Мир-системный анализ или возвращение к политэкономии окольным путем

Наш подробный обзор социально-гуманитарных дисциплин позволяет сделать вывод, что экономическая теория, предприняв попытку избавиться от «политического» аспекта, обрела огромную идеологическую мощь, но стала крайне ущербной в научном плане. Попытка оказалась неудачной. На социальное оскопление экономической теории чутко отреагировали другие обществоведческие дисциплины. Место политической экономии пожелали занять и культурология, и экономическая социология, и экономическая антропология. Таким образом, экономической ортодоксии теперь приходится вести непрекра-щающиеся бои не только с альтернативными направлениями экономической теории (например, с посткейнсианством), но и с посягающими на область бывшей политической экономии сопредельными суверенными территориями социально-гуманитарного знания.

На социально-гуманитарную интервенцию неоклассика отвечает «экономическим империализмом». Против партизанских вылазок и оппозиционных выступлений еретиков (посткейнсианцев и других представителей постклассики) экономическая ортодоксия использует административный ресурс. Таким образом, боевые действия приобрели тотальный характер.

Однако тотальность противостояния стирает междисциплинарные границы. Это означает, что все усилия адептов неоклассики по социальной стерилизации экономической теории оказались напрасными. В настоящее время в социально-гуманитарном познании наметились два пути интеграции экономического и социального знания. Первый путь ведет к интеграции на основе социальной теории; второй - на основе альтернативной мэйнстриму экономической теории. В отличие от экономической социологии/антропологии в обоих случаях речь идет не о пересмотре междисциплинарных границ и субординации между экономической и социальными науками, а о создании единой обществоведческой дисциплины.

За интеграцию на основе всеобъемлющей социальной теории выступает мир-системный анализ (MCA). Это направление в социальных науках возникло в начале 1970-х годов как итог основных обществоведческих дискуссий, разгоревшихся после второй мировой войны: 1) вокруг концепции «ядро-периферия», разработанной Экономической комиссией ООН для Латинской Америки (ЭКЛА) во главе с аргентинским экономистом Раулем Пребишем;

2) на тему «азиатского способа производства» К. Маркса; 3) о путях перехода от феодализма к капитализму; 4) по поводу концепции «тотальной истории» французской школы Анналов [26, С. 65-66].

Концепция «ядро-периферия» опровергала догму экономической ортодоксии, приписываемую Давиду Рикардо, об имеющихся у всех участников международного разделения труда «сравнительных преимуществах», позволяющих им тем самым получать максимальную выгоду. Р. Пребиш со своими единомышленниками доказывал, что в международном разделении труда не существует равенства. Поэтому преимущества от международной торговли («добавочная стоимость») достаются экономически сильным странам «ядра». Экономически слабые страны «периферии», напротив, терпят убытки. «...Интернационализируется общество потребления, а интернационализация производства наталкивается на серьезные препятствия» [65, С. 49]. Это значит, что экспорт промышленных товаров беспрепятственно осуществляется только в одном направлении: из стран «ядра» в страны «периферии». «В этом - ярко выраженная иррациональность. С одной стороны, в центрах провозглашается тезис о динамичной роли транснациональных корпораций в экономическом развитии, их побуждают проникать на периферию. С другой стороны, центры отказываются признать необходимость позитивного ответа на усилия периферии по наращиванию экспорта. В результате, финансовые переводы транснациональных корпораций лишь усиливают тенденцию к нарушению баланса внешнего обмена, создавая тем самым дополнительные препятствия для развития периферии» [65, С. 49]. Следовательно, никакой свободной международной торговли в реальной действительности не существует. «Два столетия веры в свободную, ничем не сдерживаемую игру экономических сил на международной арене притупили чувство моральной ответственности у тех, кто вырывался вперед, по отношению к оставшимся позади. Эта ответственность распространяется на сферу товарообмена, финансирования, технологии, на деятельность транснациональных корпораций» [65, С. 51].

Впрочем, было бы совершенно несправедливо обвинять в распространении моральной безответственности именно Д. Рикардо. Достаточно обратиться к его «Началам политической экономии и налогового обложения», чтобы убедиться в прямо противоположном. «При системе полной свободы торговли каждая страна, естественно, затрачивается свой капитал и труд на такие отрасли промышленности, которые доставляют ей наибольшие выгоды. Это преследование индивидуальной выгоды самым удивительным образом связано с общим благом всех. Стимулируя трудолюбие, вознаграждая изобретательность, утилизируя наиболее действительным образом все те силы, которые дает нам природа, этот принцип приводит к самому эффективному и наиболее экономному разделению труда между разными нациями. И в то же время, увеличивая общую массу продуктов, он увеличивает всеобщее благополучие и связывает узами общей выгоды и постоянных сношений все цивилизованные нации в одну всемирную общину» [68, С. 157]. В то же время Д. Рикардо с прискорбием отмечал, ссылаясь на Адама Смита, что в реальной практике современной ему международной торговли полной свободы нет, поскольку метрополии проводят политику дискриминации во внешней торговле со своими колониями. «В своих замечаниях о колониальной торговле Адам Смит показал самым удовлетворительным образом все выгоды свободной торговли и всю несправедливость, которую терпят колонии вследствие того, что метрополия мешает им продавать свои продукты на самом дорогом рынке и покупать необходимые им фабрикаты и материалы на самом дешевом» [68, С. 297].

Концепция «ядро-периферия» открывала новые эвристические возможности в познании положения и траектории движения развивающихся стран. Она послужила появлению теории зависимости. Определение «зависимости» дал бразильский социолог Теотониу Дус Сантус в работе «Структура зависимости» (1970): «Под зависимостью мы подразумеваем положение, при котором состояние экономики той или иной страны определяется развитием и расширением другой экономики, с каковой она непосредственно взаимодей ствует» [42, С. 84]. Зависимостью развивающихся стран от развитых капиталистических объяснялись «отсталость в развитии» (Селсо Фуртадо, 1964), «неравное развитие» (Самир Амин, 1976), «развитие недоразвитости» (Андре Гундер Франк, 1966). Заметим, что крупные теоретики зависимости (С. Амин и А.Г. Франк) позднее стали ключевыми фигурами в MCA.

Дискуссия об «азиатском способе производства» посеяла сомнения в способности формационной теории дать удовлетворительное универсальное объяснение разнообразию форм общественно-исторического развития.

Не менее важную роль в становлении MCA сыграл спор в отношении причин перехода от феодализма к капитализму, зачинщиками которого были два экономиста-марксиста - Морис Добб (Великобритания) и Пол Свизи (США). М. Добб и его сторонники решающее значение придавали внутренним факторам (классовые отношения, структура производства); П. Свизи и его сторонники - внешним (внешняя торговля) [26, С. 70]. Данная дискуссия имела серьезные методологические последствия. Во-первых, экономистами была осознана необходимость сближения экономической и исторической науки. Во-вторых, экономистами был поднят вопрос о том, что считать объектом макроэкономического анализа (отдельно взятую страну или более обширный географический ареал, связывающий разные страны в единое экономическое пространство).

Наконец, решающий вклад в становление MCA внесла французская историческая школа «Анналов». Школа возникла еще в 1920-е гг. Ее отцы-основатели Люсьен Февр и Марк Блок поставили перед собой и своими учениками грандиозную задачу создать «тотальную» историю, которая охватывала бы все грани исторического бытия человека в обществе. Реализовать эту задачу без обращения к другим социальным наукам было просто невозможно. Поэтому и М.Блок, и Л. Февр ратовали за междисциплинарный подход [61, С. 14-42]. Однако подлинный триумф школа «Анналов» испытала только после второй мировой войны, когда ее возглавил выдающийся историк XX века Фернан Бро дель. «Эра Броделя ознаменовалась научной и институциональной борьбой с разобщенностью общественных наук» [26, С. 72]. Впрочем, сближение осуществлялось не только с общественными науками. Например, еще при написании первой своей крупной работы «Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II» (1949), принесшей автору широкую известность, Ф. Броделю потребовались знания и естественно-географических дисциплин. Дело в том, что первая часть его исследования была посвящена «истории человека в его взаимоотношениях с окружающей средой» [12, С. 20]. Связано это было с тем, что исторические изменения происходят с неодинаковой скоростью на разных уровнях человеческого бытия. Иначе говоря, историческое время структурировано. Ф. Бродель выделил три уровня исторического времени: 1) географическое время; 2) социальное время; 3) индивидуальное/событийное время. Каждый из уровней требовал особого рассмотрения, что и было последовательно осуществлено автором в трех частях его книги. Упреждая замечания критиков за «панорамный взгляд», Ф. Бродель писал следующее: «Может быть, история не столь уж безоговорочно осуждена возделывать сады, прочно огражденные высокими стенами. Ведь иначе она не сумеет приблизиться к достижению одной из своих нынешних целей, к решению сегодняшних насущных задач, к поддержанию контактов с такими молодыми, но столь бурно развивающими науками о человеке» [12, С. 21-22]. Основание в 1962 году в Париже «Дома наук о человеке», который возглавил Ф. Бродель, свидетельствует об успехе школы «Анналов» в этом деле.

Уже будучи руководителем «Дома наук о человеке», Ф. Бродель публикует свою самую знаменитую книгу - «Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV - XVIII вв.» (1979). По словам видного отечественного методолога исторической науки Б.Г. Могильницкого, эта книга до сих пор является «...непревзойденным опытом создания на междисциплинарной основе глобальной истории» [61, С. 28]. В этом фундаментальном исследовании Ф. Бродель впервые вводит в научный оборот столь важное для MCA понятие «мир-эконо мика». Говоря о мир-экономике, учёный имел в виду вовсе не мировую экономику в целом, а «...экономически самостоятельный кусок планеты, способный в основном быть самодостаточным, такой, которому его внутренние связи и обмены придают определённое органическое единство» [15, С. 2]. Мир-экономика представляет собой географически дифференцированное экономическое пространство. «Центр, так сказать «сердце», соединяет все самое передовое и самое разнообразное, что только существует. Следующее звено располагает лишь частью таких преимуществ, хотя и пользуется какой-то их долей; это зона «блистательных вторых». Громадная же периферия с ее редким населением представляет, напротив, архаичность, отставание, легкую возможность эксплуатации со стороны других» [15, С. 20]. Что не менее важно, Ф. Бродель различал не только географические зоны экономического пространства, но и уровни мир-экономики (возможно, по аналогии со структурированием исторического времени). По его твердому убеждению, «...существует не одна, а несколько экономик» [13, С. XXXII]. В связи с этим он обосновывает «трехчастную схему» экономики: 1) материальная цивилизация (материальная жизнь); 2) рыночная экономика; 3) капитализм. Экономическая наука, утверждал мэтр школы «Анналов», изначально пошла по неверному пути, замкнувшись на «прозрачных» реальностях рыночной экономики, но совершенно упустив из виду две другие, непрозрачные, зоны экономики. Самый низший пласт экономики - материальная цивилизация: «Это та элементарная «базовая» деятельность, которая встречается повсеместно и масштабы которой попросту фантастичны» [13, С.XXXII]. Поверх нее располагается рыночная экономика, где в свободной конкурентной борьбе производятся и обмениваются товары. Наконец, замыкает сверху экономику «иерархические социальные структуры», или монополии. Это и есть капитализм. Здесь не существует свободной конкуренции, следовательно, не действуют законы рынка. Поэтому Ф. Бродель противопоставляет капитализм рыночной экономике, называя первый «противорынком» [14, С. 217]. «Концепция Броделя и по форме и по существу была прямым ударом по позициям экономистов-классиков (включая Маркса), которые рассматривали рынок и капитализм как нечто единое» [26, С. 77].

Странно, но в научной литературе осталось незамеченным сходство «трехчастной схемы» Ф. Броделя с «морфологией экономической истории» О. Шпенглера [91, С. 509-542]. Согласно этой морфологии, экономика имеет пирамидальный вид. В ее основании лежит сельская экономика. Посреди нее возникают города. Над ними нависают «мировые столицы», по отношению к которым все остальное превращается в «провинциальную» экономику. Сеть этих «мировых столиц» образует «мировую экономику» или капитализм. На вершине капитализма находится мир финансов, устанавливающий абстрагированную от реальной экономики диктатуру денег.

О. Шпенглер попытался дать объяснение структурным различиям экономики с точки зрения идеалистической по своей сути теории цивилизации. В отличие от него Ф. Бродель никакой теории под свои категории не подводил. Как заметил Б.Г. Могилышцкий, «Бродель не признавал существование теории, способной адекватно объяснить все многообразие исторической действительности с помощью какого-либо одного универсального принципа, материалистического или идеалистического по своей онтологической природе, сводящего это многообразие к определяющему действию какого-либо одного фактора. Поэтому в его исторической концепции первичной всегда была эмпирия, а теория вторичной» [61, С. 30]. Иначе говоря, и «трехчастная схема», и понятие «мир-экономика» выводились из многочисленных скрупулезно собранных и изученных историком эмпирических данных, а не были некими теоретическими предубеждениями. Для этого исследователю потребовалось обратиться к другим наукам об обществе и человеке. В то же время проводимый в исследовании принцип методологического плюрализма не означал, что автор умалял роль исторической науки в обществознании. «Широко используя в своем исследовании методы других наук, Ф. Бродель неизменно оставался на почве истории, не превращаясь в экономиста или социолога» [61, С. 32].

Итак, школа «Анналов» в лице Ф. Броделя внесла крупный вклад в развитие междисциплинарного подхода. Однако принцип междисциплинарности или методологического плюрализма все-таки сохраняет междисциплинарные границы. В начале 1970-х гг. возникает MCA, который бросает вызов всем дисциплинарным стереотипам. Основоположником MCA стал выдающийся американский социолог И. Валлерстайн. Ему принадлежит фундаментальный трехтомный труд «Современная мир-система», первый том которого вышел в 1974 году. Позднее к нему присоединились уже знакомые нам А.Г. Франк, С. Амин, а также Дж. Арригги.

Рассмотренные нами выше обществоведческие дискуссии повлияли на определение объекта MCA. Этим объектом («единицей анализа», как выражается И. Валлерстайн) стала «историческая система». Была предложена и типология исторических систем: 1) мини-системы; 2) мир-империи; 3) мир-экономики. При построении типологии исторических систем были учтены идеи, выдвинутые Р. Пребишем, Ф. Броделем, а также К. Поланьи. Последний выделил три формы экономической организации: 1) взаимность; 2) перераспределение; 3) рынок. Соответственно, каждому из типов исторических систем была свойственна определенная экономическая организация: мини-системам - взаимность; мир-империям - перераспределение; мир-экономикам - рынок [26, С. 74-751.

В своих многочисленных публикациях и выступлениях И. Валлерстайн неустанно опровергает автономность существования сфер общественной жизни (рынка, гражданского общества и государства). Он доказывает, что такие представления, являясь продуктом либеральной идеологии, не имеют ничего общего с реальной действительностью. Следовательно, неправомерно разделять изучение единого предмета по дисциплинарному принципу [20, С. 12-13; 25]. «Но миросистемный подход нельзя назвать мультидисциплинарным, поскольку он не признавал за всеми этими дисциплинами права на интеллектуальное существование. Миросистемный анализ выработал свой собственный, единодисциплинарный, подход» [26, С. 78-79]. В данном месте обнаруживается отчетливое расхождение во взглядах между Ф. Броделем и И. Валлерстайном.

Каковы же эпистемологические достижения MCA? Нас главным образом интересуют преимущества MCA, если таковые имеются, над Экономиксом. Действительно ли единодисциплинарный подход И. Валлерстайна дает лучшее объяснение экономической жизни по сравнению с неоклассической экономической теорией?

И. Валлерстайн и его единомышленники, конечно, отдавали себе отчет в том, что MCA «покусился на множество священных коров» [26, С. 79]. Поэтому они ожидали получить в ответ негативную реакцию со стороны тех, кто бдительно стоял на страже этих артефактов. Среди групп критиков MCA нашего особого внимания заслуживают так называемые «номотеты-позитивисты». Дело в том, что именно позитивистская эпистемология стала той основой, на которой покоится вся неоклассическая экономическая теория. Вот что пишет о позитивистской критике сам И. Валлерстайн. «Номотеты-позитивисты считали, что миросистемный анализ имеет слишком повествовательный характер, его теории зиждутся на гипотезах, которые никто досконально не проверял. Более того, частенько они доказывали, что утверждения миросистемного анализа невозможно проверить, а поэтому они несостоятельны по своему существу. Частично такого рода критика касается недостатка (или отсутствия) количественных методов анализа, частично сводится к недостатку (или отсутствию) упрощений, когда сложные явления представляются в виде простых и четких переменных. К тому же здесь можно разглядеть намек на привнесение ценностно-нагруженной подоплеки в аналитическую работу» [26, С. 79].

Приведем в качестве примера точку зрения одного из видных отечественных номотетов-позитивистов. «При всех успехах миросистемного подхода, постоянно расширяющемся фронте исследований, - пишет Н.С. Розов, - приходится признать, что собственно теоретическая составляющая (в смысле построения объяснительных и предсказательных теорий, по Гемпелю) остается в этом направлении еще весьма слабой. В частности, несмотря на тысячи страниц, сотни статей, десятки книг, посвященных отношениям ядра, периферии и полупериферии, до сих пор не установлены законы, необходимые и достаточные начальные условия для подъема или снижения страны в этой иерархии» [69, С. 290].

Впрочем, Н.С. Розов проявляет снисхождение по отношению к Ф. Броделю. Последний, как известно, сформулировал так называемые «правила» мир-экоиомики, представляющие собой, по мнению критика, не более чем «эмпирические индуктивные обобщения». Однако от историка «...ожидать большего было бы неблагоразумно» [69, С. 290]. Более требователен Н.С. Розов к социологу И. Валлерстайну. «Но беда в том, что у Валлерстайна нет даже направленности на построение объяснительных и предсказательных теорий. Поэтому его талантливые, насыщенные и концептуально, и фактуально работы (десятки книг и многие сотни статей) все-таки не выходят за рамки описательного, социологизированного исторического нарратива» [69, С. 291]. Таким образом, «теоретизация миросистемного подхода еще впереди» [69, С. 291].

Из всех высказанных номотетами-позитивистами критических замечаний И. Валлерстайн соглашается только с одним, а именно с тем, что MCA не является теорией. В этом он, между прочим, видит одну из причин грядущего падения MCA [23, С. 264]. Что касается упреков в нарративности, в стремлении к сложности, а не простоте, то во всем этом мэтр школы видит плюсы, а ие минусы MCA. Конечно, в таком случае происходит разрыв с принципами классической эпистемологии. Но как раз к этому MCA и стремится [23, С. 210]. Более того, данное стремление согласуется с кардинальным изменением эпистемологических ориентиров в естественных науках, традиционно выступавших для социальных наук образцом для подражания [23, С. 221-224, 252-253, 283-285]. Речь идет о так называемой «теории неравновесных систем», одним из наиболее авторитетных разработчиков которой является нобелевский лауреат И.Пригожин. Данная теория, называемая также синергетикой, претендует в на стоящее время на статус общенаучной парадигмы, бросая вызов классической парадигме науки Ньютона. Если «ньютонова наука предполагала, что существуют простые основополагающие формулы, способные объяснить все и вся», то «теория равновесных систем утверждает, что все такие формулы могут в лучшем случае быть лишь частностями и самое большее - объяснять прошлое, но никак не будущее» [23, С. 283]. Такую смену эпистемологических ориентиров в науке академик Н.Н. Моисеев назвал «расставанием с простотой» [62, С. 39-42]. Онтологизация сложности окружающего мира означает, что истина носит комплексный характер [23, С. 284]. Самой же комплексной из существующих систем является социальная. Поэтому в новой научной парадигме именно социальной теории отводится место царицы наук, с помощью которой «...ученые (даже естествоиспытатели) будут извлекать новые эпистемологические истины» [23, С. 224]. Таким образом, вопрос о нарративном харатере MCA теряет свою злободневность. «Ну, конечно, миросистемный анализ - концепция повествовательная. Более того, сторонники миросистемного анализа придерживаются той точки зрения, что все формы исследовательской деятельности должны обязательно использовать повествовательный жанр, другое дело, что одни повести отражают действительность лучше, другие -хуже» [26, С. 82-83].

Однако проблема онтологической сложности окружающего мира остается. Признание комплексного характера истины неизбежно возводит модель множественной каузальности (многофакторную модель) в главный методологический принцип. Хотя И. Валлерстайн и предостерегает от смешения проблемы онтологической сложности с нарушением принципа экономии (известным как «бритва Оккама») [23, С. 283-284], мы можем усомниться, зная печальный опыт экономической социологии, в том, что MCA избежал подобной участи. Мы видели также, что именно по этой причине и «системная парадигма» (по признанию Я. Корнай), и модель «человек социальный», не говоря уже о культурологических концепциях, обладают гораздо меньшей прогностической силой в сравнении с мэйнстримом. Хотя И. Валлерстайн и утверждает, что в теории неравновесных систем «речь не идет об агностицизме, о невозможности понять, как функционирует реальный мир» [23, С. 253], невыполнение прогностической функции может служить показателем низкой познавательной способности (эвристического потенциала) данного научного подхода и призрачности его дальнейших перспектив.

Действительно, если в основе классической эпистемологии отсутствовала неопределенность, то в основе иеклассической эпистемологии (теории неравновесных систем) отсутствует определенность. «Принцип причинности еще только предстоит сформулировать. А сейчас же нам следует набраться мужества для того, чтобы отказаться от тривиального представления о причинности, когда нам кажется, что одни и те же «причины», действующие на один и тот же «объект», обязательно должны порождать одни и те же следствия» [62, С. 61]. Однако, поскольку «будущее» - относительное понятие, то принцип неопределенности должен распространяться на любое будущее, в том числе и на то, что случилось в прошлом. Следовательно, не менее проблематичным (сложным) с точки зрения теории неравновесных систем будет не только прогнозирование будущего, но и «прогнозирование прошлого» [81, С. 342-347]. Например, в одной из наших работ было показано, что Ф. Бродель потерпел фиаско, попытавшись объяснить генезис капитализма, опираясь на многофакторную модель [35, С. 28-30].

По словам академика Н.Н. Моисеева, «своеобразная «магия неба» в сочетании с простотой его ньютоновского описания может быть и была источником классического рационализма» [62, С. 56]. Но стоит ли менять ньютоновскую «магию неба» на астрологию, чтобы в реальной экономической жизни восторжествовала «алхимия финансов» Джорджа Сороса? Параллели очевидны. Предпочтя астрологические прогнозы законам механики, мы без сомнения соглашаемся с приоритетом «экономики казино» над реальной экономикой. Так, споря с величайшим гением XX века Альбертом Эйнштейном (как-то раз воскликнувшего, что «Бог не играет в кости!»), академик Н.Н. Моисеев предположил, что «...Бог «на самом деле играет в кости»» [62, С. 60]. В то же время Дж. Сорос, исходя из «постулата неотъемлемой ошибочности» человеческих представлений, выводит «принцип человеческой неопределенности». Оба постулата противоречат рациональной модели поведения «homo economicus», являющейся столпом неоклассической экономической теории. Отсюда делается вывод, что рынок не может пребывать в состоянии равновесия. Следовательно, крайне нецелесообразно рассматривать его как равновесную систему. Это замечание, прежде всего, относится к финансовому рынку как определяющему фактору в современной экономике. «Намного продуктивнее смотреть на финансовые рынки не как на нечто постоянно, вечно стремящееся к равновесию, а как на бесконечный исторический процесс, ход которого характеризуется неопределенностью» [76, С. 188]. Однако заметим, что «принцип человеческой неопределенности» не помешал Дж. Соросу стать миллиардером. Заметим также, что все рассуждения И. Валлерстайна о стреле времени, необратимости процессов, неопределенности будущего, флуктуациях, бифуркациях и аттракторах не мешают ему предвещать конец современной мир-системы, который должен наступить в ближайшие пять десятилетий [20, С. 18-19; 21, С. 45; 22, С. 206; 23, С. 177-181; 24, С. 49; 26, С. 175-199; 70, С. 117-126]. Причем каждый из трех выделяемых американским социологом мировых трендов, приближающих, по его мнению, исторический крах современной мир-системы, - урбанизация, рост экологических угроз, демократизация - подрывают главный принцип саморазвития капитализма - накопление капитала. Так, урбанизация приводит к удорожанию рабочей силы (из-за демографического истощения мировой деревни); демократизация - к удорожанию политической системы; рост экологических угроз - к удорожанию экологической безопасности.

Дж. Сорос, оспаривая догму мэйнстрима о находящемся в оптимальном равновесии рынке, призывает смотреть на рынок как на бесконечный исторический процесс. Между тем, по его словам, «для полноты картины необходимо подчеркнуть, что теории, опирающиеся па принцип человеческой неопределенности, тоже небезупречны, иначе они вступают в противоречие с этим принципом. Их изъян в том, что они не дают однозначных предсказаний» [76, С. 186]. Раз так, то откуда берется уверенность в исторической бесконечности рынка? Почему тогда постоянным объектом нашего внимания должен быть рынок? Почему нас должна всегда заботить определенность или неопределенность «экономики казино»? Разве не может быть другой альтернативы? Возвращаясь к заочному спору Н.Н. Моисеева с А. Эйнштейном, вспомним, что Ф. Ницше в свое время заявил, что «Бог умер». На наш взгляд, правильнее исходить из того, что «Бога» нет. А что касается «игры в кости», то в нее, конечно же, играют, но играют люди, хотя у них есть и более важные дела.

В отличие от Дж. Сороса И. Валлерстайн понимает, что история не сводится к балансированию на финансовых рынках между состоянием равновесия и ситуацией «бум/крах». Однако он не осознает ущербности методологии неравновесных систем, ее несовместимость с критикой капитализма, того «знакомого мира», конец которого MCA предвещает. Впрочем, не все сторонники MCA являются концептуальными могильщиками капитализма.

Например, А.Г. Франк считает, что современная мир-система возникла не пять столетий, а пять тысячелетий назад. Выходит, что современная мир-система вовсе не современна, а механизм беспрерывного накопления капитала, который служит ее основанием, древнее египетских пирамид. Сама всемирная история человечества, в изначальном единстве которой А.Г. Франк нисколько не сомневается, есть процесс нескончаемых циклических подъемов и спадов капиталистического накопления, в ходе которого происходит географическое смещение мировых центров капитализма с Востока (Китай) на Запад (Западная Европа и Северная Америка). В настоящее время центр мирового капитализма возвращается в исходный географический ареал - в Китай. Иначе говоря, наблюдается завершение глобального географического витка всемирной истории, но ни о каком переходе к другому типу мир-системы речь не идет [82,

С. 192-202; 83, С. 3-23; 84, С. 3-7]. Таким образом, капитализм существовал, существует и будет существовать.

«Идея состоит в том, - пишет А.Г. Франк, - что мировое экономическое развитие представляет собой глобальную игру, в которой игроки бегают по кругу и кому-то удается изменить положение, когда повторяющаяся музыка прекращается» [83, С. 16]. Это та же игра в рулетку с одной лишь разницей, что здесь игрокам приходится «крутиться» самим, а не лицезреть действо со стороны. Здесь царит тот же принцип неопределенности с одной лишь поправкой, что солнце капитализма встает на Востоке, а заходит на Западе. Основная же задача заключается в том, чтобы в момент, когда «повторяющаяся музыка прекращается», оказаться там, где солнце капитализма находится в самом зените мировой истории. Фатализм (бесконечный «бег по кругу») и волюнтаризм (попытка занять привилегированное место) в концепции А.Г. Франка хорошо уживаются друг с другом. Как видим, методология неравновесных систем приводит к тем же теоретическим выводам, что и резко критикуемая ее сторонниками методология классического рационализма. Действительно, тот же фатализм («невидимая рука» рынка) и волюнтаризм (стремление к «своей собственной выгоде») мы находим и у Адама Смита - великого классика политэкономии [См.: 75, С. 443].

Правда, Адам Смит оказался намного прозорливее, чем принято о нем думать. Так, еще один крупный представитель MCA - Джованни Арриги - обратил внимание на то, что не Ф. Бродель, а именно А. Смит первым противопоставил и структурно связал друг с другом рыночную экономику и капитализм, хотя, конечно, сам термин «капитализм» он не использовал. «Однако представления о связи между рыночной экономикой и ее капиталистической антитезой у Броделя и Смита различаются в одном важном отношении. Для Броделя эта связь в своей основе статична» [5, С. 61], для Смита - диалектична. Дж. Арриги признает методологическую правоту великого шотландца. Поэтому он берет на вооружение диалектический метод и преломляет его сквозь трехчастную схему

Ф. Броделя, сосредоточиваясь, правда, лишь на «верхнем этаже» мировой экономики - капитализме. Для этого ему понадобилась диалектическая формула капитала К. Маркса: Д - Т - Д’. «Денежный капитал (Д) означает ликвидность, гибкость, свободу выбора. Товарный капитал (Т) означает капитал, вложенный в особую комбинацию производства - потребления с целью получения прибыли. Поэтому он означает конкретность, негибкость и сужение или закрытие возможностей. Д’ означает расширение ликвидности, гибкости и свободы выбора» [5, С. 43]. Фаза Д - Т есть историческая эпоха материальной экспансии мирового капитала. Фаза Т - Д’ есть историческая эпоха финансовой экспансии мирового капитала. Вместе они образуют «системный цикл накопления» мирового капитала. Таким образом, история капитализма предстает как череда системных циклов накопления мирового капитала [5, С. 44-45].

В истории мирового капитализма Дж. Арриги выделяет четыре системных цикла накопления: 1) генуэзский; 2) голландский; 3) британский; 4) американский. Каждый следующий системный цикл накопления был диалектическим отрицанием предыдущего. Это значит, что наиболее характерные черты предыдущего системного цикла накопления становились малохарактерными для следующего системного цикла. Третий же системный цикл являлся отрицанием отрицания, т. е. как бы возвратом к первому, но на более высоком уровне развития капитализма. Так, генуэзский системный цикл накопления капитала характеризуется господством «космополитического (финансового) капитализма» («космополитически имперского»/экстенсивного режима накопления) и экстернализацией «издержек защиты»; голландский - господством «государственного (монополистического) капитализма» («корпоративно-националыюго»/интенсивного режима накопления) и «интернализацией издержек защиты»; британский — господством «космополитического (финансового) капитализма» («космополитически имперского»/экстенсивного режима накопления) и интернализацией «издержек производства» (индустриализмом) вместе с «интернализацией издержек защиты»; американский - господством «государственного (монополистического) капитализма» («корпоративно-национального»/интенсивного режима накопления) и интернализацией операционных издержек вместе с интернализацией «издержек производства» (индустриализмом) и «издержек защиты» [5, С. 202, 207, 238-239, 286-287, 310].

Переходы от одного системного цикла к другому Дж. Арриги объясняет с помощью закона тенденции нормы прибыли к понижению К. Маркса [5, С.290]. Иначе говоря, необходимость перехода к другому режиму накопления капитала возникает тогда, когда дальнейшее расширение производства и торговли в капиталистической мир-экономике в целом становится невыгодным. Мировой капитал уходит в сферу финансовых спекуляций либо вообще покидает экономическое поприще, будучи конвертированным в развитие культуры (Ренессанс - яркий тому пример), меценатство и т.д. Это есть так называемый «сигнальный кризис». Окончательная замена существующего режима накопления капитала новым происходит в результате так называемого «терминального кризиса». Дж. Арриги удалось эмпирически определить временные интервалы между сигнальными кризисами первого (генуэзского) и второго (голландского), второго и третьего (британского), третьего и четвертого (американского) системных циклов накопления капитала. Они составили соответственно 180, 130 и 100 лет. Обнаруженная тенденция указывает на сокращение времени наступления каждого нового сигнального кризиса [5, С. 281-284].

Концепция Дж. Арриги может выполнять прогностическую функцию, что делает ее привлекательной с научной точки зрения. Например, поскольку сигнальный кризис американского системного цикла накопления капитала уже наступил примерно около 1970 года, то можно ожидать, что новый сигнальный кризис следующего (за американским) системного цикла накопления капитала произойдет уже в первой половине XXI столетия. Во всяком случае, с полной определенностью можно утверждать, что к тому времени американский системный цикл накопления капитала уже канет в прошлое. Однако об этом пишут, хотя и менее убедительно, и другие представители MCA. Кроме того, так же как и А. Г. Франк (и такой вариант не исключает И. Валлерстайи), Дж. Арриги предвещает смещение центра капиталистической мир-экономики из США в Восточную Азию. «Пока неясно, наблюдаем ли мы смену караула у командных высот капиталистического мира экономики и начало новой стадии капиталистического развития. Но замена «старого» региона (Северная Америка) «новым» (Восточная Азия) в качестве наиболее динамичного центра процессов накопления капитала в мировом масштабе стала уже реальностью» [5, С. 418]. В связи с этим Дж. Арриги предполагает три возможных сценария дальнейшего хода всемирной истории: 1) образование «посткапиталистической мировой империи» старыми центрами капитализма во избежание утраты ими военно-политической гегемонии в мире; 2) образование «посткапиталистического мирового рыночного общества» в результате смены старого «караула» (США) новым (Япония/Китай) у «командных высот» капиталистической мир-экономики; 3) воцарение «системного хаоса», причем «будет ли это означать окончание одной только капиталистической истории или же истории всего человечества -сказать невозможно» [5, С. 448].

Все три сценария едины в том, что история капитализма все-таки закончится. Но вопреки К. Марксу конец капитализма наступит не в силу обострения противоречий между трудом и капиталом, а в силу возрастания конкурентной борьбы (экономической и военно-политической) между мировыми центрами (старыми и новыми) его накопления. Дело в том, что сфера труда/материалыю-го производства в данной версии MCA не затрагивается. Будучи сторонником «трехчастной схемы» экономики Ф. Броделя, Дж. Арриги концентрирует внимание только на ее «верхнем этаже». Он признает ограниченность своей «исследовательской программы», поскольку в ней упускаются из виду два «нижних этажа» - рыночная экономика и материальная жизнь. «Но нельзя сделать все сразу» [5, С. 66]. Кроме того, на самый «нижний этаж», в «сокровенные недра производства», уже спускался К. Маркс, а вслед за ним многие другие историки и социологи. Рыночную экономику традиционно изучала экономиче ская теория. В изучение ее темной стороны внесли свою лепту теоретики зависимости. Напротив, на самый «верхний этаж», где располагается «противоры-нок», т. е. капитализм, рискнули подняться немногие. По мнению Дж. Арриги, «это взаимодополняемые, а не взаимоисключающие проекты» [5, С. 67].

С последним утверждением трудно согласиться. Оно выражает принцип методологического плюрализма и основывается на модели множественной каузальности. Все это уже присутствовало в концепции Ф. Броделя. Однако, как мы постарались показать, модель множественной каузальности нарушает принцип экономии и парализует прогностическую функцию. «Исследовательская программа» Дж. Арриги обладает несравненно большим прогностическим потенциалом по сравнению с концепцией Ф. Броделя, но отнюдь не благодаря, а вопреки использованию многофакторной модели. Преимущество концепции Дж. Арриги заключается в применении диалектического метода. Напротив, методологический плюрализм не дал полностью раскрыть эвристические возможности последнего. Для этого бы потребовалось отказаться от броделевской «трехчастной схемы» экономики, разграничивающей капитализм («противоры-нок»), рыночную экономику и материальную жизнь (материальное производство). Тогда сразу бы стало ясно, что рынок и «противорынок» составляют диалектическое единство капитализма на уровне явления (сферы обращения), что сущность капитализма скрыта в материальном производстве и что, наконец, диалектическое единство материального производства и сферы обращения есть действительность капитализма. Поэтому К. Маркс, используя диалектический метод восхождения от абстрактного к конкретному, не только спустился на самый «нижний этаж» капиталистической экономики, как думает Дж. Арриги, но побывал на всех ее «этажах».

Пагубность модели множественной каузальности проявляется в ее методологической всеядности, крайней неразборчивости в выборе и в смешении методологических ориентиров, в поверхностности суждений. Именно поэтому в одном флаконе могут оказаться структуралистский подход Ф. Броделя и диа лектический подход К. Маркса, «Смитова версия» закона тенденции нормы прибыли к понижению и «Марксова версия» закона тенденции нормы прибыли к понижению, «смитовская динамика рыночного экономического роста» и «броделевская капиталистическая динамика». Рассмотрим этим вопросы поподробнее.

Что касается закона тенденции нормы прибыли к понижению, то Дж. Ар-риги справедливо замечает, что не К. Маркс, а именно А. Смит первым открыл эту тенденцию. Но одно дело открыть, другое - объяснить. А. Смит, конечно, предложил свое объяснение, но оно опиралось на многофакторную модель прибыли. Тенденция к понижению нормы прибыли возникала, по его мнению, вследствие обострения конкуренции, повышающей заработную плату и ренту. Предпринимательская прибыль как результат вычитания из общей прибыли двух последних факторов закономерно падала, ограничивая тем самым дальнейший рост капитала. Дж. Арриги уверен, что так на самом деле и происходит на всем протяжении каждого системного цикла накопления капитала. Лишь в моменты перехода от одного системного цикла накопления капитала к другому «закон» начинает работать так, как описал его К. Маркс. Последний якобы связывал тенденцию нормы прибыли к понижению с концентрацией капитала, что означало его безграничный рост в ущерб заработной плате. «Безусловно, в Марксовой схеме эта тенденция становится источником еще больших противоречий» [5, С. 290].

Если бы Дж. Арриги уделил бы больше внимания логике «Капитала», где К. Маркс дал объяснение этого закона, то ему бы стало совершенно очевидно, что никаких двух его версий быть не может. К. Маркс подходит к раскрытию этого закона только в третьем томе своего фундаментального труда. Здесь он уже исследует действительность капитализма — «Процесс капиталистического производства, взятый в целом». Но для того чтобы познать действительность, необходимо сначала познать сущность. А вот сущность капитализма К. Маркс трактует принципиально иначе, нежели А. Смит. Сущность капитализма со ставляет закон прибавочной стоимости. Хотя А. Смит и был сторонником теории трудовой стоимости, он не был последователен в своих рассуждениях. Прибавочная стоимость у него смешивалась с прибылью, а стоимость у него складывалась из трех факторов: труд, земля и капитал. Поэтому не вызывает удивления, что закон тенденции нормы прибыли к понижению у А. Смита выводится из ограничения роста капитала двумя другими факторами (ростом ренты и заработной платы). Напротив, К. Маркс последовательно проводил принцип материалистического монизма. Субстанцией стоимости у него мог быть только труд. Поэтому основное противоречие капиталистического способа производства заключается не в сфере перераспределения капитала (прибыли) между предпринимателями и рантье, а между трудом и капиталом. Стремление к получению большей массы прибыли заставляет капитал изменять свое органическое строение в пользу увеличения в нем доли постоянного капитала (средств производства и материалов) в ущерб доли переменного капитала (заработной платы). Благодаря этому растет производительность труда, т.е. норма прибавочной стоимости, общая масса прибыли, но сама норма прибыли падает, поскольку постоянный капитал никакой стоимости не создает. Эта тенденция потому и является законом, что она существует не только в переходные периоды развития капитализма от одного системного цикла накопления к другому, но и внутри каждого из них. Следовательно, он абсолютно исключает «смитовскую версию».

Теперь обратимся к рассмотрению «смитовской динамики рыночного экономического роста» и «броделевской капиталистической динамики». Дж. Арриги уверен в том, что последняя описывается с помощью общей формулы накопления капитала Маркса (Д - Т - Д’), а первая - с помощью «формулы товарного обмена» опять же Маркса (Т - Д - Т’) [6, С. 38]. По мнению же Дж. Арриги, «смитовская динамика рыночного экономического роста» неизбежно «попадает в ловушку высокого уровня равновесия». В такой «ловушке» оказался Китай в XVIII веке, вследствие чего там не развился капитализм и не произошла промышленная революция раньше, чем в Западной Европе [6, С. 27]. «Формула товарного обмена» Маркса якобы и может раскрыть секрет исторически «высокого равновесия» экономического развития Китая.

Заметим, что К. Маркс категорично возражал против трактовки товарного обращения как равновесного процесса. «Трудно представить себе что-либо более плоское, чем догмат, будто товарное обращение обязательно создает равновесие между куплями и продажами, так как каждая продажа есть в то же время купля, и vice versa [наоборот]» [58, С. 109]. Противоречие очевидно. Разрешить его, будучи сторонником броделевской структуралистской концепции капитализма, невозможно. Капитализм не может быть «верхним этажом» ни экономики в целом, ни торговли в частности. Он есть экономическая система в целом, включая торговлю, причем исторически преходящая. Китай действительно угодил в «ловушку» высокого экономического равновесия, о чем свидетельствуют результаты ряда исторических исследований [34, С. 89-92; 55, С. 136-145]. Но произошло это не потому, что там существовала рыночная экономика, над которой потом был надстроен «верхний этаж» европейского капитализма, а из-за того, что в основе общественной формации Китая лежал иной способ производства, нежели в Западной Европе. Некоторые исследователи склонны называть его феодальным, другие - «азиатским». Мы разделяем вторую точку зрения, хотя в данном случае это значения не имеет. Важно понять, что речь идет об иной исторической стадии общественно-экономического развития, на которой рыночные отношения являлись маргинальными экономическими формами. Следовательно, товарное обращение не могло там обрести некую «смитовскую динамику», загоняющую экономику Китая в «ловушку равновесия». «Смитовская динамика рыночного экономического роста» оказывается мифом. Она не была присуща ни развитию европейского капитализма, ни докапиталистическому экономическому развитию Китая. Остается только одна трактовка капитализма - та, которую дал К. Маркс. Таким образом, мы возвращаемся к марксистской политэкономии.

Подводя черту под анализом проблемы социологизации экономической теории, можно сделать вывод, что данная тенденция, возникшая как реакция на исчезновение классической политической экономии, не исправляет сложившуюся в науке ситуацию. Напротив, искусственная (надуманная) социо-логизация экономических понятий, как справедливо отмечают некоторые критики, не только размывает их содержание, но и уничтожает сам предмет экономики [47, С. 35].

Вопросы для самоконтроля

  • 1. Назовите характерные различия между Экономиксом и экономической социологией.
  • 2. Можно ли отнести методологический плюрализм к достоинствам экономической социологии?
  • 3. В чем заключаются принципиальные разногласия между школами экономической антропологии?
  • 4. Действительно ли MCA дает лучшее объяснение экономической жизни капиталистического общества в сравнении с Экономиксом?
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >