноречиво излагает В.Ф. Асмус: «Стать в ряды работников профессионального труда — художественного, творческого или исполнительского — означало для грека, принадлежащего к господствующему классу, снизить свою социально-классовую квалификацию, уподобиться ремесленникам, наемникам, т.е. людям низшей и презираемой касты».

Особенность римской «интеллигенции» в том, что она, как правило, представлена неримлянами' и, как правило, рабами[17] . «Гнездо квиритов — без квиритов». Данное наблюдение позволяет объяснить один из ключевых факторов, препятствующих развитию авторского права в древности. Раб, поскольку он не является субъектом права вообще, не может быть субъектом авторского права в частности. Раз основной массив шедевров создается подневольными, вольноотпущенниками (правовой статус последних весьма нестабилен — при известных условиях отпущению на волю придавалась обратная сила, своеобразный «поворот исполнения»), иностранцами (в основном греками и египтянами, а также этрусками, осками, «тавроскифами», норманнами и т.п.), об авторском праве — не только о его субъектах, но и, конечно, объектах — не может быть и речи.

Нравственная позиция диктовала отношение к рабу как к «мыслящему человеческому существу», но экономическая оппозиция, все факторы, вместе составляющие рабовладельческую формацию, склоняли вектор цивилизации к тому, чтобы «их [рабов] труд стал основой всего производства», отсюда возникла «чисто юридическая конструкция», которая «сохранялась в течение всей эпохи исторического римского права», «однако практическая жизнь продиктовала различные ограничения и исключения» из этого унизительного правового положения.

Имелись и другие причины. Например, особое правовое положение женщин, граничащее в архаичный период с бесправием, — жена

находилась в собственности мужа, считалась необходимым и неотчуждаемым имуществом. «Меньшая самостоятельность» (Ю. Барон)1 женщин признается даже в развитом римском праве[18] . Уникальные авторы (философы, поэтессы, художницы) и исполнители имеются ведь и среди женщин («а есть на земле и ученые девы») — Аминомена, Дамо, Диотима, Сафо, Арета, Феано, Гиппархия, Коринна, Юлия Бальбилла, Аспасия, Эринна, Леонтия, Сульпиция Руфа... «По уверениям древних, была некая женщина, называвшаяся Мухой, — поэтесса прекрасная и мудрая». Согласно общераспространенному суждению того времени «необразованность соседствует с женским полом». Однако «женщина могла быть известной среди поэтов», «хотя и соглашались, что женщина интеллектуальная не может считаться вполне порядочной». Гробы из папье-маше, сделанного из лоскутов рукописи с фрагментами стихов Сафо, обнаружены на древнем греко-египетском кладбище в 1920-е годы. Отношение к человеку первично, отношение к его культу и творчеству производно. Однако ни конъюнктурные инсинуации подражателей, ни умонастроения обычно жестоких масс, ни всевластное время в данном случае не смогли уничтожить память о произведениях Сафо. «Их мало, но они — розы», — писала о своих стихах «десятая Муза» (выражение Платона о Сафо).

Специфической была античная собственность, уж если с ней в ретроспективе отождествлять результаты интеллектуального труда.

Таковы социально-экономические закономерности и бытовой климат той эпохи. В данном случае не приходится утверждать — к тому нет никаких оснований — об особенностях римского права. Оно «является настолько классическим юридическим выражением жизненных условий и конфликтов общества... что все позднейшие законодательства не могли внести в него никаких существенных улучшений» (Ф. Энгельс)1. С этой позиции отчасти объяснимо резкое заявление Германа Пауля: «Наукам о законах совершенно чуждо понятие развития, оно даже несоединимо с понятием этих наук»[19] . «Если нравственность только одна, то и право тоже одно». Законодательство с античной поры вплоть до Средневековья и позже принципиально не изменилось, но в нем возникли новые нормы, новые институты и новая подотрасль. Такое вообще возможно? Если появилось что-то новое, значит, все-таки что-то изменилось? Неужели опять парадокс? Парадокса нет, если следовать линии «восхождения к праву» (С.С. Алексеев). Самобытные национальные системы вносят «новое» в римское право? Полагаем, правильнее говорить не «изменилось», а «открылось». Перестали существовать факты, через которые римская юриспруденция не могла переступить. Исчезло рабство — социальный, культурный, психологический, идеологический, экономический барьер, «глушивший» развитие авторского права в той социальной иерархии. Изменилось отношение к Человеку, в полной мере проявили себя этические каноны, раскрывшие естественное содержание многих юридических постулатов и обеспечившие их новое звучание.

Результаты проведенного ретроспективного анализа позволяют прогнозировать своего рода «возврат в будущее» — дальнейшее экономическое закабаление творцов при планомерной «экономизации» авторского права.

Воистину, «хоть мы только сейчас. Но века — в нас (а не сами по себе, как полагалось раньше)»1. Биолог добавил элемент тран-сцендентальности: «Картины происходившего за миллиарды световых лет от нас и, соответственно, за миллиарды лет до нас до сих пор имеют... власть и заставляют осознавать, насколько тесно мы связаны со Вселенной»[20] . Цивилист закрепил такое положение дел юридически: «...личность... имеет свойства бесконечности во времени». Раньше идею о воспроизведении и перерождении всего сущего, направляемого в новом качестве к новой цели, высказывал Ф.В. Ницше. Все эти мысли созвучны с общеизвестным вдохновенным восклицанием И. Канта в «Критике практического разума»: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это звездное небо надо мной и моральный закон во мне».

Пресловутая «инновационная модель» должна, как бы непопулярно это ни звучало, уступить первое место «этической модели», предусматривающей кроме прочего меры неимущественного стимулирования и поддержки. Мрачные пророчества на случай развития сугубо «экономического сценария» озвучиваются в юридической литературе. Мы имеем возможность наблюдать гибельные для Человека послед-

ствия геополитического передела и можем задумываться о рисках, связанных с тотальной роботизацией. Современные мыслители озабочены поисками новой (очередной?) эффективной модели общественно-исторической формации — не социализм и не капитализм, а нечто более прогрессивное.

Вернемся к рассмотрению исторических свидетельств, замалчиваемых экономической концепцией. Мы, стараясь не повторяться и не предварять дальнейшее повествование, называем разрозненную цепочку явлений далекого прошлого, подкрепляем их для большей убедительности иллюстрациями из жизни.

В нарративных сочинениях античного периода сообщается об издании литературных произведений, их депонировании, массовом копировании, в том числе для библиотек (в некоторых из них книги выдавались на дом) или в личных целях.

Плиний пишет о том, как Регул (известный доносчик времен Нерона и Домициана), оплакивая сына, заказал тысячи копий с биографической рукописи: «Недавно перед огромной аудиторией он [Регул] читал его биографию, биографию мальчика! — прочел и разослал тысячи переписанных экземпляров по всей Италии и провинциям с официальным обращением: пусть декурионы выберут из своей среды самого голосистого прочесть эту биографию народу. Было сделано»1. В примечании к этому эпизоду М.Е. Сергеенко отмечает: произведение (биографию сына) Регула могли переписывать «его собственные рабы-переписчики или он отдавал его в специальное «бюро переписки», вроде того, которое устроил друг Цицерона Аттик»[21] .

«В императорском Риме работали десятки книжных мастерских; в них на заказ и в короткие сроки изготовлялись многочисленные копии речей, сатир, поэм и театральных пьес. Существовали в Риме и книжные лавки. В лавках этих имелся подбор заранее заготовленных, наиболее популярных сочинений. Широкое развитие получило также библиотечное дело. Правда, крупные библиотеки существовали и в Древнем Египте, и в Ассиро-Вавилонии. Но египетские и ассиро-вавилонские библиотеки представляли собой нередко крупные, но личные книгохранилища фараонов, царей, храмов или отдельных меценатов. В Риме же наряду с личными существовали библиотеки и общественного пользования».

Книжное производство характерно и для более древнего периода римской истории — периода легенд и преданий1.

Античные авторы называют разных книготорговцев: одни специализируются на продаже дорого оформленных публикаций, другие — редких и узконаправленных, третьи продают литературу неискушенной публике, в том числе книги откровенно непотребного содержания. Книгопродавцы, если «книга имела хороший сбыт, условливались (курсив наш. —Д.Б.) относительно форматов самых списков, так что один брал на себя заготовление больших списков для библиотек, другой — заготовление достаточного числа экземпляров списков небольшого формата»[22] .

Ряд фактов, подтверждающих всеобщее значение, востребованность искусства и оборотоспособность творческих результатов в античную эпоху, позволяют нам возражать С.А. Бабкину: «Во всяком случае у нас нет никаких данных, позволяющих считать, что в Древней Греции или в Древнем Риме существовал рынок произведений искусства, аналогичный тому, который сложился сегодня». Исследователь признает (на наш взгляд, признает поспешно): в то время «художественное творчество не имело никакого экономического значения». Подобные суждения нет необходимости оспаривать. Однако есть исследовательская задача, имеется фактический материал и потому велик соблазн вступить в полемику, нарушив должную соразмерность повествования.

«Действительно, существующей теперь торговли тогда еще не было».

В этой связи очень интересное уточнение делает П.В. Крашенинников: «Торговля в понимании архаического и примитивного человека имеет совсем другой смысл, чем сейчас: это не собственно обмен, а либо установление родственной связи на уровне духов-тотемов («торговля» с другими племенами), либо ее подтверждение внутри племени (раздача вождем «своих» богатств; на самом же деле они исходно принадлежат всему племени), либо утверждение невозможности самого

обмена постольку, поскольку родственные тотемные духи не приемлют неродственных»1. В силу географических условий, особенностей менталитета, личностной психологии, сложной палитры обычаев, включая шокирующие пережитки (человеческие жертвоприношения, каннибализм, обряды посвящения в Лары и Пенаты и т.д.), не могут элементарно отрицаться факты торгового оборота произведений в архаический период античной истории и стабильное (с учетом цивилизационных «закатов» и «рассветов») развитие экономических отношений эллинов до более совершенных форм.

Думается, завершающую формулировку С.А. Бабкин выделил курсивом не случайно. Вот вопрос: на какой части утверждения читателю предлагается сделать акцент? По логике на той, которая выделена курсивом. Но в этом случае весь цитируемый тезис теряет всякий смысл — никто не спорит с тем, что в Древнем Риме не практиковались, например, электронные торги. Каждый этап человеческой цивилизации специфичен. Или на той, что изложена обычным шрифтом? Однако сама по себе не выделенная курсивом мысль по сути не выдерживает критики.

Историк (не фантаст!) предлагает следующий литературный сюжет: древнегреческий скульптор Лисипп, обеспокоившись судьбой неповторимой (по оригинальному замыслу, филигранному исполнению и дорогостоящему материалу) скульптуры, созданной его учеником Клеофрадом, начал с совладельцем переговоры о долях (!) в стоимости этого произведения искусства[23] .

Стоянка Димова в описании истории причерноморского болгарского города Несебр пишет о найденных на его территории артефактах — керамических протометах, статуэтках божеств, «замечательной» аттической рисовальной керамике (вторая половина V в. до н.э.), которые «являются доказательством интенсивных торговых (курсив наш. -Д.Б.) контактов местного населения с Афинами».

Тацит, характеризуя законы против роскоши, вопрошает: «Что запретить или ограничить, возвращаясь к прежним временам? ...Чудеса, созданные в бронзе и на картинах?». Неужели античный законодатель своими запретами искоренял искусство? Конечно, нет! Запрещался именно торговый оборот соответствующих произведений, неумеренное стремление знатных и обеспеченных римлян к роскошной жизни.

А.П. Чубова, обобщая анализ тенденций развития искусства римских провинций I—IV вв., делает заключение: «Установление прочных торговых связей со всеми областями европейских владений Рима способствовало широкому культурному обмену»1. Полагаем, закономерный вывод.

Рынок произведений искусства и творческих результатов вообще в древности существовал и являлся очень динамичным. Творчество имело экономическое значение! Подтверждений множество. Мы считаем данное обстоятельство непреложным и развивать здесь какие-либо очередные доказательства в дополнение к обозначенным не намерены. Сравнивать известные особенности древних и современных экономических отношений — тоже малопродуктивное занятие. Примечателен и печален следующий момент: современная юридическая оценка древнему творчеству опять дается через призму сугубо экономического фактора, притом современного, притом без какой-либо привязки к естественным и этическим аспектам.

Филигранно и без потери смысла выражается Е.А. Суханов: «Идеи, символы, образы, т.е. нематериальные по своей природе объекты, вошли в гражданский оборот всего около 200 лет тому назад»[24] .

В эллинский, античный, постантичный европейский (все этапы Средневековья) периоды неизменная принадлежность творения определенному сочинителю (авторство!) осознавалась в полной мере. Автор олицетворял свое произведение. Таково авторское право в его исходном варианте — первобытном с точки зрения современных юридических «стандартов» или чистом, идеальном с позиции извечных ценностей.

В философско-историческом ракурсе образуются своеобразные чаши весов —жизненные воззрения и экономика, с одной стороны, этика и право — с другой. Баланс — в признании фактических авторских отношений «всегда» и невозможности их прогресса в юридической плоскости до полного отмирания рабства, включая производные от него состояния, характерные и для феодальной эпохи. Неважно, как в обычной жизни мы относимся к стремлению отдельных индиви

дуумов творить, к их склонности терять на этом поприще рассудок1, испытываем ли потребность в их повседневном присутствии и творческой деятельности, оцениваем ли (да и можем ли оценить!) по достоинству созданные шедевры[25] . Но нравственное начало авторских отношений на той же чаше присутствует стабильно. Когда общество безразлично относится к признанию творца автором, если господствует индуистская модель обобществления творческого результата и личность автора как бы растворяется, теряется в проповедуемой им идее, если на первый план выступает принцип сокрытия продуктивного знания, как это было, например, у халдейских мудрецов или у друидов, принижения роли автора в той или иной форме, тогда охраняемый объект и относящиеся к нему институты авторского права возникнуть не могут, приходится констатировать лишь нескончаемый мифологический сюжет, фольклор, сакральную тематику, оккультизм или алхимию Нового времени, систему ценностей определенной научной школы, или семьи (тех же браминов в древней, средневековой и новой Индии), но не конкретный творческий результат с этической (в начале исторического пути) и юридической (в продолжение «магистрали эпох») персонификацией его создателя. Авторскому праву при скудном этическом подходе или, как мы наблюдаем это в античной ретроспективе, в сдавленных рабством социальных условиях остается либо исчезнуть, так и не раскрывшись, либо ждать своего «звездного часа» в зародышевом состоянии. По тому же «сценарию», когда роль автора заменяется ролью концерна, на социально-политическом горизонте появляется «копилефт». Творчество и плата — совместимые, но не сопоставимые понятия. Можно оценить полученный результат, но нельзя купить идею, вдохновение, состояние некоторого психоза, в котором пребывает настоящий (или стоящий!) автор. «Ведь поэзия в стороне

от рассудка и... выше его»1. Потому-то «не продается вдохновенье...». Даже в отсутствие денежного фактора в развитом, гражданском обществе[26] всегда актуальна юридическая оценка поведения, сопутствующая, «вспомогающая» не столько экономическим, сколько этическим (моральным, нравственным) началам. Обман, присвоение чужого труда своему имени, оскорбление автора невежественной подделкой и, как правило, подделкой вообще... — все это этические (прежде всего!) вопросы, которые были, есть и будут.

Издатели Марциала — Валериан, Атректа, Трифон, Аукт извлекали из продажи экземпляров его эпиграмм серьезную выгоду: «они продавали довольно дорого эти экземпляры». В то время как сам поэт влачил нищенское существование. «Жить на деньги, выручаемые от продажи сочинений, было невозможно в те времена даже самому популярному писателю». Чем популярнее был сочинитель, тем чаще копировалась его книга, тем меньший разовый гонорар получал (получал!) автор при передаче произведения издателю или книготорговцу для публикации.

Если сравнивать, карьера Джоан Роулинг сложилась более удачно. Ее финансовый успех (по крайней мере с серией романов о Гарри Поттере), наверное, сопоставим с доходами самих издателей и продюсеров — притча во языцех. Достаток современных востребованных сочинителей, если ставится цель преуспеть на этом поприще, растет вместе с масштабами глобального рынка, стремится угнаться за ними. Аппетиты нынешних правообладателей (издателей, продюсеров, публикаторов, инвесторов) не изменились, не отличаются от запросов древнеримских книготорговцев. Не поменялись и устремления пользователей: «Дешевле! Больше! Быстрее!» «Века — в нас» (О. Форш). Не свидетельствует ли подобный виток исторической спирали о том, что авторское право в своей первобытной, или первозданной (кому как

угодно), экономической основе осталось прежним? Научно-технический прогресс вносит свои коррективы. Гуманитарная составляющая в ее разных проявлениях — негативных (идеологическое обеспечение и лоббизм коммерческих интересов монополий, с одной стороны, контрафакция во всех формах — с другой) и позитивных (распространение знания, культурное обогащение, мгновенный обмен информацией, цивилизационный прогресс, всемирная защита авторства, международное сотрудничество) снова играет роль лакмусовой бумаги. В таком случае, повторим, как минимум не логичны суждения об авторском праве, базирующиеся на чисто техническом аспекте — развитии книгопечатания в эпоху Ренессанса. К примеру, сегодняшние научно-технические достижения позволяют отдельным лицам обсуждать вопрос о закате эры авторского права.

Техническая сторона постоянно увязывается с коммерческой и далее, следуя традиционному штампу, — с правовой. На полученной, таким образом, основе делаются выводы, как бы относящиеся к авторскому праву. В наше время мы наблюдаем примечательную тенденцию: чем выше скорость передачи информации, больше ее объем и шире технологии распространения, чем сильнее стремление общества к овладению знанием и участников рынка — к обогащению, тем более расширяется сфера потенциального конфликта интересов правообладателей и пользователей. Стоит ли этому удивляться? Имеет ли смысл доказывать, что этого не было, например, в Древнем Риме?

Н.А. Андреевский подметил: «Нам довольно смутно представляются авторские права у римлян, так что вообще трудно определить даже приблизительно, какие выгоды получали от продажи своих сочинений самые популярные писатели»1.

Снова та же «интересная» конструкция: авторское право есть выгода. Видно, как оно снова (и только!) увязывается с чисто имущественной пользой, которую, сетует Н.А. Андреевский, «трудно определить».

Итак, вопрос об авторских правах биографу Марциала до конца не ясен. Формулировки «нам довольно смутно представляются» и «трудно определить» не свидетельствуют вообще ни о какой позиции — ни об отрицательной, ни об утвердительной. Зато приведенное свидетельство подкрепляет следующую мысль: варианты тиражирования применялись в Античности, книжный «бизнес» был развит, издатели свободно договаривались (подчеркиваем, договаривались!) о распределении рынков сбыта, стремились монопольно устанавливать цены на книжную продукцию.

Характер авторитаризма, вся полнота власти в одних руках, импе-риум (или империй) уже в эпоху Цезаря или даже Суллы, тем более в правление Августа, с которым связан расцвет творчества Марциала, позволял публичной власти легко вмешиваться в частные отношения своими запретами, ограничениями или стимулами (привилегиями).

Властителей традиционно окружали нувориши, интересующиеся, как это водится, извлечением максимальной выгоды. «Нет такого, за что не взялся бы человек, лишь бы только большие усилия обещали большие награды»1. Функционировал рынок результатов интеллектуального труда. Имелись некие, впрочем, весьма серьезные, для того времени технические возможности воспроизведения, развитые (только развитые!) в Средневековье. Вместе с тем возникли условия для установления монополий. Но считается, что авторское право в его современном или хотя бы постсредневековом варианте не сформировалось. С другой стороны, каждому времени свой «вариант». В развернутом историческом контексте (если, конечно, принимать во внимание весь временной отрезок - без искусственного передвижения планки примерно на тысячелетие вперед, к Ренессансу) не способ тиражирования — сугубо производственный, экономический аспект явился предтечей авторского права.

За авторством, которое есть принадлежность (материализованной) мысли, энергетический сгусток интеллектуального процесса[27] , мы можем смело признать качество факта. «Книга, подобно самому факту, остается, останется, и ее будут всегда читать». Поскольку это признание естественно, то почему с такой легкостью игнорируется исторический контекст и начало авторского права произвольно передвигается от рабовладения к эпохе Нового времени — к печатному станку И. Гутенберга, т.е. к другому факту? Почему бы не пойти дальше и не уточнить день и даже час и не просто регион, а конкретное помещение, «комнату», в которой запустили известный агрегат или,

скажем, оформили соответствующий статут? Неужели будем считать, что в этот момент, в этом помещении «заработало» авторское право? Формирование общественных отношений не сводится к строго очерченному пространству и точному времени. Упрощенное нами до предела, вульгарное толкование позволяет обнажить суть проблемы и снять внешний логико-исторический лоск с экономической концепции. Экономика не способна затмить этику. Этический фактор вполне способен возникнуть раньше экономического. Этика — равноправное наряду с экономикой, если не более весомое, лоно зарождения и развития сугубо юридических аспектов.

Авторитетные указания на время происхождения авторского права существенно разнятся в и без того скромных (по мнению абсолютного большинства) исторических пределах. Так, согласно воззрениям С.А. Муромцева, комплексно изложенным в монографии «Определение и основное разделение права» (1879 г.), литературная собственность «существует всего не более четырех столетий»1. Л .А. Новоселова пишет: «По сравнению с классическими институтами гражданского права, имеющими тысячелетнюю историю, даже наиболее «старое» авторское право начало формироваться около 300 лет назад»[28] . Е.А. Суханов уточняет временн’ые рамки еще строже: «...нематериальные по своей природе объекты вошли в гражданский оборот всего около 200 лет тому назад, а установившее их правовой режим законодательство, включая международные конвенции, стало серьезно развиваться лишь с конца XIX в.». Гибкий взгляд на проблему у П.В. Крашенинникова: «Охрана и защита интеллектуальных прав — сравнительно новая сфера правового регулирования, существующая всего около 200 лет в России и более 500 лет в мире. Римское право не влияло на отношения, объектом которых выступали результаты интеллектуальной деятельности»; «необходимость охраны авторских прав относится к Средним векам и была вызвана в первую очередь изобретением книгопечатания».

Выше мы приводили (и продолжаем дальше упоминать) приемлемые, на наш взгляд, примеры из античного юридического обихода и экономической жизни. Здесь повторение вряд ли уместно. В оче

редной раз можно наблюдать попытку, во-первых, зафиксировать «комнату», в которой якобы впервые заработал книгопечатный станок, и, во-вторых, определить «момент», когда был подписан первый акт об интеллектуальных правах. «Копирайт» шагает по планете! Однако игнорируются базовые элементы - исторические, логические, естественно-правовые. Время создания первого печатного станка искусственно переносится к XV в. Распространенное мнение: «в середине XV в. появляется книгопечатание»1. Применение, например, в Древнем Китае[29] бумаги, красящих веществ, технологии печатания книг и особенно печатания рисунков и диаграмм, апробация других технических «новшеств», использованных и усовершенствованных И. Гутенбергом, при этом обычно не обсуждаются, первенство И. Гутенберга становится результатом массового внушения.

«Фонетическому письму свойственно измерение повторяемости или воспроизводимости... аналогичные качества были присущи и существовавшей до Гутенберга технологии печатания изображений с деревянных гравюр», «историки привыкли игнорировать более раннее открытие способа печати рисунков и диаграмм». М. Маклюэн, с одной стороны, признает первенство Древнего Востока, с другой стороны, как бы вступая в конфликт с самим собой, подтверждает приоритет Гутенберга. Попытка найти компромисс, обозначить линию водораздела, сгладить фактологический конфликт, вероятно, заключается в следующем: подход древних изобретателей «подготавливает (курсив наш. — Д.Б.) нас к великому средневековому изобретению книгопечатания». Однако поиск М. Маклюэном удачной литературной формы для объяснения традиционных воззрений не приближает к истине, а скорее наоборот — лишь оправдывает устоявшийся стереотип.

Кроме того, стабильно игнорируются система древнеримских привилегий, античная техника ксилографии, безграничные возможности «империума» и т.д. Раз уж на подобных элементах «покоится» обоснование экономической концепции авторского права, то, видимо, должно быть дано объяснение, почему те же факторы не «сработали»

в древности, не предрешили, по мнению сторонников «копирайта», появление авторского права в ту пору в разных регионах мира применительно к условиям той местности. Видимо, должно быть дано юридическое объяснение социальной природы scriptura, picture, fer-ruminatio, texture, tincture, caelatura' и т.д. To есть тех казусов, архаичная регламентация которых, по авторитетному подтверждению И.А. Покровского, уже Юстиниану «показалась... конфузной и была отменена»[30] . Ведь результатами творчества являются (являлись!) не только собственно литературные произведения!

Поскольку ставится вопрос о зарождении авторского права в России, есть смысл уточнить, какие монаршие привилегии выдавались творцам (А.К. Нартову, М.В. Ломоносову, И.П. Кулибину и др.). Привилегии оформлялись с 1689 г. (см.: Гражданское уложение. Кн. 3: Вотчинное право: Проект / Под ред. И.М. Тютрюмова; Сост. А.Л. Са-атчиан. М., Волтере Клувер, 2008. С. 858—859). Подобные разыскания способны отразиться на исторических особенностях. Быть может, тогда пункт, от которого отсчитывается национальная история охраны авторских прав, будет сдвинут в прошлое на два столетия? Помимо сугубо исторических и технических фактов важен именно гуманитарный опыт. Справедливо подмечено: далекому прошлому известны «этические предписания, игравшие роль свода законов»; главная роль в регулировании правоотношений может отводиться правилам нравственности; принципы справедливости и равенства, понятие естественного права обоснованы еще древнегреческими софистами; «право в современном виде впервые возникло именно в недрах античной цивилизации», однако к периоду раннего Средневековья «правовая культура античности была полностью утрачена», «с исчезновением древнеримской культуры исчезла и такая ее ветвь, как право». Вос

крешение ценностей античной культуры, «вживление» в деловой и повседневный обиход фундаментальных философских и юридических категорий, детально, в тонкостях разработанных римскими юристами (справедливость, добросовестность, равенство, свобода, благополучие, доблесть, природа и т.п.), повсеместное и всестороннее раскрепощение Человека, его освобождение от средневековых предрассудков, возведение личности в абсолют — вот подлинные условия формирования современного авторского права.

Как бы ни уточнялись параметры истории интеллектуальной собственности во времени, все получается очень уж приблизительно. Два-три столетия — не вполне понятное и, можно сказать, критическое расхождение в хронологии развития и без того, как считается, очень молодой подотрасли. Мы внимаем и выводам С.А. Муромцева, и выводам современных специалистов. Подобные казусы с расчетом времени и определением хронологии событий будут возникать и отдалять от истины, если искать «комнату» или фиксировать «день и час» появления авторского права. Плодотворным является именно этический подход к оценке правовых явлений в их ретроспективе.

Авторитетный советский филолог-классик, антиковед М.Е. Сергеенко категорична в своем толковании древних авторских отношений. Комментируя высказанную Плинием «мысль об издании» книги1, она пишет: «Книгопродавец, покупая книгу, не приобретал исключительного права на ее издание: авторского права Рим не знал: книга, вышедшая в свет, становилась достоянием всех: каждый купивший мог отдать ее в переписку своим или наемным специалистам-переписчикам и открыть собственную торговлю»[31] . Обратим внимание, чем ближе к нашему времени, т.е. к периоду оформления современного авторского права, тем тверже суждения об отсутствии этой подотрасли в древности. Стоит ли удивляться подобной закономерности? Неужели мы должны отстаивать необходимость полного соответствия древнейшей и современной юридических форм? Да, отточенная конструкция исключительных прав — актуальное достижение юридической мысли недавнего настоящего. Если быть предельно аккуратным, то и известная нам конструкция права собственности не вполне характерна для Древнего Рима (о чем мы говорили выше), однако категорические возражения по поводу историчности последней отсутствуют. Видимо,

идеологически они не будут столь «удобны», как возражения против древнего авторского права.

Концепция «копирайта» (у М.Е. Сергеенко опять прослеживается вездесущее влияние этой теории) в ретроспективном приложении не позволяет охватить судьбу других видов античных произведений. Понятно, что творческая деятельность эллинов не ограничивалась собственно литературой. Необходимо помнить про изобразительное искусство (скульптура, живопись, графика, мозаика, декоративно-прикладные изделия), архитектуру, публичные выступления (литературные чтения, или рецитации, пантомима, пение, игра на музыкальных инструментах и т.п.).

«Современному читателю может показаться чрезмерным изобилие храмов, статуй, преувеличенным значение художников и поэтов. Следует знать, что центром средоточения духовной жизни того времени были искусство и поэзия, в меньшей степени философия. Эллин не мог представить себе жизни без любования - долгого и многократного -предметами искусства и созерцания прекрасных построек...

Еще большее значение для эллина имело созерцание человеческой красоты, прежде всего в живых людях, а не только в статуях, картинах и фресках... Значение художников как людей, воплощающих красоту живых моделей, было огромно и не имело аналогий в последующих временах и странах, за исключением Индии в первом тысячелетии нашей эры.

Количество скульптур в храмах, галереях, на площадях и в садах, не говоря уже о богатых частных домах, трудно вообразить. В каждой декаде века выделялись десятки художников, создававших многие сотни произведений (например, Лисипп, создавший полторы тысячи скульптур, Пракситель — 600, Фидий — 800). Общее количество художественных произведений, преимущественно скульптуры, накопленных за несколько веков процветания эллинского искусства, колоссально. До нас дошла ничтожная часть этого гигантского художественного наследия, и только лишь в римских мраморных копиях. Металлические скульптуры в позднейшие времена были переплавлены невежественными завоевателями в пушки и ядра. Например, от столь плодовитого скульптора, каким был Лисипп, до нас не дошло ни одной оригинальной статуи, потому что он работал преимущественно в бронзе. Эти особенности истории эллинского искусства следует иметь в виду»[32].

У Светония имеется характерный пример из области устного творчества: «По словам Сенеки, поэт Юлий Монтан не раз говорил, что охотно похитил (курсив наш. — Д.Б.) бы кое-что у Вергилия, если бы мог при этом похитить его голос, облик и жесты: ибо одни и те же стихи в его собственном произношении звучали прекрасно, а без него были пустыми и вялыми»1.

Перечисленные выше творения «не плодят бесконечного числа детей, как печатные книги», их «нельзя копировать как письмена, где копия столь же ценна, как и оригинал»[33] . Но и отрицать авторство на различные произведения, имея в виду лишь некоторые творения, в частности литературные, и связанные с этими особенностями эпохальные перипетии, тоже невозможно.

А ведь за авторство по поводу произведений изобразительного искусства, например архитектуры, в древности разворачивалась подлинная борьба.

Плутарх описывает трагедию, происшедшую со знаменитым афинским скульптором Фидием, арестованным за кражу золота по ложному доносу его ученика Менона, завидовавшего славе учителя. Злоключения Фидия, навлекшего на себя «зависть к славе его произведений», повторены (с некоторым отступлением от Плутарха или, допускаем, с использоваанием других первоисточников, к сожалению, не упомянутых) в современном жизнеописании Еврипида. Важна ли ссылка на античного мыслителя (например, Плутарха), у которого заимствован эпизод? Насколько она важна? Этика при поиске ответов на подобные вопросы может оказаться действеннее права, исчерпавшего себя за бесконечной давностью лет. Экономика в данном случае остается не у дел, ведь речь не идет, например, об интересах публикатора. Рассматриваемый эпизод творчески переработан Г. Эберсом до прямой противоположности в деталях, но не в сюжете. Быть может, воспроизводится другая реальная ситуация. Якобы в правление императора Адриана молодой талантливый скульптор Поллукс был оклеветан своим учителем Паппием, привыкшим выдавать произведения ученика за собственные творения. Боясь, что плагиат раскроется, Паппий

ложно обвинил ученика в воровстве серебра и способствовал осуждению. После освобождения Поллукс создал в Александрии для Адриана статую Антиноя1 — императорского фаворита. (Напомним, после первой волны обвинений Фидий изваял Зевса Олимпийского.) Пап-пий бежал из Александрии. По возвращении «товарищи по искусству встретили его с таким оскорбительным презрением, что он не вынес этого»[34] . История, рассказанная Плутархом, в свою очередь перекликается с древнегреческим мифом о «величайшем художнике, скульпторе и зодчем Афин» Дедале, позавидовавшем своему племяннику Талу, который «уже в ранней юности поражал... всех своим талантом и изобретательностью. Можно было предвидеть, что Тал далеко превзойдет своего учителя». Дедал столкнул Тала со скалы. «Их вербовала Зависть». «Зависть вместо суждения».

Экономическая концепция для квалификации приведенных иллюстраций неприемлема. Мало того, она безнадежна. Квалификация эта не может объясняться тем, что «книгопродавец... не приобретал исключительного права на... издание». Сложно даже представить себе, чего и сколько не приобретал издатель. Еще Аристотель в книге «О частях животных» предостерегал от градации явлений через отрицание, подкрепляя мысль интересным казусом: Платон охарактеризовал человека как «существо двуногое и без перьев», Диоген Синопский в ответ принес ему ощипанного петуха со словами: «Вот человек Платона!». «После этого, — сообщает Диоген Лаэртский, — к определению было добавлено: «И с широкими ногтями»». Философ из Синопа — мастер провокаций, причем не всегда адекватных.

Если полезность «чисто» денежной оценки рассматриваемых отношений сомнительна, то конфликт — не какой-нибудь абстрактно рассматриваемый, а реальный человеческий, влекущий определенные

юридические последствия (в наше время мы называем их «авторско-правовые») — присутствует и должен быть справедливо разрешен по существу. Античная материально-правовая основа и процессуальные средства проанализированы в предыдущем параграфе.

По нашему мнению, не выдерживает критики предложенное Г.М. Севером объяснение причин авторско-правовой «стагнации» в Древнем Риме: «Казалось бы, почему такие юристы, обществоведы и политики, как римляне, не озадачились правовым аспектом деятельности своих литераторов'? Ответ прост: поэтический и музыкальный талант у римлян (и греков) считался даром богов, который эксплуатировать коммерчески было nefas[35] . Поэты, музыканты были высшей кастой, в которой на любую коммерцию существовало негласное табу... по словам английского исследователя Лайна, «эти поэты были богаты и оплачивались в большей степени как звезды, чем как академики»».

С «высшей кастой» согласиться невозможно. Вспомним нищенское существование непревзойденного Марциала или, например, изгнанника Овидия, причастность рабов и вольноотпущенников к литературному и музыкальному сопровождению быта своих римских хозяев (патронов), абсолютное бесправие иностранных творцов в пределах Римского государства... Высшая каста по определению независима и даже, как правило, суверенна. Она в известных пределах самостоятельно определяет условия своей жизнедеятельности.

Сделки по отчуждению литературных произведений совершались свободно. Если «дар богов» не может быть продан, то почему тот же

Марциал прямо и публично предлагает свои эпиграммы к продаже, не страшась быть привлеченным к ответственности — юридической или моральной? Ведь нарушение сакрального запрета всегда сурово каралось1. О коллегах по цеху он простодушно, без ложной патетики и какой-либо тени возмущения пишет: «Галл с Луперком стихи свои сбывают. / Не разумны ль, скажи, поэты, Классик?»[36] . А.П. Ладин-ский в романе «В дни Каракаллы» упоминает поэта Тита Скрибония, который «берет заказы на эпиграммы и эпитафии». Современники отмечали в исторических романах Антонина Петровича абсолютную, почти буквальную достоверность.

«Оплачивались... как звезды» (Лайн) — очень откровенное упрощение, если не сказать вульгарность. Жесты Мецената так и не стали общеобязательным правилом и никогда, даже в эпоху расцвета античной христианской морали, не считались примером для подражания.

В силу изложенных оснований мы не можем согласиться ни с мнением Г.М. Севера, ни с точкой зрения цитируемого им Л айна.

А. Г. Матвеев торопится отрицать личные неимущественные правомочия античных авторов: «Что же касается неимущественного аспекта художественного творчества, то и здесь античное и средневековое право не наделяло авторов никакими личными правомочиями»1. Исследователь, вкратце уделяя внимание истории вопроса, излагает «правильные» выводы без погружения в ту социальную среду. На всякий случай заодно вычеркивает вместе с Античностью и средневековый этап, даже не уточняя собственное мнение по поводу исторических рамок Средневековья. Осторожное обсуждение, твердо соответствующее традиционным представлениям, не исключает принципиальных вопросов, на которые должны быть даны ответы. «Жизнь имеет полное право предлагать вопросы науке; наука имеет обязанность отвечать на вопросы жизни»[37] .

Справедливо подмечено: личные неимущественные авторские права (а первое среди них — авторство) — естественные права по своей природе. Авторство естественно во всех смыслах. Оно, во-первых, вытекает из разумных требований жизни, поддерживаемых общественной моралью. Во-вторых, является прирожденным и неотъемлемым правом человека. Значит, авторское право (снова отказываемся от кавычек) в Древнем Риме — нормальное явление, по крайней мере во времена Цицерона, обосновавшего категорию естественных прав человека не просто с философской и морально-этической позиций, но в «нормативном единстве» с существовавшим тогда правовым порядком. Получается, логическим, историческим, этическим путем можно утверждать: зачатки авторского права проявляются в Античности. Дело за малым — отыскивать в подтверждение этому все новые и новые юридические свидетельства и адекватно их оценивать.

Однако такому признанию кроме известных социально-экономических факторов (прежде всего рабства, олицетворявшего ту эпоху) мешают и субъективные обстоятельства — психологические комплексы

и устойчивые стереотипы. Само собой напрашивается крамольное (с точки зрения тех самых комплексов и стереотипов) наблюдение: не экономика привела к авторскому праву, а все-таки авторское право к его экономике.

Факты авторства и эпизоды борьбы за соблюдение этических норм в этой сфере общественных отношений (мы постарались развернуть намеченный фактологический анализ далее1, но не до бесконечности), общий ход развития цивилизации от эллинизма к Средневековью и затем — в Новое и Новейшее время, этическая и экономическая квалификация античных произведений через призму нынешнего восприятия позволяют сделать следующее заключение. Книгопечатание в эпоху Ренессанса (начало XIV — последняя четверть XVI в.) знаменует только очередной этап авторских отношений, зародившихся в Античности. Не вполне верно отождествлять начало формирования авторского права с появлением книгопечатания и связанных с ним привилегий. Истоки подотрасли, ее нравственные корни, экономические отсветы и отдельные факты юридического быта уходят в прошлые тысячелетия.

Если считать королевскую привилегию, например, английский Статут королевы Марии I 1557 г., наделявший Лондонскую гильдию книготорговцев и издателей монопольным правом издания книг без ограничения срока (отменен в 1667 г.), источником авторского права (предтечей или сутью — неважно), то с тем же успехом, проявляя последовательность и принципиальность, мы обязаны принять в значении правовых основ авторского права соответствующие эдикты Веспасиана и Домициана о воспроизведении библиотек и архивов или, например, постановление римского сената о переводе на латинский язык популярнейшего произведения карфагенянина Магона о рациональном плантационном земледелии[38] .

К списку источников следует причислить также договоры частных лиц и прочие основания. С исторической точки зрения правильнее будет не «также» договоры, а «тем более» договоры.

Скажем, договор между неким Орбилием и грамматиком Марком Помпилием Андроником о продаже первому «главного произведения» Андроника — «Критики «Анналов» Энния» «за 16 тысяч сестерциев», «Орбилий говорит, что это он выкупил эти книги и позаботился, чтобы они стали известны под именем автора»' (курсив наш. —Д.Б.).

Или другой эпизод: Диоген Лаэртский вспоминает о поручении Платона Диону «купить у Филолая три пифагорейские книги за сто мин (так говорит Сатир и некоторые другие)»[39] .

Плиний Младший сообщает о несостоявшейся сделке по продаже части («сто шестьдесят записных книжек, исписанных мельчайшим почерком с обеих сторон») литературного наследия Плиния Старшего: «Он сам [Плиний Старший] рассказывал, что, будучи прокуратором в Испании, мог продать эти книжки Ларцию Лицину за четыреста тысяч, а тогда их было несколько меньше». По всей видимости, речь идет об оплате в сестерциях — основной денежно-расчетной единице той поры. За «сто шестьдесят записных книжек, исписанных мельчайшим почерком с обеих сторон» предлагалось приблизительно четыре тысячи золотых монет! Целое состояние! Неужели материальный носитель или способ объективирования были столь дороги? Что же в действительности продается и покупается, если не носитель и чернила, которыми выполнен текст? «Красота» изложения (красивый почерк) или изящество мысли? Быть может «имя автора»? Страстный коллекционер, поклонник Плиния Старшего желает получить в свое собрание очередной экспонат мэтра? Или имела место завуалированная попытка подкупа высокопоставленного должностного лица? Коррупция исключается: «Он сам рассказывал, что... мог продать». Значит, сам не продал. История сохранила безупречный моральный

облик Плиния Старшего, авторитетные свидетельства и высоконравственный образ жизни Плиния Младшего (племянник и воспитанник) — дополнительное подтверждение. Можно предлагать любые варианты ответов, но правильным будет один — «литературная собственность»! Так говорил Плиний Младший!

Древнегреческий ритор и философ-скептик Фаворин в своих «Записках» упоминает, а Диоген Лаэртский пересказывает про то, как Аристотель «скупил книги» Спевсиппа (племянника Платона, руководившего Платоновской академией сразу после смерти основателя) «затри таланта»1. Для сравнения: «строительство и содержание 1 триеры стоило очень и очень дорого. Как свидетельствует Аристотель, только стоимость постройки триеры обходилась заказчику в 1 талант (Arist., Ath. Pol., XXII, 7). В 3 обола, как показывают расчеты, обходилось в день содержание каждого члена из 192 (пусть 162 за вычетом гоплитов) экипажа триеры»[40] .

Допускаем, по указанным сделкам выкупались отдельные рукописи и целые библиотеки, без преувеличения, священные для продолжателей. В любом случае речь идет о ценности не материального носителя и не воспроизведения, а именно духовного наследия.

Ложкой дегтя в нашей бочке меда суждений об авторско-правовых элементах сделок по отчуждению произведений (прав на них) является такой нелицеприятный нюанс (по крайней мере соответствующие случаи надлежит иметь в виду): подчас обладатель книги — подлинного автографа или редкого экземпляра пытался присвоить взгляды новатора или занимался банальным эпигонством. Однако тем жестче были общественная реакция и противодействие «коллег по цеху» в связи с фактами, получившими огласку.

Все тот же Фаворин в «Разнообразном повествовании» говорит о «Государстве» Платона, «будто оно почти целиком содержится в «Противоречиях» Протагора». Не случайно Диоген обстоятельно, в нескольких последовательных фрагментах, разбирает подражания и заимствования Платона у Эпихарма. Приступает к такому разбору сразу после упоминания платоновского поручения «купить у Филолая три пифагорейские книги»: «Многим он [Платон] воспользовался и у Эпихарма, сочинителя комедий, переписав у него немалые ча

сти, — так утверждает Алким в четырех книгах «К Аминту»»'. Диоген завершает свой разносторонний сравнительный анализ той же беспристрастной нотой: «Как кажется, Платон первым привез в Афины также и книги мимографа Софрона и подражал ему в изображении характеров; книги эти были найдены у него в изголовье»[41] .

А.Ф. Лосев в связи с имеющимися у Диогена ссылками на Алкима и Эпихарма в описании творчества Платона предполагает: «Пространно выписанное Диогеном Лаэртским сочинение Алкима, по-видимому, имело целью подчеркнуть преемственную связь Платона с пифагорейством, к которому принадлежал Эпихарм».

Мы расставляем акценты иначе. Диоген максимально корректно приближается к истине в вопросе об авторстве: цитирует Алкима, сравнивает Эпихарма и Платона. Все же, думается, Диоген в этом повествовании — сторонник и «адвокат» Платона. Невероятно высокая планка поставлена величайшим идеалистом, его незыблемый авторитет не колеблется спорными штрихами творческого пути. «Божество философов», — говорит о нем Цицерон. Отсюда характерные сентенции Диогена по ходу правдивого сравнительного анализа: «Платон утверждает», «оттого и Платон говорит», «потому и говорит Платон», «Платон в своем учении об идеях говорит так», «а как об этом пишет Эпихарм?», «да и сам Эпихарм сознавал свою мудрость». Отсюда немедленное, сразу по завершении всех сравнений, убедительное, емкое и твердое (тем не менее филигранное), не запоздалое, а к месту уточнение Диогеном роли Платона в истории мировой философской мысли: «Он первый ввел в рассуждение вопросы (как пишет Фаворин в «Разнообразном повествовании»). Он первый подсказал... аналитический способ исследования. Он первый употребил в философии такие понятия, как «противостояние», «основа», «диалектика», «качество», «продолговатое число», «открытая плоскость граней», «божественное провидение». Он первый из философов дал ответ на речь Лисия... Он первый стал рассматривать возможности грамматики.

И он первый выступил с опровержением почти всех философов, ему предшествовавших»1. Первый! Первый! Первый! — гипнотизирует Диоген «общественную совесть». Его компетентности и принципиальности можно доверять.

В ракурсе авторско-правового толкования получают объяснение некоторые из поставленных А.Ф. Лосевым проблемных вопросов[42] .

Мы, таким образом, начиная с констатации фактов купли-продажи рукописей и книг, в продолжение наблюдаем пусть не судебные споры, но «корпоративные» (в философской среде) конфликты о праве именоваться автором и в целом об объеме прав на свои и чужие творческие результаты. В жарких дебатах раздаются мнения сторонников и противников, завистников и апологетов... Но, извините за категоричность, уважаемый читатель, все это — борьба за право в том или ином ключе. Иначе зачем Фаворину нападать, а Диогену подбирать слова?

Добавим теперь еще один важный факт: ценные в силу духовной, исторической, научной значимости сочинения скупались не для элементарного интеллектуального «ограбления» авторов, а для развития идей, что мы и наблюдаем в заочных дискуссиях Диогена и Фаворина, Платона и Эпихарма... Творение, не поддержанное авторитетным поручением издателю, могло сгинуть в безвестности. Право на доработку, отделку, корректуру, издание и соответствующая физическая возможность возникали по факту приобретения носителя. Таково наше ситуативное вйдение.

Чем, как не проявлением авторского права, можно считать характерный эпизод из театральной практики Древних Афин: архонт-эпоним по результатам предварительного отбора на конкурс трагедий выплачивал их «авторам вознаграждение из государственной казны».

А.И. Доватур, опираясь на античных классиков, сообщает, что «для такой чрезвычайной меры (курсив наш. - Д.Б.), как сожжение книг, требовалось постановление сената». Всевластный император Тиберий не смог своевольничать в этом вопросе и решение о сожжении книг историка Кремуция Корда принималось сенатом: «Сена-

торы обязали эдилов сжечь его сочинения, но они уцелели, так как списки были тайно сохранены и впоследствии обнародованы»1. Похожее постановление сенат вынес по книгам Геренния Сенециона[43] . Знаковый нюанс: античный тиран не способен своей деспотичной (абсолютной, неограниченной!) властью уничтожать произведения и настаивает на специальном, пусть формальном, постановлении сената.

Сожжение сочинения — символический акт. Его истоки и развитие вплоть до позднего Средневековья философски рассмотрены А.Н. Радищевым в «Кратком повествовании о происхождении цензуры». Возможно, о первом таком «свирепствовании», «ополчающемся суеверии» (А.Н. Радищев) в Древнем Риме упоминает Тит Ливий в рассказе о сожжении книг легендарного римского царя Нумы Помпилия. Подробности эпизода смотрите у Плутарха.

Платону не позволили совершить святотатство и сжечь труды Демокрита — «Амикл и Клиний помешали ему».

Сервий Клодий «обманом присвоил еще не изданную книгу своего тестя (Луция Элия из Ланувия. — Д.Б.) и, гонимый стыдом и презрением, удалился из Рима». Аналогичную судьбу разделил комедиограф Теренций (Публий Теренций Афр). Он, как сообщает Светоний, постоянно защищался от обвинений в нечестном заимствовании работ Лелия, Сципиона и других авторов и «уехал из Рима — то ли для развлечения, то ли избегая сплетен, будто он выдает чужие сочинения за свои... и более туда не воротился». Гай Меммий, выступая в сенате, тонко высказался в поддержку Теренция, иронично осуждая недоверчивых сограждан: «Публий Африканский, пользуясь личиной Теренция, ставил на сцене под его именем пьесы, которые писал дома для развлечения».

Можно представить себе эффект, подобный отлучению от огня и воды (заметим, «всего лишь» за аморальный поступок!), в наше время? Вряд ли... Патетика суждения заключается не в призыве к жестоким санкциям, а в констатации общественного внимания

к проступку, массовом порицании, устойчивой и повсеместно применяемой санкции. Гарантирует ли юридическая защита авторских прав в наше время столь сильный неимущественный эффект, даже с учетом известных возможностей современных информационных технологий и ресурсов? Если нет, тогда надо признать, что этическая охрана античного авторства наряду с производными от нее сакральными и социально-политическими установлениями достигала цели, являлась действенной, надежно гарантировала должный моральный статус автора, даже если специальные правовые средства отсутствовали (не отвечали объективным факторам эпохи) или не отличались той степенью отточенности правовых конструкций, которая свойственна нынешнему правопорядку в сфере авторских отношений. Значит, античная мысль удачно сочетала общественные ожидания с имеющимися средствами их обеспечения. Эллины жили в состоянии признания авторского права, его особой вариации, не имеющей ничего общего с «копирайтом». «Копирайту» не нужна конкуренция, он выдавливает своих идеологических противников из социокультурной среды, стирает их из памяти современников. Так канули в Лету этические истоки авторского права.

После приведенных эпизодов будем продолжать рассуждать о незащищенности древнего творца? По-прежнему будем утверждать, что авторские права не успели сформироваться? Сложность заключается в том, каким мы готовы увидеть древнее авторское право и каким оно являлось на самом деле. Вся проблема не в так называемой примитивности или нежизнеспособности старинных конструкций, а в неготовности современников «снизойти» до их понимания, в нашей отстраненности и, простите, отсталой, меркантильной морали.

Теперь снизим пафос риторики и рассмотрим положительные примеры из области собственно творчества. Ведь анализируются не только базис и надстройка, но и предрешающие их (этические) факторы -первоначала авторского права.

Афинский драматург, трагик Софокл и в очень почтенном возрасте отличался склонностью к мотовству и разгульному образу жизни. Сыновья, раздраженные не вполне пристойным поведением отца и обеспокоенные судьбой будущего наследства, заявили иск об ограничении Софокла в распоряжении принадлежащим ему имуществом. «Говорят, что, не утруждая себя особыми аргументами, Софокл прочитал присяжным своего «Эдипа в Колоне», и в результате обиженные сыновья получили строгий выговор от суда за недостаточное почтение к своему гениальному отцу. И Софокл продолжал жить так, как ему хотелось.

Про него говорили, что его посещают сами боги»1. Этот сюжет воспроизведен, вероятнее всего, по Цицерону[44] .

Выше мы ставили риторический вопрос: необходима ли ссылка на античный первоисточник с точки зрения современного авторского права? А с точки зрения морали? Античные авторы, как мы могли заметить выше, настаивали на соблюдении авторства в любом случае. Чей же цивилизационный канон более первобытен, более примитивен? Издревле продолжается философская полемика: что важнее — идея государства или идея справедливости? Сформулируем вопрос в унисон: чей правовой порядок — слуга или, допустим, любовник экономики, а чей — родной брат справедливости? Какая роль глобальнее, почетнее, ответственнее? Наверное, мы говорим о банальных вещах. Подмеченная «банальность» перестала восприниматься всерьез.

Когда преследуемый пиратами афинский корабль попросил убежища в бухте карийского города Кавна, карийцы пустили его лишь после того, как на свой вопрос: «Знают ли они [корабельщики] что-нибудь из Еврипида?» — получили удовлетворительный ответ.

Светоний вспоминает, как Квинт Реммий Палемон («преподавал в Риме и считался первым среди грамматиков») «хвастался даже тем, что однажды разбойники не тронули его из уважения к его славе».

Таково значение физического воздействия литературы и искусства. Правда, энергия духовности привлекательна не только (и не столько!) в индивидуальном плане. Прежде всего она общественно полезна, что не позволяет ощутить ее экономическую ценность немедленно, «здесь и сейчас». В приведенных сюжетах — объяснение для убежденных материалистов, которые стремятся «лицезреть воочию», — проявляется, если можно так выразиться, реальная, всепроникающая (трансформирующаяся в той или иной форме и в юридическую материю на разных стадиях ее развития) сила творчества, причем именно того, которое процветает в идеальной (в слове, исполнении, постановке),

а не только в «твердой» форме (на бумаге, папирусе, коже, камне, дереве, металле и т.п.).

Описываемые сцены вполне согласуются с понятием калокагатии — древнегреческим каноном нравственно и физически совершенного человека. Идеал прекрасного и производные категории обрисованы еще основоположником науки Аристотелем.

Таким образом, содержание этического состава, несомненно, подходящего для нужд авторского права, выведено раньше и тщательнее состава юридического. Все прочее — наносное, преходящее, техническое, коммерциализированное.

Трансформируясь в полезный, осязаемый результат - благо в общепринятом или чисто юридическом смысле, приведенные выше сцены совсем не вписываются в меркантильные, прагматические, подчас вульгарные (экономические) воззрения современности. Познавать природу духовного следует, сообразуясь с законами этой природы, а не с банальной логикой выгоды. Расчет стоимости, прогноз оборотоспособности, анализ условий выкупа монополии, вычисление влияющих на цену рисков (производственных, финансовых, политических, «санкционных» и т.п.), оценка конкурентоспособности интеллектуального достижения — это уже «другая» природа. Она — из области политэкономии, но не из области творчества и не из области авторского права.

1

  • [1] Периодизация является спорной. Историческая наука предлагает разные версии на этот счет. Мы не хотим углубляться в спор, который прямо не связан с основной темой нашей работы. 2 Хейфец И.Я. Авторское право. М.: Советское законодательство, 1931. С. 11. 3 Право интеллектуальной собственности. Т. 1. Общие положения: Учебник / Под общ. ред. Л.А. Новоселовой. М.: Статут, 2017. С. 16 (автор главы — П.В. Крашенинников). 4 См.: Маркс К. Капитал. С. 361 //http://esperanto-mv.pp.ru/Marksismo/Kapitall/ kapitall-12.html#p354; Маркс К., Энгельс Ф. Избранные письма. М., 1953. С. 137; Они же. Соч.Т. 7. М„ 1956. С. 346.
  • [2] ' См.: Истрин В.А. Возникновение и развитие письма. М.: Наука, 1965. С. 135, 177— 180, 396—397; Ачкасова И., Левинштейн Е., Черкашина И. Всеобщая история изобретений и открытий. М.: Эксмо, 2012. С. 76—77. 2 Истрин В.А. Возникновение и развитие письма. С. 399. 3 От древнегреч. xylon (^Okov) — (срубленное) «дерево» и grapho (урасрсо) — «пишу», «рисую». 4 Истрин В.А. Возникновение и развитие письма. С. 399. 5 См.: Сидоров А.А. Оформление русской книги. М.: Гос. науч.-тех. изд.-во тек-стильн., легкой и полиграф, пром-ти, 1946; Лихачева В.Д. Искусство книги. Константинополь XI в. М.: Наука, 1976; Ляхов В.Н. Искусство книги. М.: Советский художник, 1978; Киселева Л.И. Западноевропейская рукописная и печатная книга XIV—XV вв. Л.: Наука, 1985; Завадская Е.В. Японское искусство книги (VII—XIX вв.). М.: Книга, 1986; Немировский Е.Л. Изобретение Иоганна Гутенберга. Из истории книгопечатания. Технические аспекты. М.: Наука, 2000.
  • [3] Heisenberg W. The Physicist’s Conception of Nature. London: Hutchinson, 1958. P. 20. 2 Маклюэн M. Галактика Гутенберга. Становление человека печатающего / Пер. с англ. И.О. Тюриной. 3-є изд. М.: Академический проект, 2015. С. 199. 3 Там же. С. 132—133. 4 См., напр.: Пронников В.А., Ладанов И.Д. Японцы: этнопсихологические очерки. М.: Наука, 1985. 5 Крашенинников П.В. Времена и право. С. 55. 6 Истрин В.А. Возникновение и развитие письма. С. 180. Видимо, с учетом этого фактора правила подсчета знаков в литературных произведениях, издаваемых в СССР (см. п. 42 Инструкции по исчислению объема литературного произведения в авторских листах, утвержденной приказом ОГИЗа РСФСР от 22 февра
  • [4] Ефремов И.А. Таис Афинская. С. 303. 2 Цит. по: Строгецкий В.М. Проблемы становления истории как науки в античности //Античный мир и археология. Вып. 12. Саратов, 2012. С. 351. 3 Ачкасова И., Левинштейн Е., Черкашина И. Указ. соч. С. 76—77. 4 См. также: Истрин В.А. Полиграфическое материаловедение. М.: Искусство, 1953. 5 Suet., Vespasianus, 8, 5. 6 Suet., Domitianus, 5, 20. См. также: Suet., Augustus, 29, 3; Titus, 8, 4.
  • [5] См., напр.: Тас., His., I, 20; II, 5; Herod., I: 27-30, 183; Thucyd., His., II, 13, 3. Талант — античная единица массы и счета денег. В Римской империи равен массе воды в стандартной амфоре объемом примерно 26 литров. 2 Suet., Caligula, 37, 3. См. также: Suet., Vespasianus, 16, 3. 3 Пселл Михаил. Хронография. С. 122. 4 См., напр.: Фридман Н. Сафо / Пер. с англ. С.Н. Одинцовой. М.: Мир книги, 2007. С. 87, 131, 156, 204. 5 D. 1, 3, 16; 1, 4, 3; 42, 5, 32; 50, 17, 69; 50, 17, 196 и т.д. Ср.; «privilegia ne irroganto» (Leg. XII tab., ЇХ, 1). По мнению В.М. Хвостова, это древнейшее установление Законов XII таблиц, не допускавшее «установление какой-нибудь привилегии или jus singulare», имело целью уравнение правового положения патрициев и плебеев (Хвостов В.М. Система римского права. С. 28).
  • [6] Lucian, Adv., 12. Сочинение Лукиана «Неучу, который покупал много книг» (Adversus Indoctum) цит. по: Апулей. Апология, или О магии. Метаморфозы, или Золотой осёл. Флориды. О божестве Сократа: Пер. с лат.; Лукиан. Диалоги. Недиалогические жанры: Пер. сдревнегреч. С. 755—756. 2 Lucian, Adv., 13—15. 3 Предположительно Дионисий 11 Младший (ок. 397-336 гг. до н.э.). 4 Пселл Михаил. Хронография. С. 53.
  • [7] Да Винчи Леонардо. Указ. соч. С. 103—104. 2 Кашанин А.В. Развитие взглядов на соотношение личных неимущественных и имущественных прав автора в доктрине авторского права // http://www.hse.ru/sci/ publications 3 Утченко С.Л. Цицерон и его время. С. 246.
  • [8] Вернадская Е.В. Гуманистические списки сочинений античных авторов (в собрании рукописей Государственной Публичной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина) И Культура эпохи Возрождения. С. 238. 2 Apul., Flor., 16. 3 Калятин В., Яхин Ю. Первый закон о правах автора. Компромисс, определивший развитие авторского права // Интеллектуальная собственность. Авторское право и смежные права. 2007. № 7. С. 41,43.
  • [9] История и признаки постантичной привилегии по авторскому праву обоснованы Г.Ф. Шершеневичем (см.: Шершеневич ГФ. Авторское право на литературные произведения. С. 88—95). 2 Алексеев С.С. Право собственности. С. 32. См. также: Алексеев С.С. Теория права. С. 24. Обоснование противоположной точки зрения и обзор литературы см., напр.: Покровский Б. В. Экономические и правовые отношения собственности // Право и собственность: Монография / Отв. ред. М.К.. Сулейменов. Алматы: Жеті Жаргы, 1998. С. 65—97. 3 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 39. С. 176. 4 См. критические заметки: Roos J.E. Passive revolution: are the rich starting to get scared? // http://roarmag.org/2011/08/passive-revolution-are-the-rich-starting-to-get-scared
  • [10] См. также: Hogbin H.l. Law and Order in Polynesia: A Study of Primitive Legal Institutions. London, 1934. P. 136; Кофанов Л.Л. Lex и ius: возникновение и развитие римского права в VIII—111 вв. до н.э. М.: Статут, 2006. С. 69—72, 85, 86 и далее; Мальцев Г. В. Месть и возмездие в древнем праве: Монография. М.: Норма; Инфра-М, 2014. С. 488-539. 2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 46. Цит. по: Алексеев С.С. Общая теория права: Учебник. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Проспект, 2009. С. 38. 3 Алексеев С.С. Общая теория права. С. 38. 4 Не менее кощунственным представляется следующий тезис: «не надо забывать, что право точно так же не имеет своей собственной истории, как и религия» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 3. С. 64. Цит. по: Лейст О.Э. Сущность права. Проблемы теории и философии права: Учеб. Пособие. М.: Зерцало-М, 2011 С. 124). Возникают вопросы: что же такое «история»? когда она становится «своей собственной»? Или здесь одна из тех раздражающих Э. Фромма «распространенных фальсификаций», которую «предлагают советские коммунисты»? (Фромм Э. Иметь или быть? С. 30). Не будем, однако, удаляться от основной линии повествования.
  • [11] Проблемы обшей теории права и государства / Под ред. В.С. Нерсесянца. М., 1999. С. 67. 2 См.: Кофанов Л.Л. Lex и ius. С. 69. 3 Мальцев Г.В. Месть и возмездие в древнем праве. С. 557.
  • [12] См.: Маврматаки М. Греческая мифология и религия. Афины: Хайталис, 1997. С. 124; Ефремов И.А. Таис Афинская. С. 230. 2 Да Винчи Леонардо. Указ. соч. С. 61. 3 Plin. Sec., Nat. His., XXXV, 5, 15. См. также: Plin. Sec., XXXV, 43, 151. 4 Plin. Sec., Nat. His., XXXV, 36, 81. «Естественная история» (Naturalis historia) Плиния Старшего (Гай Плиний Секунд, лат. Gaius PliniusSecundus), если не оговорено иное, цит. по изд.: Плиний Старший. Естествознание. Об искусстве / Пер. с лат., предисл. и прим. Г.А. Тароняна. М.: Ладомир, 1994.
  • [13] Plin. Sec., Nat. His., XXXV, 36, 82. 2 Plin. Sec., Nat. His., XXXV, 36, 83. 3 Цивилистическое обоснование уникальности картин К. Малевича см.: Мурзин Д.В. Неохраняемые результаты творческой деятельности, которые должны охраняться авторским правом // Частное право. Преодолевая испытания: К 60-летию Б.М. Гонгало. М.: Статут, 2016. С. 71—76. 4 Вааль Ф. де. Указ. соч. С. 87. Исторические свидетельства в художественной обработке: Ефремов И.А. Таис Афинская. С. 89, 226. 5 Ачкасова И., Левинштейн Е., Черкашина И. Указ. соч. С. 96. 6 Цит. по: Поллок Л. Т. Франция. Пешеры Ласко // Tengri. 2016. № 3 (62). 7 Вааль Ф. де. Указ. соч. С. 87—88.
  • [14] Шаховская Л. На берегах Альбунея. С. 12. 2 Цит. по: ЛипцикД. Авторское право и смежные права. С. 27.
  • [15] «Нет ничего практичнее хорошей теории», — так говорили Л. Больцман, О.А. Красавчиков, Ю.Г. Басин. 2 Аристотель. Политика, 111,6, 1278 b (цит. по: Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 4. С. 456 и сн. 16 на с. 765).
  • [16] Suet., Nero, 12, pr.; Gram., З, 4, 12, 15, 21, 23; Plin., Ер., V, 19; VII, 32. 2 Педагог (в древности) — раб, провожавший ученика до школы и обратно. 3 Сергеенко М.Е. Простые люди древней Италии. М.; Л.: Наука, 1964. С. 1,3. 4 Гончарова ТВ. Указ. соч. С. 174. См. также с. 175, 177 и далее. 5 Утченко С.Л. Цицерон и его время. С. 66. 6 Асмус В.Ф. Классики античной эстетики //Античные мыслители об искусстве: Сб. высказываний древнегреч. философов и писателей. 2-е изд., доп. / Обш. ред. В.Ф. Асмуса. М.: Искусство, 1938. С. III.
  • [17] Ливий подчеркивает настроения римлян: «Актерское ремесло не считается у греков зазорным» (Liv., XXIV, 24, 3 (пер. М.Е. Сергеенко)). См. также коммент. В.М. Сми-рина и Г.П. Чистякова в издании: Ливии Тит. История Рима от основания Города. Т. 11. С. 477. Тацит уважительно называет греков «любящими старину», причем, думается, вкладывает в эту фразу самый широкий смысл (Тас., His., 11, 4). «Римляне подражают эллинам в искусствах» (Ефремов И.А. Таис Афинская. С. 448). 2 См.: Утченко С.Л. Цицерон и его время. С. 62—63, 66; Штаерман Е.М. Расцвет рабовладельческих отношений в Римской республике. М.: Наука, 1964. С. 131, 155-158. 3 Сенкевич Г. Камо грядеши. С. 20. См. также с. 21, 292. 4 D. 25, 3,6, 1; 37, 14, 5рг. 5 «...В основу всех областей науки, культуры и искусства Римской империи были положены высшие достижения древнегреческой и древнеегипетской цивилизаций» (Тур Е. Последние дни Помпеи: Роман. СПб.: Культ-информ-пресс, 1991. С. 5). 6 Бартошек М. Указ. соч. С. 292. 7 См., напр.: Leg. ХП tab., V, 1, 2; VI, 4; Gai, I, 3, 144, 145, 179, 184, 190; 11, 47; D. 1, 5, 9; 2, 13, 1, 4; 2, 14, 12; 16, 1, 1; 49, 15, 2, 7; 50, 17, 2 рг. См. также: Жид П. Гражданское положение женщины с древнейших времен (Etude sur la condition privee de la femme): Пер. с фр. I Под ред. и с предисл. Ю. Гамбарова. М.: Книжное дело, 1902; Ляпус-тин Б. С. Женщины в ремесленных мастерских Помпей // Быт и история в античности. М.: Наука, 1988. С. 69-87.
  • [18] Барон Ю. Указ. соч. С. 92, 292, 653-655, 888-889. 2 См. для сравнения: ДождевД.В. Римское частное право: Учебникдля вузов/ Под ред. В.С. Нерсесянца. М.: Инфра-М; Норма, 1997. С. 258—259. 3 Овидий. Наука любви, II, 281. Цит. по: Овидий Публий Назон. Собр. соч.: В 2 т. / Пер. и коммент. М.Л. Гаспарова. СПб.: Биографический институт, студия «Биографика», 1994. 4 Lucian, Mus., И (Лукиан Самосатский. Похвала мухе II Апулей. Апология, или О магии. Метаморфозы, или Золотой осёл. Флориды. О божестве Сократа: Пер. с лат.; Лукиан. Диалоги. Недиалогические жанры: Пер. с древнегреч. С. 733). 5 D. 49, 15,2,7. 6 Фридман Н. Сафо. С. 85, 133. 7 Там же. С. 6. 8 К сожалению, монография О.М. Фрейденберг (Сафо: к происхождению греческой лирики (1946. 238 с., машинопись)) пока не опубликована. См.: http://freidenberg. ru/docs/nauchnyetrudy/monografii 9 D. 2, 8, 15, 1; 4, 3, 33; 7, 1, 3, 2, 13 рг„ 13, 4, 72; 7, 4, 2 рг.; 7, 9, 10; 10, 3, 19 рг.; 22, 1, 38, 10; 23, 3, 78, 3; 33, 2, 26 рг.; 39, 2: 15, 33, 20; 41, 1, 9, 6; 43, 24, 15, 8; 50, 16, 181 и т.д. См. также: Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. С. 68—79, 126, 148; Утченко С.Л. Цицерон и его время. С. 36—37; Штаерман Е.М. Древний Рим: Проблемы экономического развития. М.: Наука, 1978. С. 57-79; Кофанов Л.Л. Lex и ius.C. 415—440; Скловский К.И. Собственность в гражданском праве. 5-е изд. С. 153; Смирин В.М. Рим-
  • [19] ская familia и представления римлян о собственности // Быт и история в античности. М.: Наука, 1988. С. 18—40; Хутыз М.Х. Римское частное право. С. 75—76, 79—83; Фран-чозиДж. Институционный курс римского права. С. 279—285. 2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 412. 3 Цит. по: Вундт В. Проблемы психологии народов. СПб.: Питер, 2001. С. 21. 4 Picot G. La reforme judiciaire en France. Paris, 1881. P. 226. Цит. по: Васьковскии E.B. Курс гражданского процесса: Субъекты и объекты процесса, процессуальные отношения и действия. М.: Статут, 2016. С. 181, сн. 2. См. критическое мнение Р. фон Неринга: Дробышевский С.А. История политических и правовых учений: основные классические идеи. 2-е изд. М.: Норма, 2007. С. 241. 5 См. об этом: Кофанов Л.Л., Суханов Е.А. О значении русского перевода Дигест Юстиниана //Дигесты Юстиниана: Пер. с лат.: В 8 т. Т. VIII: Статьи и указатели / Отв. ред. Л.Л. Кофанов. М., 2006. С. 9—13; Гарсиа Гарридо М.Х. Испанские переводы Дигест Юстиниана // Там же. С. 24; Ваке А. Переводить Дигесты // Там же. С. 30. 6 Восклицание Олжаса Сулейменова: «Земля, поклонись Человеку!» имеет всеобщий (не элементарный «космический», а возвышенный космологический) контекст. Это не просто восхваление Ю.А. Гагарина, а песнь Человеку!
  • [20] Оскоцкии В. «...Века — в нас» (Творческие уроки Ольги Форш) // Форш О. Одеты камнем. Современники. Михайловский замок. М.: Правда, 1986. С. 4. Цит. по: Братусь Д. В. Естественно-правовая природа личных неимущественных авторских прав. С. 6, 17. 2 Вааль Ф. де. Указ. соч. С. 159. 3 Скловский К.И. Собственность в гражданском праве. 5-е изд. С. 152. 4 Цицерон в трактате «О природе богов» (11, II, 4) говорил: «Когда «мы смотрим на небо и созерцаем небесные явления», мы не можем «не почувствовать внутренне, что есть существо, превосходящее всех совершенством своего разума, которое всем этим управляет»» (Cicero, Nat., II: XVI, 43; XXXVII, 95). Цит. по: Платон. Законы. Послеза-коние. Письма. СПб.: Наука, 2014. С. 503, прим. 3. Ср. пер.: Цицерон. О природе богов: Трактаты. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2015. С. 86 (пер. с лат. С.И. Блажеевского). 5 См.: Барьер Франсуа и др. Цивилистические правовые традиции под вопросом (по поводу докладов Doing Business Всемирного банка) / Пер. с фр. А. Трядова. М.: Волтере Клувер, 2007; Право ВТО: влияние на экономику и законодательство государств Европейско-Азиатского региона/Отв. ред. В.Д. Перевалов. М.: Статут, 2014; Судариков С.А. Указ. соч. С. 22—24, 41—46; Членство в ВТО: новый этап участия России в международной торговой системе: Монография / Под ред. С.Ф. Сутырина, О.Ю. Трофименко. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Проспект, 2014. С. 198 и др.
  • [21] Plin., Ер., IV, 7. 2 Письма Плиния Младшего. С. 317, прим. 3 (автор прим. — М.Е. Сергеенко). 3 Истрин В.А. Возникновение и развитие письма. С. 373.
  • [22] См., напр.: Шаховская Л. Вдали от Зевса // На берегах Альбунея. С. 257. 2 Андреевский Н.А. Указ. соч. С. 121. 3 Гражданское право: актуальные проблемы теории и практики / Под общ. ред. В.А. Белова. М.: Юрайт, 2009. С. 577. 4 Там же. 5 Слова древнегреческого историка Фукидида (ок. 460—400 гг. до н.э.), подразумевавшего этническую и политэкономическую панораму эллинов после легендарной Троянской войны (ок. XIII—XII вв. до н.э.) (Thucyd., His., I, 2, 2). Буквально: развитые экономические отношения имели место в эпоху Фукидида. В переносном значении: «тогда», как правило, нет того, что есть «сейчас».
  • [23] Крашенинников П.В. Времена и право. С. 29. См. также с. 87. 2 Ефремов И.А. Таис Афинская. С. 356—358, 385. См. также с. 82. 3 Димова С. Несебр: история и памятники. Несебр: Фабер, 2014. С. 5. 4 Тас., Ann., Ill, 53. Цит. по: Кофанов Л.Л. Lex и ius. С. 419—420.
  • [24] Чубова А.П., Касперавичус М.М., Саверкина И.И., Сидорова Н.А. Искусство Восточного Средиземноморья I—IV веков. М.: Искусство, 1985. С. 246. 2 Суханов Е.А. О кодификации законодательства об «интеллектуальной собственности»... С. 24. 3 Если об этом говорил Э. Пуйе, то с ним опять надо согласиться, учитывая сделанные оговорки.
  • [25] Э. Золя ярко и жизненно описал фанатизм в творчестве (см.: Золя Э. Творчество: Роман / Пер. с фр. Т. Ивановой, Е. Яхниной. Алма-Ата: Онер, 1984). 2 См.: Cicero, Off., I, XLI, 147; ПІ, ПІ, 15; Plin., Ер., I, 10, 3; III, 1, 7; V, 15, pr. «Ветвь права как бы втянулась обратно в ствол дерева культуры» (Крашенинников П.В. Времена и право. С. 134). 4 «Мы не в состоянии даже думать без эмоций» (Вааль Ф. де. Указ. соч. С. 149). «А в литературе даже существует мнение, что настоящий шедевр создать можно только при отклонениях психики. В медицине также многие специалисты полагают наличие маниакально-депрессивного психоза одной из предпосылок создания подлинно гениального творения. Во всяком случае, закон не содержит ограничений для признания таких лиц авторами» (Хохлов В.А. Авторское право: Законодательство, теория, практика. М.: Городец, 2008. С. 89). 3 О степени адекватности состояния творческих работников в связи с биосоциоло- 4 гическим пониманием «таинственной сущности гения» см.: Ломброзо Ч. Гениальность 5 и помешательство. М.: Академический проект, 2011.
  • [26] Фридман Н. Сафо. С. 177. 2 Имеется в виду не civitas Romana, а современное политическое понятие. 3 Иногда контрафакт приветствуется правообладателем в значении рекламы, маркетингового хода, дополнительного способа популяризации произведения. Такой прием нам доводилось наблюдать при защите авторских прав на компьютерные программы. См.: Братусь Д.А. Компьютерное «пиратство» в Казахстане — будет труднее? // Братусь Д.А., Братусь Д. В. Авторское право, смежные права, правовая охрана средств индивидуализации: Практикум, статьи: Учеб, пособие. Алматы: Юрист, 2010. С. 155—157; Он же. Как защитить программы?//Там же. С. 157—160. 4 Андреевский Н.А. Указ. соч. С. 121. 5 3 Там же. С. 25, см. также с. 122. 6
  • [27] Liv., IV, 35, 7 (пер. Г.Ч. Гусейнова). См. для сравнения: Маркс К. Капитал. С. 770, сн. 250//http://esperanto-mv.pp.rU/Marksismo/Kapitall/kapitall-24.html#p773 (К. Маркс цитирует Т. Даннинга). 2 С.А. Муромцев писал об «энергии интересов», приобретенной авторами «вследствие факта их юридической защиты» (Муромцев С.А. Авторское право // Юридический вестник. 1879. № 3. Цит. по: Шершеневич ГФ. Экономическое обоснование авторского права // Избранное / Вступ, слово, сост. П.В. Крашенинникова. М.: Статут, 2016. С. 438). 3 Plin., Ер., IX, 27, 2.
  • [28] Муромцев С.А. Определение и основное разделение права. С. 289. 2 Право интеллектуальной собственности. Т. 1: Общие положения: Учебник / Под общ. ред. Л.А. Новоселовой. М.: Статут, 2017. С. 13—14. 3 Суханов Е.А. О кодификации законодательства об «интеллектуальной собственности»... С. 24. 4 Право интеллектуальной собственности. Т. 1. С. 16 (автор главы — П.В. Крашенинников).
  • [29] Крашенинников П.В. Времена и право. С. 187. 2 См. об этом: Carter T.F. The Invention of Printing in China and its Spread Westward. 2nd ed., ed. L.C. Goodrich. New York: Ronald, 1955. 3 Ivins W.Jr. Prints and Visual Communication London: Routledge and Kegan Paul, 1953. P. 2-3,4-5. Цит. по: Маклюэн M. Галактика Гутенберга. С. 132, 135. 4 Маклюэн М. Галактика Гутенберга. С. 61, 68—69, 78, 131,132. 5 Там же. С. 97,108, 127,135. 6 Там же. С. 135.
  • [30] ' Caelatura — преимущественно обработка металла, гравировка; создание произведений искусства из металла. В Древней Греции этот вид искусства назывался «торевтика» (Seltman С.Т Approach to Greek Art. New York: E.P. Dutton, 1960). Римляне переняли данный опыт у греков. 2 Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. С. 133. 3 Крашенинников П.В. Времена и право. С. 33. 4 Там же. С. 44. 5 Там же. С. 73. 6 Там же. С. 108. См. также с. 55, 79. 7 Там же. С. 111. 8 Там же. С. 133. Вывод все же спорный (на основе римского права разрабатывались новые правила, древнеримские нормы адаптировались к местным обычаям, применялись в совокупности с ними), но симптоматичный. Важно правильно сориентироваться, что понимать под словом «исчезновение». Интересное объяснение: «ветвь
  • [31] права как бы втянулась обратно в ствол дерева культуры» (Крашенинников П.В. Времена и право. С. 134). 2 Plin., Ер., I, 2. 3 Письма Плиния Младшего. С. 286, прим. 7 (автор прим. — М.Е. Сергеенко).
  • [32] Ефремов И.А. Таис Афинская. С. 7. Эллины «мыслили не временныыми, а только пространственными категориями» (см.: Бычков В.В. Эстетика Филона Александрийского // ВДИ. 1975. № 3. С. 59; Он же.
  • [33] Эстетика поздней античности. М.: Наука, 1981. С. 55). «Античный способ воспринимать мир — это, прежде всего, видеть» (Барг А.А. Историческое сознание как проблема историографии // Вопросы истории. 1982. № 12. С. 64). 2 Suet., Vergil., 29. 3 Да Винчи Леонардо. Указ. соч. С. 9. 4 Pint., Pericles, XXXI (пер. С. Соболевского). 5 Гончарова ТВ. Указ. соч. С. 63, 99—100. 6 См. ст. 1337-1344 ГК РФ.
  • [34] Бюст Антиноя имеется в Национальном музее Афин. Фотографию статуи Антиноя см., напр.: Чубова А.П., Сидорова Н.А. Искусство римской Африки. М.: Искусство, 1979. С. 120. 2 Эбере Г. Император: Исторический роман: Пер. с нем. М.: Известия, 1993. С. 509. 3 Кун Н.А. Что рассказывали греки и римляне о своих богах и героях. М.: ACT; Астрель, 2010. С. 328. 4 Харитон. Повесть о любви Херея и Каллирои. С. 23. 5 Mart., Ер., XII, рг. (пер. Ф. Петровского). 6 Письма Плиния Младшего. С. 286, прим. 7 (автор прим. - М.Е. Сергеенко). 7 Диоген Синопский (ок. 412 г. - 10 июня 323 г. до н.э.) — эпатажный философ-стоик. Умер в один день с Александром Македонским (Diogen, VI, 79). 8 См.: Зубов В.П. Аристотель. С. 161. 9 Diogen, VI, 40. 10 Diogen, VI, 46; VI, 69.
  • [35] Снова только «литераторы»! Почему, например, не скульпторы и не художники? 2 На почве верований сформировалась модель могущественной всеподчиняющей воли: Fas (лат.) — повеления богов. Напротив, lus (лат.) — предписания человеческой власти. Бытовая этимология: fas — можно; nefas — нельзя. В эпоху поздней Республики в Древнем Риме усложняется специальное (юридическое) значение этих терминов: fas определяется и как правомерный поступок; nefas — нечестивое, греховное деяние, влекущее месть богов (грубое злоупотребление отцовской властью; тяжкое оскорбление отца; осквернение культа, святынь или могил; нарушение договора гостеприимства и т.п.). 3 http://www.martialis.ru/index.xps74.7 4 Вспоминаются пространные суждения Э. фон Деникена (Деникен Э. фон. Колесницы богов: Неразгаданные тайны прошлого, 1968). Он объявляет: творческие достижения якобы продиктованы человечеству внеземным разумом, все оригинальные замыслы заложены в его генетической памяти инопланетными пришельцами. Получается, не только осмысленный результат, вытекающий из человеческой природы, но и природа вообще — любой сугубо инстинктивный, животный поступок — оказываются «продиктованными» с другой планеты. Неужели те самые «рои пчел лепят соты» (Cicero, Off., I, XL1V, 157), подчиняясь слепому инопланетному указанию? Даже если так (ведь какой-то механизм существует!), природа претендует на объяснение, а не на оправда-
  • [36] ние. Принятие такой «генетической» версии влечет признание каждого творения общедоступным. Это абсурд! Другой, «утонченный» вариант критики воли творца — концепция М. Чиксентми-хайи. Действительно ли А. Эйнштейн открыл теорию относительности? Принадлежит ли изобретение электричества Т.А. Эдисону? Одна ли искра ответственна за пожар или большое количество других элементов? (см.: Чиксентмихайи М. Креативность. С. 1, 9—11, 38, 44, 107—117 и др.; Он же. Указ. соч. // Батлер-Боудон Т. 50 великих книг по психологии / Пер. с англ. В. Соколовой. М.: Эксмо, 2012. С. 150). «На практике часто оказывается, что новая теория на самом деле является расширением предыдущей» {Хокинг С. Краткая история времени: От большого взрыва до черных дыр / Пер. с англ. Н. Смородинской. СПб.: Амфора, 2001. С. 25). Знание предков не ограничивает оригинальные аспекты его применения потомками. Иначе автором всего нового надо признать одного из прародителей. Заявивший о себе гений, оставленный в безвестности современниками, не «испаряется». В.И. Вернадский в «Философских мыслях натуралиста» писал, в частности, про «биогенный ток атомов» (Вернадский В.И. Философские мысли натуралиста. М.: Наука, 1988. С. 23). 2 Liv., ПІ, 1, 4-5; VI, 29, 2; VII, 5, 5; X, 39, 15-16; XXI, 10, 3; XXIX, 24, 3; Cicero, Off., Ill, XXIX, 104 -108; 111, XXXI, 111. Саллюстий о жене Цицерона Теренции, которая «не отличалась порядочностью в денежных делах» (см.: Горенштейн В. О. Примечания к «Сочинениям» Саллюстия. С. 207), пишет: «нечестивая и запятнавшая себя клятвопреступлениями» (Sall., in Cicero, 2). Участница трагедии Еврипида «Ипполит» восклицает: «Ты клялся богом. Этого достаточно, / Чтобы тебя свободным от вины признать» (Еврипид. Т. 1. Трагедии / Пер. с древнегреч. И. Анненского и С. Апта. М.: Искусство, 1980. С. 212). См. также: Кофанов Л.Л. Lex и ius. С. 59—60, 156, 161-162. 3 Mart., Ер., XII, 47 (46) (пер. Ф. Петровского). 4 Ладинский А.П. В дни Каракаллы. М., 1961. С. 124. 5 Вера Инбер писала А.П. Ладинскому: «Вам дан «дар достоверности». Безоговорочно верю всему, написанному Вами» (цит. по: Ковалева И. А.П. Ладинский //Ладинский А.П. Когда пал Херсонес; Анна Ярославна — королева Франции. Последний путь Владимира Мономаха. М.: Правда, 1989. С. 789). И. Ковалева так характеризует личность и труды автора: «Поражаешься колоссальному научному аппарату, который сопровождает это литературно-историческое наследие», «тщательная подготовка историка была залогом его писательского успеха как художника», отмечает «его творческие методы, превращающие сухие исторические факты, мимолетные упоминания в живые картины ушедших эпох», обращает внимание на «поэтическое чутье, основанное на блестящей исторической эрудиции» (Ковалева И. А.П. Ладинский. С. 790).
  • [37] Матвеев А.Г. Указ. соч. С. 8. 2 Соловьев С.М. Избранные труды. Записки. С. 215. 3 Братусь Д.В. Естественно-правовая природа личных неимущественных авторских прав. С. 6, 11 — 15,21 и др.
  • [38] См. § 3 гл. 2 нашей работы. 2 См.: Утченко С.Л. Цицерон и его время. С. 42. 3 Согласно воззрениям эллинов свидетели и судьи договоров — боги, «а воле богов римляне тогда покорялись безропотно» {Шаховская Л. Вдали от Зевса // На берегах Альбунея. С. 314). См. об этом: Liv., VI, 29, 2; X, 39, 16; XXI, 10, 3; XXIX, 24, 3; XXX, 31,5; XXX, 42, 21 (пер. М.Е. Сергеенко и Ф.Ф. Зелинского); Тас., His., I, 71. Фукидид называет богов «хранителями клятв» (Thucyd., His., I, 71, 5; II, 71, 4; 11, 72, рг.; II, 73, 3). «Следовательно, тот, кто нарушает клятву, оскорбляет божество Верность» (Cicero, Off., Ill, XXIX, 104).
  • [39] Утченко С.Л. Цицерон и его время. С. 295. Этот эпизод заимствован у Плиния Старшего. 2 Diogen, III, 9. См. также: Diogen, VIII, 15; VIII, 84—85. 3 Plin., Ер., Ill, 5, 17. 4 Сестерций (лат. sestertius) — римская серебряная (примерно с 269 г. до н.э.), затем медная (после 43 г. до н.э.) монета. За серебряный денарий при жизни Плиния Старшего давали 4 сестерция, за золотой ауреус — 100 сестерциев. Литр вина высшего качества стоил примерно 4 сестерция, килограмм хлеба — Уг сестерция. На 6 сестерциев в день могла прокормиться бедная семья из трех человек. См.: Казаманова Л.Н. Введение в античную нумизматику. М.: МГУ, 1969. С. 50—52; Зварич В.В. Нумизматический словарь. 3-є изд. / Пер. с укр. М.С. Марченко. Львов: Вища школа, 1979. С. 155-156; Лисовый И.А., Ревяко К.А. Античный мир в терминах, именах и названиях: Слов.-справ, по истории и культуре Древ. Греции и Рима / Науч. ред. А.И. Немировский. 3-є изд. Минск: Беларусь, 2001. С. 192.
  • [40] Diogen, IV, 5. 2 Писаревский Н.П. Морской флот античных государств Северного Причерноморья: Автореф. дис.... д-ра ист. наук. Воронеж: Воронежск. гос. ун-т, 2001. С. 17. 3 Diogen, III, 57. 4 Diogen, III: 9-18.
  • [41] Diogen, III, 9. 2 Diogen, III, 18. 3 Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. С. 467. 4 Cicero, Nat., II, XII, 32. 5 Diogen, III, 9. 6 Diogen, III, 12. 7 Diogen, III, 13. 8 Diogen, III, 15. 9 Ibidem. 10 Diogen, III, 17.
  • [42] Diogen, III, 24. 2 Лосев А.Ф. Диоген Лаэрций и его метод // Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. С. 3—54. 3 «Блаженны владеющие», - повторяет К.И. Скловский в одном из своих известных произведений. 4 Гончарова ТВ. Указ. соч. С. 69. 5 Письма Плиния Младшего. С. 347, прим. 7.
  • [43] Тас., Ann., IV, 35 (пер. А.С. Бобовича). 2 Plin., Ер., VII, 19: 5,6. 3 Радищев А.Н. Путешествие из Петербурга в Москву. С. 149—166. 4 Plut., Numa, XXII (пер. В. Алексеева). 5 Diogen, IX, 40. 6 Suet., Gram., 3. 7 «Афр» — сокращение, указывающее на африканское происхождение Теренция. 8 Suet., Terent., 4. 9 Suet., Terent., 3.
  • [44] Гончарова ТВ. Указ. соя.С. 237. 2 Cicero, Senec., VTI, 22. 3 См. об этом: Жебелев С.А. Греческая политическая литература и «Политика» Аристотеля // Политика Аристотеля. М., 1911. С. 431; Утченко С.Л. Политические учения древнего Рима. С. 22—23. 4 Извращение общественной морали давно стало нормой. Но невозможно исказить незыблемые христианские духовные ценности, в особенности православные. 5 Гончарова ТВ. Указ. соч. С. 262. Ср.: Утченко С.Л. Политические учения древнего Рима. С. 14. 6 Suet., Gram., 23.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >