Предыстория (социально-политические особенности)

Эжен Пуйе сообщает: «Право авторов существовало всегда, но с самого начала не было с абсолютной ясностью законодательно оформлено». Знаковая формула. Мы обращаемся к ней постоянно. Слово «всегда» красноречиво свидетельствует о всеобъемлющем замысле. Простите, но всегда ли существовало право? Могло ли «право авторов» быть «всегда», если базовая категория «право» как культурный феномен еще не сформировалась? Авторитетно свидетельствуют: право, будучи результатом культурного развития, появилось в определенный момент восхождения человека на качественно новую ступень цивилизационного прогресса.

И «законодательное оформление» ограничивает исторические рамки. С другой стороны, Э. Пуйе говорит об «авторах», а не о «правообладателях» (анализ перевода). Однако говорит во множественном числе: «право авторов», не «автора». Влияет ли число существительного на смысл сказанного? Если корректен перевод и верна наша трактовка цитаты, вместе с рождением первого творения зародилось авторское право («существовало всегда») в его чистой, идеальной форме — в стремлении разума к новому и прекрасному (а не к банальному обогащению) и признании, даже просто восприятии, результата этого стремления окружающими. Ведь «начинали мы с нравственных ощущений и интуиции», «нравственность возникла раньше современных цивилизаций...», «человек от природы склонен оценивать других по нравственным критериям»1.

Вспомним: те самые «южноафриканские кусочки охры с нанесенным на них сложным геометрическим орнаментом вдвое старше пещерных рисунков в пещере Ласко...»[1] . Л. Шаховская предлагает интересный литературный сюжет, вполне уместный, по ее мнению, для VI в. до н.э.: «Царь, купи мои предсказания о судьбах Рима!.. Купи песни Сивиллы!.. Я ученица волшебницы Кумского Грота», — обращается предсказательница к Турну Гердонию, который после недолгих, но мучительных колебаний соглашается: «Сивилла!.. Сивилла!.. Я куплю твои песни» (курсив наш. — Д.Б.

Как только творение из идеи превращается в объективный факт, a priori возникает авторство. Возникает и существует, оставаясь за тем, кто создал шедевр. Что если не субъективное право является основой признания принадлежности идеального объекта? В силу каких оснований, помимо естественно-правовых, происходит акт персонализации — «мои предсказания», «твои песни»? Можно спорить об источниках, форме, техническом воплощении, можно ссылаться на туманную даль древности, скрывающую неясные очертания социальных институтов тех лет, но в принципе отрицать «право» невозможно, бессмысленно!

По логике (хоть это и формалистский подход), если действительно имеется желание погрузиться в эпоху седой старины, необходим пристальный анализ не «законодательного оформления» (говоря обобщенно, в завершенном виде оно — достижение Нового времени'), а традиционных источников права того периода. «Несомненно, что в этом периоде не существовало никакого понятия о какой бы то ни было законодательной власти или даже об отдельном законодателе. Тогда понятие о законе соответствовало скорее понятию об обычае или даже понятию о привычке... Единственным представлением о правде и неправде, имевшим силу авторитета, являлось судебное решение, основанное на фактах, не предполагавшее закона, который был нарушен, но такое, которое впервые было внушено свыше судье в момент постановления приговора»[2] . П.В. Крашенинников рассуждает о том, как древний закон «в определенном смысле становится обычаем». Г.С. Мэйн в завершение тезиса как бы поправляет себя. Сакральные представления о сущем и должном — предтеча, изначальная духовная и идеологическая основа зарождающейся судебной власти. Корнелий Тацит авторитетно подтверждает непреходящую значимость обычая, упрекая Отона, посягнувшего на императорскую власть, в неосмотрительном ведении дел: «...некоторые из них он решал в соответствии

с достоинством государства, большинство же — в нарушение принятых обычаев, сообразуясь лишь с обстоятельствами»1. Обычай как достоинство государства — яркое сравнение. Историк и публицист В.Д. Иванов приписывает Трибониану (? — ок. 545 г.) — выдающемуся юристу и государственному деятелю, сподвижнику императора Юстиниана следующее изречение: «... постоянно повторяемое действие ... привычки народов, делаясь обычаем, переходят в закон...»[3] .

Допускаем, в комментируемом суждении Э. Пуйе применяется философская абстракция или какое-нибудь гипотетическое объяснение (в стиле аристотелевского сравнения), приемлемые в качестве метода.

Констатация социальной ценности авторского права в субъективном смысле, в значении юридического института или специального циви-листического направления, подотрасли невозможна на основе отвлеченного подхода. Злоупотребление философскими приемами вредит прагматичному толкованию общественных отношений. Иначе тезис «всегда» по сути становится равнозначным антиподу «никогда».

Римские юристы, например, избегали умозрительных оценок, не занимались отвлеченным теоретизированием, даже сочинение контроверз («синтесов») имело практическую подоплеку. Построение искусственных конструкций не имеет ничего общего с «латинской наукой». «Никакая, однако, формула не составляется по воображаемой кондикции; будем ли мы требовать сумму денег или какую-либо определенную следуемую нам вещь, мы утверждаем, что эта самая вещь должна быть нам дана, и не основываем нашей личной претензии на фикции». Плиний Цецилий Секунд Младший (Плиний Младший) в письме другому крупному юристу — Титию Аристону (правоведу, ученику знаменитого Кассия Лонгина) уточняет практический смысл познания права: «Много ли найдется людей настолько терпеливых, чтобы заниматься тем, что

он не встретит на практике?»1. Аналогичную задачу ставит Марк Туллий Цицерон: «...рассмотреть все то, что связано с опытом и обыденной жизнью, а не воображаемое и желательное»[4] .

Если даже сложились характерные общественные отношения (результат духовного творчества стал неотъемлемой частью социума, был вовлечен в оборот), но отсутствовали другие объективные предпосылки правового регулирования (права творца не воспринимались, как сегодня, в значении абсолютной ценности, авторы находились преимущественно в подвластном положении и т.д.), не могло быть «законодательного оформления» (Г.С. Мэйн) — оно не поддается искусственному проецированию на воображаемую реальность. «Никому еще и в голову не приходило желание ввести в употребление закон потому только, что он закон» (Цицерон).

Взвешенный, не в ущерб лаконичности, фактологический анализ авторских отношений эпохи эллинов представлен у Д. Липцик. Ссылаясь на примечательные эпизоды из жизни творцов Древней Греции, упомянутые М.-К. Док и Г. Михаелидесом-Нуаросом, она не выходит за пределы консервативного восприятия — не поддается порыву и не отождествляет приведенные коллегами факты оборота духовных объектов с «авторским правом» (однако рассматриваемый структурный фрагмент первой главы ее книги называется «История авторского права»), добавляет в свой анализ уловимую долю скептицизма. Например, отчуждение очень успешной комедии Публия Теренция «Евнух» Д. Липцик называет «продажей якобы права показа пьесы более чем один раз» (курсив наш. — Д.Б.). Как видно, она поддерживает в палитре суждений М.-К. Док тезис о признании древними личного неимущественного элемента в продуктивной работе творца: «Автору предоставлялась возможность принимать решение относительно обнародования своего произведения, а плагиат резко осуждался общественным мнением». Нам трудно согласиться с выводом Д. Липцик о малом количестве грамотных квиритов, «способных приобрести такое (рукописное. — Д.Б.) произведение». Из этой неоднозначной посылки вытекает другое — спорное (в свете множества обратных фактов — мы ссылаемся на них постоянно) заключение: «можно говорить об от

сутствии конкретного юридического интереса в обеспечении охраны таких произведений».

В самом Риме и его метрополиях действовало множество скрипторий1, свои услуги предлагали и частные переписчики. Для кого они работали? Вряд ли себе в убыток. Образованность состоятельных греков и римлян, основной части граждан, а также рабов «интеллигентных» профессий — не исключение, а общее правило. Соотношение количества богатого и бедного населения Эллады не входит в сферу нашего исследовательского интереса (к слову, и у Д. Липцик этот интерес не прослеживается). Масштабы библиотек царствующих особ и знати общеизвестны. Рукописные произведения готовились преимущественно для реализации, часто — под конкретного заказчика. Иные мотивы столь трудоемкой работы маловероятны. С другими умозаключениями Д. Липцик по данному аспекту ее исследования мы соглашаемся: право на идеальные объекты считалось вещным, «сливалось» с правом на материальный объект (accessio[5] ); копирование письменных работ — наемный труд (юридические формы «найма» различались: заказчик мог договориться с частным писцом, приобрести раба-знатока, обратиться к услугам скриптории), основные источники дохода творцов — преподавание и меценатство (тоже с оговорками по ходу нашего дальнейшего изложения). Примеры из области древней «литературной собственности» Д. Липцик встраивает в прелюдию к повествованию об эпохальном достижении позднесредневекового книгопечатника И. Гутенберга.

Выборка Д. Липцик определенных эпизодов, конечно, не случайна. Например, по Г. Михаелидесу-Нуаросу она воспроизводит сюжет из правоприменительной практики Афинской республики, касающейся обеспечения неприкосновенности литературных произведений: «Существует свидетельство того, что уже 2300 лет назад в Афинской республике особо выделялось право на защиту целостности произведения и запрещалось подвергать его изменениям. Поскольку переписчики и актеры довольно свободно обращались с произведениями знаменитых авторов трагедий, в 330 г. до н.э. был принят закон, в соответствии с которым оригиналы произведений трех крупных классиков

подлежали хранению в официальном архиве; актеры должны были придерживаться официального текста».

Неприкосновенность результата творческого труда — зафиксированный во множестве литературных первоисточников, можно сказать, непреложный факт. Он системно подтверждается в своеобразной «энциклопедии этики авторского права» — труде Диогена Лаэртского «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Диоген методично на протяжении всего повествования сообщает ряд характерных сюжетов. Например, древнегреческий философ и поэт Крантор Солийский собственные стихи «оставил под печатью в храме Афины в своем родном городе» (в Солах)'. Гераклит выполненную им работу «О природе» с той же целью «поместил в святилище Артемиды», кроме того, позаботился «написать ее как можно темнее, чтобы доступ к ней имели лишь способные» [6] . Пифагор доверил личные труды только дочери Дамо «с наказом никому не давать их из дому. И хоть она могла продать его сочинения за большие деньги, она того не пожелала, предпочтя золоту бедность и отцовский завет, а ведь она была женщина!». Философ Метрокл попросту сжег свои сочинения. Другой эпатажный случай: эллинский поэт и певец Филоксен услышал, как поют кирпичники, «коверкая что-то из его напевов, и стал за это топтать их кирпичи, приговаривая: «Вы портите мое, а я — ваше»». За нарушение неприкосновенности произведений Зенона, «которые казались стоикам неудачными», стоику Афинодору, хранителю пергамской библиотеки, вырезавшему «неудачные» фрагменты, «пришлось плохо» и т.д.

А.В. Кашанин, ссылаясь на немецких ученых, указывает на «обоснование неправомерности плагиата, данное римским судьей Мартиалисом (Marcus Valerius Martialis: 42—104 гг.), который сравнивал его с интеллектуальным воровством». Вероятно, речь идет о римском поэте-эпиграмматисте Марке Валерии Марциале — годы жизни тоже совпадают.

Сомнение в личности «римского судьи», но не римского поэта, побуждает сомневаться и в достоверности прецедента. По происхождению кельтибер', от природы очень одаренный, официально признанный (придворный) поэт, любимый согражданами, широко известный за пределами Рима, однако в материальном плане находившийся на пороге нищеты, — «господин по уму и раб по платью»[7] .

За два с половиной века до рождения Марциала плагиат (от лат. plagium — «похищение», plagio — «похищаю») был «обоснован» в Фа-биевом законе о покушении на статус человека (Fabia lex de plagiariis). Закон, принятый около 200 г. до н.э., закрепил понятие plagium — похищение людей, подстрекательство чужого раба к бегству, коварный увод. Такого подстрекателя-похитителя называли plagiator, plagiarius.

Терминология знаковая! Не только потому, что до сих пор, спустя две тысячи лет, применяется. Она загадочным образом переплеталась в своем естественном развитии, формируя самые неожиданные интерпретации. Например, М. Бартошек, рассматривая многообразие значений латинского слова auctor («автор»), подчеркивает такой смысловой оттенок: «подстрекатель, под влиянием которого, по наущению или по приказу которого было совершено правонарушение». Однако по Фабиевому закону и позже подстрекатель — plagiator. Образуется парадоксальная словарная пара: auctor — plagiator. В главных значениях эти термины — антонимы, но в одном из толкований — синонимы.

Своих плагиаторов, или плагиариев (здесь мы неизбежно сводим античное и современное понятия в приемлемой, на наш взгляд, пропорции), Марциал безжалостно высмеивал, особенно некоего

Фидентина, «ремесло которого состояло в литературной краже» — «выдавал самым бесстыдным образом эпиграммы Марциала за свои собственные и сбывал их; чтобы его воровство не было обнаружено тотчас, он вставлял собственные строки в эпиграммы Марциала»1. Бичуя очередной такой плагиат, Марциал заявляет о полной очевидности заимствования и отсутствии необходимости какого-либо специального подтверждения: «Нет в заголовке нужды и в судье ни одной нашей книжке» («Indice non opus est nostris пес iudice libris»)[8] . Эта предельно ясная мысль одинаково переводится специалистами — Г.М. Севером, Ф.А. Петровским, А.А. Фетом. Ни о каком официальном преследовании, судебном обосновании неправомерности плагиата Марциал, его комментаторы и биографы не упоминают. С другой стороны, если античный автор воздерживается от судебного преследования, значит, соответствующая возможность принципиально существовала? Не возникает ли в этом фрагменте поэтического сочинения то самое «указание, относящееся к гражданскому праву»? Иначе о чем повествуется в эпиграмме?

Идея официального разрешения споров, уважение к суду, важное сакральное, социально-политическое значение порядка судопроизводства, строгость исковых формул и процессуальных формальностей прочно утвердились в сознании эллинов. Еще древнегреческий комедиограф Кратин (520-423 гг. до н.э.) упоминал суд в общем смысле, восклицая: «Привет тебе, толпа великая, не вовремя смешливая, в день после праздника ты нашей мудрости из всех судья отменный». Благоговейное отношение эллинов к высоким стандартам правосудия сохранилось в веках. В восклицании Апулея «суд» тоже понимается в широком значении: «чтобы ни столько, ни столечко не укрылось от вашего знания и суда». Таким образом, отсылка Марциала к суду (indicium) — общее место.

Терминология Марциаловых эпиграмм подкрепляет предположение о вещно-правовом характере юридических отношений по поводу произведений.

Эпиграмматист, упрекая плагиатора (Фидентина), применяет юридический (судебный) термин manifestum furtum — поимка вора с поличным на месте преступления. «Каждая строчка на ней — улика в подлоге с поличным» («Quae tua traducit manifesto carmina furto»)1. И в других эпиграммах ясно говорится о краже творческого результата: «Против тебя страница твоя, и кричит она: «Вор ты!»»[9] , «списывал ты, чтоб украсть...» и т.п. Значит, если бы Марциалов «иск о контрафакции» был предъявлен, его предметом, выражаясь современным процессуальным языком, наверняка стало бы требование по факту кражи (furtum).

В целом «воровство бывает не только тогда, когда кто-либо уносит чужую вещь, но вообще, когда кто-то присваивает себе чужую вещь вопреки воле ее хозяина». В Институциях Гая уточняется частный признак этого преступления: «когда вор застигнут на месте».

По мнению Г.М. Севера, уличив Фидентина «в подлоге с поличным», Марциал обвиняет вора в таком преступлении, за совершение которого по Законам XII таблиц (Leges XII tabularum) полагалась смертная казнь. Признавалось правомерным убийство застигнутого за кражей ночью, вор-раб сбрасывался со скалы. В остальных случаях пойманный на краже с поличным подвергался телесному наказанию и выдавался потерпевшему; санкция для несовершеннолетнего похитителя была альтернативной — телесное наказание или штраф на усмотрение претора.

В эпиграммах факты ярко обрисованы с точки зрения вещной природы результатов творчества. Поэт предлагает плагиатору купить материальный носитель с доселе никому неизвестными произведениями: «...покупай: станут по праву твои» , «Но если есть такая, где обрез пемзой / Не вылощен, где ни чехла нет, ни скалки». И обещает хранить тайну их происхождения: «Купи: продам и сделку сохраню в тайне. / Тот, кто читать чужое хочет для славы, / Не книгу, а молчанье покупать должен»11.

Плиний Младший призывает Октавия Руфа издать произведения, предупреждая автора в противном случае о риске плагиата: «...и если ты не соберешь их (свои стихи. —Д.Б.) вместе, то они, бродяги, наткнутся на человека, который объявит себя их автором»1. Объективированная (и тогда в основном вещественная) форма служила одновременно некой гарантией соблюдения авторства, доказательством в случае спора, снижала вероятность интеллектуального «пиратства»[10] .

В эпиграммах Марциала и других литературных памятниках той эпохи юридическая природа произведений зафиксирована адекватно. Об их месте в античной системе объектов гражданских прав мы рассуждаем в следующем параграфе.

Разграничение собственности и интеллектуальных прав — достижение новейшей цивилистики. И законодатель, и правоведы еще не отвыкли проговаривать различия вещных и интеллектуальных прав. Современная теория не прекращает свои штудии по этому поводу. Само включение авторских отношений в орбиту гражданского права объясняется через призму отношений собственности: «...нетрудно заметить, что хотя результат творческой деятельности не является материальным благом и по поводу его не возникают отношения собственности, общественные связи, устанавливающиеся между автором и всеми другими лицами, имеют с отношениями собственности сходные черты», и далее: «Отмеченная близость рассматриваемых

неимущественных связей с отношениями собственности служит решающим фактором, определяющим пригодность для их регулирования гражданско-правовой формой»1. Полагаем, авторско-правовые аспекты фундаментальной, классической теории метода гражданского права тоже можно обсуждать. Наши размышления по этому поводу намечены в самом начале[11] и разворачиваются далее сообразно замыслу повествования, однако сталкиваются с исторической логикой.

Быт никак не желает приспособиться к тому, что так настойчиво проводят в жизнь законодатель и правоведы, стремится влиять на настроение первого. Отсюда — вычурные, чужеродные нормы о праве собственности на информацию, владении, пользовании, распоряжении сайтами и доменными именами и т.п. Неудачной представляется и попытка безапелляционного приспособления нынешней устойчивой вещно-правовой терминологии к интеллектуальным правам: «Исключительное имущественное право (подобно праву собственности) также составляют три правомочия». Столь категоричное суждение является не вполне обоснованным как для права собственности, так и для исключительного права. Для второго — тем более.

Твердое (в законе, судебной практике, доктрине) противопоставление материального и идеального актуально как в значении своеобразного противовеса историческим субъективизмам (произвольному толкованию событий, игнорированию накопленного опыта), так и, например, современным реалиям англосаксонского права, которые в части регулирования личных неимущественных авторских отношений вряд ли пригодны для рецепции в иных по духу правовых системах.

В античном сознании и правотворчестве, что видно из цитируемых литературных памятников и юридических источников, идеальные объекты воспринимались намного проще, нежели сейчас. Они приравнивались к реальным благам - сливались с вещами (материальными носителями), не существовали в качестве самостоятельных объектов права. Понятное дело, оборот информации (в нынешних объемах) и «облачных активов», виртуальные способы распространения, сделки в электронной форме в эпоху натурального хозяйства не практиковались.

Гай охватывает своей знаменитой вещной систематикой не только предметы материального мира, но и физически несуществующие объекты: «Кроме того, некоторые вещи суть телесные, физические, другие — бестелесные, идеальные»1. Очевидные преимущества постулата: лаконичность, утилитарность и универсальность. Предложенная Гаем перспективная градация во многом опередила время[12] . «Понятием вещь охватываются также и (правовые) основания, и права». По римскому праву понятие «вещь» по смыслу шире понятия «имущество».

Об особых процессуальных средствах защиты от плагиата, хотя бы отдаленно напоминающих (или не напоминающих) нынешние приемы, Марциал не сообщает. Это неудивительно. Поэт — сочинитель, созерцатель, свидетель эпохи, философ. Не оратор и даже не юрист. Мы не требуем точных, исчерпывающих сведений. Однако инициатор и участник судебного процесса, к тому же такой непосредственный, открытый, прямодушный и беспристрастный, как Марциал, не преминул бы объявить читательской аудитории о своих судебных опытах. К счастью, практически все его эпиграммы «дожили» до наших дней.

Профессиональные античные источники молчат об авторском праве, по крайней мере в той редакции, в какой мы привыкли его воспринимать: «О каких бы то ни было авторских правах и в Юстиниановом Своде нет речи». Постараемся все же не ограничиваться данным авторитетным свидетельством. Ведь нормы имеются. Их не мало — и общеизвестных, и специфических. К последним, например, относится установление о привлечении к ответственности за неправомерное посягательство на чужую славу (рассматривается в следующем параграфе как разновидность иска об обиде — actio iniuriarum вместе с другими средствами защиты). Непревзойденные шедевры, олицетворяющие античную эпоху, невероятно высокий уровень собственного достоинства эллинов, конкретные юридические установления позволяют представить образ того авторского права.

Предугадываем мнение скептиков: авторское право в современном значении не успевало сформироваться, развернутые специальные (процессуальные, материально-правовые) способы его обеспечения достоверно неизвестны. Во многом это впечатление сегодняшнего дня. Исторические разыскания и погружение в социальную атмосферу далекого прошлого подчас переворачивают традиционные представления. Но, конечно, от чего-то приходится отталкиваться в самом начале. Исходный тезис никак не препятствует свободному развитию мысли, которая, не исключено, приведет к противоположному итогу.

Главное, роль личности в создании творений осознавалась древними. Но вот «достойные» ли, с точки зрения древних, авторы создавали шедевры? Платон сокрушался в духе времени: «Ведь Музы никогда не ошиблись бы настолько, чтобы... соединить размер и напев благородных людей с ритмами рабов и людей неблагородных и, начав с благородных ритмов и тонов, вдруг присоединить к ним напев или слово противоположного рода»1.

Кроме бытовых эпизодов, обвинений в нарушении моральных норм и делового этикета, характерные юридические казусы, к сожалению, массово не встречаются. Они, понятное дело, неизвестны по поводу, собственно, исключительных прав, но нередко случались в связи с притязаниями на творения. Любой скандальный эпизод (бытовой, политический, религиозный, военный) мог быть передан для официального рассмотрения. К такому выводу склоняет детальный анализ источников. Каждый специфический сюжет «по теме» примечателен. Иллюстрации приобретают особое значение, когда выстраиваются в систему.

Снова обратимся к Диогену. Древнегреческий философ ясно свидетельствует о том, что в Античности судебное разбирательство могло быть начато по любому поводу, мало-мальски значимому для заявителя. Целесообразность, тривиальность, неимущественное содержание требований и т.п. не влияли на подведомственность дела суду. «Полемон был привлечен к суду своей женой за дурное обращение...»[13] . «Есть рассказ, что однажды его (философа Клеанфа. — Д.Б.) привлекли к суду — дать ответ, на какие доходы он живет в столь добром здравии; но он избежал суда, призвав в свидетели садовника,

которому он таскал воду, и хлеботорговку, для которой он пек хлеб»1. Следующий случай резко контрастирует своими трагическими последствиями с предыдущими: Эмпедокл рассердился на адресованное всем присутствующим повеление знатного гостя на одном пиршестве — или пить вино или выливать себе на головы; на следующий день Эмпедокл призвал к суду того самого знатного гостя и хозяина пира, добился их осуждения и казни»[14] . Харитон пишет про афинян: «Народ обожает судьбища!». Наверное, сутяжничество заложено в природе человека. «Жители Шумера были «народом сутяг», судя по обилию дошедших до нас клинописных юридических документов», — сообщает П.В. Крашенинников.

Комедиограф Цецилий Стаций в «Синефебах» объявляет: «В государстве совершаются уголовные преступления: любимая от любящего не желает ничего брать!». Восклицание в той же степени трагикомичное, в какой знаковое, символичное.

Неспешному приближению к достоверной картине препятствуют не только безоглядные отрицания, но и неверное (невероятное!) толкование событий «сторонниками» авторского права древности.

А.А. Амангельды пишет: «Интересно отметить, что в римском праве известны определенные взгляды на основные принципы права на произведения творческого труда». С этим тезисом, сделав ряд оговорок и строгих уточнений, можно было бы согласиться и не обращать внимание на подмену понятий, неоправданное смешение терминов, категорий субъективного и объективного порядка (право автора само по себе не означает «принцип», «основные» принципы маловероятны в отсутствие системы начал — «основных» и других, «произведения творческого труда» в исследовании по интеллектуальной собственности — тавтология и т.п.). Но в следующем предложе-

нии автор дополняет мысль и уничтожает все осторожные предположения: «Достаточно заметить, что в Институциях Гая анализируется пример из жизни римского общества, когда римский гражданин заказал скульптору портрет жены, а тот из мрамора заказчика изобразил портрет императора. Римские юристы при рассмотрении возникшего спора решили, что главным в этом деле является не материал, из которого выполнена скульптура, а творческий труд создателя»1. А.А. Амангельды как бы обращается к примеру из античной «правоприменительной практики».

В Институциях Гая нам не удалось найти ни «определенные взгляды», ни «основные принципы», ни воспроизведенный по А.А. Амангельды и анализируемый выше сюжет (буквально). Гай рассматривает другие эпизоды[15] , которые мы упоминали выше и анализируем далее. Само построение Институций (книги «О лицах», «О вещах» и «Об исках») не способствует погружению в право творческой деятельности.

В действительности задача сформулирована З.М. Черниловским в «Контрольных вопросах и казусах» к гл. V «Вещные права» элементарного курса по римскому частному праву: «Некто заказал скульптору портрет своей жены и предоставил для этой цели мрамор. Между тем скульптор получил более выгодный заказ — изваять скульптурный портрет императора. Не имея под рукой материала, он использовал мрамор первого заказчика. Тот, увидев результат, согласился принять и оплатить скульптуру императора. Скульптор возражал, упирая на то, что собственником изделия должно считать мастера, «вдохнувшего в безжизненный камень душу». Заказчик настаивал на том, что собственность должна принадлежать тому, кто предоставил материал, ибо в основе всякой духовной деятельности лежит «грубая материя»». Учитывая различные оценки правоведов (сабинианцев и прокулиан-цев, а также воззрения, уравновешивающие концепции этих школ) и смену вектора правового регулирования по мере развития античной цивилизации, Зиновий Михайлович просил уточнить, как решен описанный спор римскими юристами и в праве Юстиниана включительно.

Ответ выводится из положений о переработке вещи и кондикционных обязательствах1.

Сложно спорить с аргументами, которые не отточены. Еще сложнее на них опираться. Это не столько сложно, сколько, мягко говоря, нелогично, если исследователь выдвигает абстрактный тезис и предлагает читателю найти обоснование, так сказать, где-нибудь у Гая («в Институциях Гая анализируется пример...»). При этом отсылает не к первоисточнику, а к современной учебной литературе[16] . Мы, нич-тоже сумняшеся, принимаем посыл к исполнению, ищем «где-нибудь» и находим «что-то». Путем анализа тех же исходных данных приходим к отрицательному результату, опровергающему критикуемое суждение, — «авторское право» в Древнем Риме не успело превратиться в наше авторское право. Прямые параллели, подмена понятий, системные искажения, прямо скажем, вредны.

В попытке доказать или декларировать вывод о наличии в античную эпоху интеллектуальных прав (ни больше ни меньше — фундаментальных начал авторского права, «основных принципов»!) проявляется та самая «увлеченность исследователя своей темой» (Ю.Г. Басин) и «любовь, обращенная на частность» (Леонардо да Винчи). «Пристрастность к взятому на себя делу вводит... в заблужденье». И Тацит советовал вести повествование, «не поддаваясь любви и не зная ненависти». Отсюда упрек: «Вы проявили больше страсти, чем осмотрительности» и знаменитое: «Без гнева и пристрастия!» («Sine ira et studio!»).

«Обращаясь к текстам первоисточников, следует помнить, что информация, содержащаяся в суждениях римских юристов, не поддается адекватному прямому пониманию (независимо от успеха грамматического анализа), поскольку ее богатство можно выявить только с учетом контекста: исторического, юридического, языкового, психологического».

Участившиеся случаи безапелляционного обсуждения «древнего авторского права», усиление демонстрации не всегда оправданных шаблонов (нравственность переменчива1, право — надстройка[17] и т.п.) свидетельствуют не только о «ломке» юридического сознания, особенно в наше время, но и о попытках произвольно исказить исторический базис. Это печальный момент. В итоге разрушаются «магистральные пути» (Т. Кун) объективного права, ведущие из прошлого в будущее, превращающиеся из неуверенной, то петляющей, то теряющейся, тропинки в широкое современное шоссе.

Вредность псевдоконцепций еще и в том, что, будучи однажды озвученными, они, как это ни прискорбно, становятся частью ноосферы, воспринимаются на веру читателем, не намеренным исследовать проблему. «Ибо большинство людей не затрудняет себя разысканием истины и склонно усваивать готовые взгляды». К.Д. Кавелин метко назвал такое пассивное состояние личности «ленью ума», а А.Ф. Кони продолжил, предложив ряд родственных обозначений: «сонная совесть», «инертность духа», «вынужденная угодливость», «жадность искания подчинения авторитету», «рабство перед своей чувственною

природою»1. Цицерон говорил о «вялости человеческого ума»[18] . Воистину язык мэтров!

Анархические устремления не только разрушают наметившуюся линию историзма. Они «демонизируют» подотрасль гражданского права, намечают ее сомнительные перспективы. Самая печальная тенденция — идеологическое и теоретическое обоснование нового и ужесточение действующего уголовно-правового режима по всем «фронтам», во всех направлениях. Авторское право, к сожалению, не находится в стороне от этих центробежных сил. Оно искусственно «опубличивается», включается в орбиту отношений, к которым, просим простить за тавтологию, прямого отношения не имеет.

Обоснование этических идей, исследование исходной (природной, психологической, культурологической) «генетики» творчества служит

барьером искусственному переносу «центра тяжести» из сферы социальной ответственности политического суверена и бизнеса в сферу реальной (юридической) ответственности граждан и организаций1, в итоге позволяет уточнить подлинное место авторского права в системе права.

Авторское право — частное право. Значит, всегда уместна ссылка на всеобщее цивилистическое установление о недопустимости произвольного вмешательства кого-либо в частные дела. Введение изъятий из этого начала охватывается суверенными полномочиями публичной власти. Однако вряд ли правомерна «легализация» исключений («непроизвольное» вмешательство), посягающих на природу феномена. Природа всегда права (И.В. фон Гете). Всегда приоритетна высшая гарантия: естественные права и свободы (независимое творчество, доступ к открытой информации, участие в культурном и научно-техническом прогрессе и т.п.[19] ) определяют содержание и применение законов, а не наоборот.

Основные права автора, как мы настаиваем, воспринимались эллинами — подкреплялись мерами этического воздействия, вещноправовыми нормами и юридическими санкциями, нацеленными на неприкосновенность творческого статуса свободной личности. Однако важны целостный анализ социальных отношений, детальное исследование мировоззренческих подходов и конкретных практических механизмов (сделок, способов защиты субъективных прав, санкций, новелл и т.п.), в том числе тех, которые гипотетически могли применяться в Древнем Риме при укреплении авторских прав (судя по названиям конструкций, по особенностям гражданского процесса, на основе элементарного признания эпохальной роли античного творчества в прогрессе цивилизации и т.п.).

  • [1] лается на еще одного специалиста (Трикоз Е.Н. История кодификации права. Вып. 1. Клинописные своды законов: «Кодекс Ур-Наммы». М.: РУДН, 2013. С. 44). 2 Вааль Ф. де. Истоки морали: В поисках человеческого у приматов / Пер. с англ. Н. Лисовой. М: Альпина нон-фикшн, 2014. С. 31,67, 87. На основе, близкой к анализируемым здесь суждениям атеиста, И. Кант предложил пятое, никем пока нс оспоренное доказательство бытия Божия. См. для сравнения сентенции Цицерона в «Тус-куланских беседах» (I, XIII, 30) и «О природе богов» (I, XVIII, 46; I, XXIII; II, II: 4, 5; II, XVII, 46): Цицерон. О природе богов: трактаты. СПб.: Азбука; Азбука-Аттикус, 2015. С. 212, 53-54 (пер. с лат. М.Л. Гаспарова и С.И. Блажеевского). Ср. пер.: Платон. Законы. Послезаконие. Письма. СПб.: Наука, 2014. С. 503, прим. 3. От сравнения литературного таланта Канта с талантом Цицерона-мыслителя в этом и других фрагментах становится грустно. 3 Вааль Ф. де Указ. соч. С. 87. 4 Шаховская Л. Вдали от Зевса // На берегах Альбунея: Романы. М.: Фоском; Диалог, 1994. С. 280, 282. Литературный сюжет основан на реальных событиях, воспроизведенных Авлом Геллием. Античный автор описывает покупку по очень высокой цене Тарквинием Гордым части пророчеств Кумской Сивиллы. Она трижды предлагала царю купить сначала девять, потом шесть, затем три свитка по одной и той же цене. После каждого отказа сжигала три свитка. И только над третьим предложением царь вдруг всерьез задумался и откликнулся на него (GelL, 1, 19).
  • [2] Мы понимаем, что любая оценка исторических событий далекого прошлого современником неизбежно накладывает отпечаток субъективизма, навеянного нынешними реалиями: текущей квалификацией бесконечно усовершенствуемых юридических понятий и приемов правового регулирования, безоглядной ориентацией не на извечный смысл, а на сиюминутные (в контексте эпох) технические достижения и «техницизмы», восприятием древности отчасти в смысле «варварства», «дикости», «наивности». С последним стереотипом большая проблема. 2 Мэйн Г.С. Древнее право: Его связь с древней историей общества и его отношение к новейшим идеям / Пер. с англ. Н.А. Белозерской. 2-е изд. М.: Красанд, 2010. С. 6—7. 3 Крашенинников П.В. Времена и право. С. 27. 4 См.: Кнабе Г.С. Корнелий Тацит. Время. Жизнь. Книги. М.: Наука, 1981.
  • [3] Тас., His., I, 1 (пер. Г. Кнабе). Цит. по: Тацит Корнелий. История. Анналы // Историки античности: Пер. с лат.: В 2 т. Т. 2: Древний Рим / Сост., вступ, ст. и прим. М. Томашевской. М.: Правда, 1989. С. 235. Далее «История» (Historiae) и «Анналы» (Annales) Тацита (Cornelius Tacitus) цитируются по этому изданию. См. также: Тацит Публий Корнелий. Анналы. История / Пер. с лат. А.С. Бобовича; Под ред. Я.М. Боровского, Г.С. Кнабе. М.: ACT; Астрель, 2012. 2 Иванов В.Д. Откуда есть пошла Русская земля. Века VI—X. Кн. 1: Происхождение народа. Т. I: Русь изначальная. М.: Молодая гвардия, 1986. С. 317. 3 Кондикция (лат. condictio, от condicere — процессуальная формальность объявления истцом в древнейшем праве) - обязательственный иск в развитом римском праве, выражающий требование что-либо дать в собственность или что-нибудь сделать (Gai., IV, 5; IV, 17а; IV, 18). Институции (Institutiones) Гая (Gai) цит. по: Гай. Институции / Пер. с лат. Ф. Дыдынского; Под ред. В.А. Савельева, Л.Л. Кофанова. М.: Юристь, 1997. 4 Gai, IV, 33.
  • [4] Plin., Ер., VIII, 14, 3. 2 Cicero, Amic., V, 18. 3 Цит. по: Загурский Л.Н. Принципы римского гражданского и уголовного процесса. Харьков, 1874. С. 365. 4 В этом и следующем абзаце цит. по: Липцик Д. Авторское право и смежные права. С. 27-28.
  • [5] В античном Египте скриптории назывались еще «домами жизни». Символичное обозначение, подчеркивающее духовный аспект. 2 См. § 2 гл. 1 (о догме) нашей работы. 3 По нашему мнению, широко распространенное восхваление изобретения И. Гутенберга побуждает несправедливо забыть о древних (предшествующих) достижениях в области книгопечатания.
  • [6] Diogen, IV, 25. 2 Diogen, IX, 6. 3 Diogen, VIII, 42. Учение Пифагора благодаря Платону, потратившему на выкуп трех книг Пифагора сто мин, обнародовал Филолай (Diogen, III, 9; VIII, 15, VIII, 84). 4 Diogen, VI 1,95. 5 Diogen, IV, 36. 6 Diogen, VII, 34. 7 См.: Gamrn O.E Urheberrechtsgesetz, Kommentar. Miinchen, 1968. Einf. Rn. 3; Asmus T. Die Harmonisierung des Urheberpersonlichkeitsrecht in Europa. Baden-Baden, 2004. S. 26. 8 Кашанин А. В. Развитие взглядов на соотношение личных неимущественных и имущественных прав автора в доктрине авторского права // http://www.hse.ru/sci/ publications/
  • [7] Одно из наиболее многочисленных и воинственных племен, населявших Пиренейский полуостров. Покорено римлянами вів. 2 Андреевский Н.А. Валерий Марциал. Культурно-биографический очерк из эпохи Домициана: Магист. дис. Харьков: Тип. Имп. Харьковского ун-та, 1880. С. 49. 3 Мы считаем это нарушение авторских прав наиболее характерным, знаковым и далее обращаемся к нему постоянно. 4 По предположению Л.Л. Кофанова, речь идет о консуле 183 г. до н.э. Квинте Фабии Лабеоне (Дигесты Юстиниана: Пер. с лат. Т. VII. Полутом 2 / Отв. ред. Л.Л. Кофа-нов. М.: Статут, 2005. С. 127, сн. 98). 5 См.: Тираспольский Г.И. Римские законы (предъюстиниановская) эпоха: Словарь-справочник. М.: Флинта; Наука, 2010. С. 70; Бартошек М. Указ. соч. С. 247. 6 Бартошек М. Указ. соч. С. 52. 7 Н.А. Андреевский (Указ. соч. С. 107, сн. 4) сообщает примеры «нахальных заимствований» эпиграмм Марциала (Martial, I, 29, I, 38, I, 52,1, 66, I, 72, 1, 113; VI, 51; XI, 94). Последние три примера (1, 113; VI, 51; XI, 94) названы, видимо, по недоразумению. Приведенный список заимствований из произведений Марциала надлежит дополнить: Martial, I, 53,1, 63; II, 6. «Эпиграммы» (Epigrammata) Марциала (Martialis) цитируются
  • [8] по: http://www.martialis.ru/index.xps? См. также: Марциал Марк Валерий. Эпиграммы / Пер. с лат. Ф.А. Петровского. СПб.: Комплект, 1994. 2 Андреевский Н.А. Указ. соч. С. 107—108. 3 Martial, I, 53,1, 11 (пер. Ф.А. Петровского). 4 http://www.martialis.ru/index.xps72.1.53 5 Цит. по: Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. М.: Статут, 2003. С. 28. 6 Цит. по: Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 4 / Пер. С.А. Жебелева с уточнениями А.И. До-ватура; Прим. В.В. Бибихина. М.: Мысль, 1983. С. 766, сн. 21. 7 Apul., Flor., 16.
  • [9] Martial, I, 53, 3 (пер. Г.М. Севера). 2 Martial, I, 53, 13 (пер. Ф.А. Петровского). 3 Martial, II, 6, 6 (пер. А.А. Фета). 4 Gai, III, 195. 5 Gai, ПІ, 184. См. также: Бартошек М. Указ. соч. С. 212, 397. 6 http://www.martialis.ni/index.xps74.7 7 Памятники римского права: Законы XII таблиц. Институции Гая. Дигесты Юстиниана. М.: Зерцало, 1997. С. 5-15 (Leg. XII tab., VIII, 12). 8 Leg. XII tab., VIII, 14. 9 Ibidem. 10 Martial, I, 29,4 (пер. Ф.А. Петровского/ 11 Martial, I, 66, 13 (пер. Ф.А. Петровского).
  • [10] Plin., Ер., II, 11, 3. 2 Впрочем, она и сейчас преобладает в нашей юридической практике — судебной и нотариальной. При разборе конкретного дела суд, как правило, не оглядывается на презумпцию авторства. Для устранения сомнений требует свидетельство о регистрации (депонировании) объекта или исключительного права. Знак охраны (©) с указанием имени автора не гарантирует благоволение Фемиды. 3 См., наир., ст. 987 ГК РБ, ст. 968 ГК РК и ст. 1227 ГК РФ. 4 См., напр.: Дозорцев В.А. Понятие исключительного права// Интеллектуальные права: Понятие. Система. Задачи кодификации: Сб. ст. М.: Статут, 2003. С. 112-143; Склов-скии К.И. Собственность в гражданском праве. 5-е изд., перераб. М.: Статут, 2010. С. 168; Павлова Е.А. Соотношение права собственности и интеллектуальных прав // Право собственности: актуальные проблемы / Отв. ред. В.Н. Литовкин, Е.А. Суханов, В.В. Чубаров. М.: Статут, 2008. С. 198—222; Сагдеева Л.В. Право на защиту собственности в актах Европейского суда по правам человека. М.: Статут, 2014. С. 97—112; Смирнов В.И. Интеллектуальная собственность как шарада российской цивилистики // Патенты и лицензии. 2004. № 8; Смольникова Е.А. «Интеллектуальная собственность» или «исключительные права»? // Цивилистические записки: Межвуз. сб. науч. тр. Вып. 5. Екатеринбург: Институт частного права, 2007. С. 192—220; Кондратьева Е.А. Объекты интеллектуальных прав: особенности правовой охраны. М.: Статут, 2014. С. 13—21. 5 Яковлев В.Ф. Гражданско-правовой метод регулирования общественных отношений. 2-е изд., доп. М.: Статут, 2006. С. 63—64.
  • [11] Яковлев В.Ф. Гражданско-правовой метод регулирования общественных отношений. 2-е изд., доп. М.: Статут, 2006. С. 64. 2 См. текст «Системный аспект» во «Вступительной части» нашей работы. 3 См. § 1 гл. 2 (заключительные положения), § 2 и 3 гл. 3 нашей работы. 4 Рожкова М.А. Интеллектуальная собственность: основные аспекты охраны и защиты: Учеб, пособие. М.: Проспект, 2015. С. 25, 26.
  • [12] ' Gai, II, 12. 2 См. также: Братусь Д.А. Бестелесные вещи в гражданском праве // Объекты гражданских прав: Монография / Отв. ред. М.К. Сулейменов. Алматы: НИИ частного права КазГЮУ, 2008. С. 110—125; Он же. О бестелесном в гражданском праве. Некоторые размышления на статью Ю.В. Галинской // Юрист. 2007. № 10. С. 43—48. 3 D. 50, 16, 23. См. вариант перевода: Хутыз М.Х. Римское частное право: Курс лекций. Краснодар: Кубан. гос. ун-т, 1993. С. 70. 4 D. 50, 16, 5 рг. 5 Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. М.: Статут, 1998. С. 133. 6 D. 47, 10, 15, 29.
  • [13] Plato, Leges, II, 668 d (пер. A.H. Егунова). Цит. по: Платон. Законы/ Пер. А.Н. Егу-нова. М.: Мысль, 1999. Далее «Законы» (Leges) Платона (Plato) цитируются по этому изданию. См. также: Платон. Законы. Послезаконие. Письма. СПб.: Наука, 2014. 2 Diogen, IV, 17.
  • [14] Diogen, VII, 168. 2 Diogen, VIII, 64. 3 Харитон. Повесть о любви Херея и Каллирои // Харитон, Лонг, Гелиодор. Греческий роман: Пер. с древнегреч. / Сост., вступ, ст., прим. М. Томашевской. М.: Правда, 1988. С. 35. 4 Крашенинников П.В. Времена и право. С. 28. 5 Цит. по: Cicero, Nat., I, VI, 13. 6 Амангельды А.А. Особенности интеллектуальной собственности //Актуальные проблемы частного права. Liber amicorum в честь академика М.К. Сулейменова / Сост. Е.Б. Жусупов, А.Е. Дуйсенова. Алматы: Зангер, НИИ частного права, 2011. С. 203. 7 Смешение бытовой и профессиональной терминологии вряд ли корректно в данном случае. Либо просто «произведения», либо, как вариант, «результаты творческого труда». В.Я. Ионас в своей фундаментальной работе (1972 г.) писал о «произведениях
  • [15] творчества», однако обстоятельно мотивировал свой оригинальный подход и развивал принципиально новые идеи, поэтому сравнение неуместное. 2 Амангельды А.А. Указ. соч. С. 203. 3 Основные: Gai, И, 76, 78, 79. См. также: Gai, II, 73-75. 4 См. § 2 гл. 1 нашей работы. 5 Черниловский З.М. Римское частное право: Элементарный курс. М.: Юристъ, 2000. С.127. 6 См.: D. 1,2, 2, 48-53; 41, 1,7,9.
  • [16] См. § 2 гл. 1 (об accessio) нашей работы. 2 Дождев Д.В. Римское частное право: Учебник для вузов. М.: Инфра-М; Норма, 1997. С. 324—325. А.А. Амангельды руководствуется изданием учебника Д.В. Дожде-ва 1996 г. В исходных данных доступной нам версии (1997 г.) о переиздании не сказано. А.А. Амангельды ссылается и на другую книгу, которую нам, к сожалению, не удалось найти: Черниловский З.М. Римское частное право. М.: Новый юристъ, 1997. С. 133 (см.: Черниловский З.М. Римское частное право: Элементарный курс. М.: Юристъ, 2000. С. 127). 3 Liv., 1, pr. (11) (пер. В.М. Смирина). 4 Тас., His., 1, 1. 5 Тас., His., 1, 83. 6 Дождев Д.В. Римское частное право. С. 12.
  • [17] См.: Менгер А. Новое учение о нравственности / Пер. с нем. Р.Ч. СПб.: Просвещение, 1896. Мы полностью солидарны с противоположным мнением: «нравственность только одна» {Picot G. La reforme judiciaire en France. P. 226. Цит. по: Васьковский E.B. Курс гражданского процесса: Субъекты и объекты процесса, процессуальные отношения и действия. М.: Статут, 2016. С. 181, сн. 2). Она изменяется лишь в «форме своего существования и во взгляде на свой источник» {Кони А.Ф. Нравственные начала в уголовном процессе. С. 93). С.С. Алексеев пишет про «господствующие... представления о морали, справедливости, добре, воспринимаемые правом» {Алексеев С.С. Теория права. М.: БЕК, 1993. С. 59). 2 Критику этого тезиса см.: Алексеев С. С. Право собственности. С. 32; Он же. Теория права. С. 24. Противоположное мнение и обзор литературы см.: Покровский Б.В. Экономические и правовые отношения собственности // Право и собственность: Монография / Отв. ред. М.К. Сулейменов. Алматы: Жеті Жаргы, 1998. С. 65—97. 3 Цицерон, напр., во многом отождествлял нравственность с естественным правом. Мнение родоначальника «философии морали» игнорировать нельзя. Оно как минимум заслуживает почтения. 4 Студент обычно не утруждает себя проверкой и перепроверкой. Еще более категорично воспринимает ситуацию рядовой обыватель, руководствующийся формулой: «Так все говорят». 5 Thucyd., His., I, 20, 3. Цит. по: Фукидид. История // Историки античности: В 2 т. Т. I: Древняя Греция / Пер. с древнегреч. Г. Стратановского; Сост., вступ, ст. и прим. М. Томашевской. М.: Правда, 1989. С. 205—402. Далее «История» (Historiae) Фукидида (Thucydides) цититруется по этому изданию. Современники и средневековые последователи уважительно называли Фукидида «историком».
  • [18] Кони А.Ф. Нравственные начала в уголовном процессе. С. 84. 2 Cicero, Nat., Т, V, 11. 3 Критику переноса «публично-правовых» норм, в том числе установлений по интеллектуальному праву, из ГК РК в Предпринимательский кодекс см.: Предпринимательский кодекс как орудие развала правовой системы Казахстана: Сб. ст. / Отв. ред. М.К. Сулейменов. Алматы, 2011; Гражданское право и предпринимательство: Материалы межд. науч.-практ. конф, в рамках ежегодных цивилистических чтений / Отв. ред. М.К. Сулейменов. Алматы, 2012. См. также: Братусь Д.А. Свобода гражданского оборота - это святое // Юрист. 2012. № 1. С. 9, 11—12; Он же. Предпринимательский кодекс — призрак бродит... // Предпринимательский кодекс как орудие развала правовой системы Казахстана. С. 147—164. 4 См., напр.: Гладилин В.В. Временное позаимствование в уголовном праве: вопросы ответственности. М.: Волтере Клувер, 2006; Скобликов П.А. Злостное уклонение от погашения кредиторской задолженности: практика и теория противодействия. М.: Норма, 2008; Он же. Арбитражный и уголовный процессы: коллизии в сфере доказывания и пути их преодоления. М.: Норма, 2008. Новейшее авторское право — это сфера и внешнеполитической борьбы. США успешно навязывают миру реакционные стандарты интеллектуальных прав. Их неприятие оборачивается социальными волнениями. Полагаем, отсюда получили ускорение доктрина открытых лицензий, идеи «копилефта» и политическая платформа «Пиратской партии». Сила действия рождает силу противодействия. С.А. Судариков убедительно пишет о необоснованном стремлении «перевести право интеллектуальной собственности из международного частного в публичное право и возложить всю ответственность за нарушение прав «иностранного элемента» на государство» (Судариков С.А. Право интеллектуальной собственности: Учебник. М.: Проспект, 2011. С. 50). 5 В духе международной реакции, обусловленной интересами транснациональных правообладателей, предрешается изменение целых правовых систем, «оптимизируется» правовое регулирование на местном уровне в соответствии с практикой ВТО, Транстихоокеанского партнерства и т.д., плохо сочетающейся, напр., с личными неимущественными отношениями. Даже понятие «гудвилл» навсегда оторвано от своих истоков и приспособлено к перспективам прибыли (см.: Ершова Е.А. Гудвилл бизнеса. М.: Статут, 2013).
  • [19] Гражданско-правовое по сути нарушение интеллектуальных прав, влекущее уголовную или административную санкцию (странная конструкция!), отличается от классического, квалифицируемого по гражданскому законодательству, только величиной ущерба. Проще внедрить новую санкцию, чем стимулировать рыночный механизм и снижать организационными, финансовыми, политическими мерами потенциал отрицательной энергии общества, развивать правосознание и гражданское общество, патриотические настроения, добрую инициативу и направлять позитивную энергию. В последние годы этим вопросам в нашем общем евразийском пространстве уделяется большее внимание. Это видно и по усиливающейся «антиреакции» дальнего зарубежья. Сила действия рождает... 2 См. обстоятельный комментарий Л.О. Красавчиковой к ст. 44 Конституции РФ: Комментарий к Конституции Российской Федерации / Под ред. В.Д. Зорькина, Л.В. Лазарева. М.: Эксмо, 2009. С. 420—430.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >