Традиционный формат и новое измерение конфликтов

Современное состояние международных отношений оказало существенное воздействие на форму и содержание конфликтов, разворачивающихся на Ближнем Востоке. «Констатируя размытость параметров современной системы с точки зрения традиционных представлений о глобальном порядке, — писал академик А. В. Торку-нов, — можно обозначить одну константу, которая становится все более доминирующей. Речь идет о поистине драматической взаимозависимости и взаимообусловленности стран, международных процессов, экономики и политики. Плотность современного мира превратила его в столь многоаспектную модель, просчитать которую становится все труднее»1.

Ближневосточные конфликты представляют именно такую многофакторную модель, которая в принципе обладает большей неопределенностью и непредсказуемостью по сравнению с биполярной структурой. Как известно, советско-американские отношения периода холодной войны отличались напряженностью и неоднократно достигали политического кризиса. (Достаточно вспомнить Карибский кризис 1962 г. или кризис, возникший после ввода советских войск в Афганистан в 1979 г.) Вместе с тем ни одна из держав не могла позволить себе слишком «резких движений» в условиях ядерного паритета. Даже намек на возможность втягивания в региональный конфликт за счет активности местных союзников заставляла немедленно останавливаться, как это случилось во время октябрьской войны 1973 г. на Ближнем Востоке.

Вовлеченность в конфликтную ситуацию великих держав на стороне своих местных союзников, как правило, не способствовала урегулированию конфликтов, придавала им затяжной характер. Высокий уровень взаимного недоверия препятствовал адекватному восприятию ими выдвигавшихся друг другом планов урегулирования — из-за опасений, что их реализация принесет противоположной стороне односто ронние преимущества. Хотя державы и обладали существенными рычагами воздействия на своих региональных союзников, зависевших от поставок оружия и экономической помощи, тем не менее непосредственные участники конфликтов вовсе не были послушными марионетками. У них всегда были свои интересы, не обязательно совпадавшие с интересами США или СССР. Они нередко пытались втянуть великие державы в собственную игру, побуждая занимать жесткие позиции в СБ ООН, требуя дополнительной помощи и предоставления самых современных видов вооружений.

При этом двухполюсная структура международных отношений обладала большей устойчивостью. Существовали неписаные правила поведения, призванные не допустить эскалации конфликта до уровня прямого советско-американского столкновения. Что касается структуры конфликтов, то наиболее распространенным типом конфликтов после Второй мировой войны стали межгосударственные конфликты в зоне национально-освободительных движений — Азии, Африке, Латинской Америке. В этих конфликтах нередко имелась межэтническая и/или межконфессиональная составляющая, которая придавала им особую остроту. Достаточно вспомнить индо-пакистанский конфликт или арабо-израильский. Одновременно имели место и внутригосударственные конфликты, например, вызванный гражданской войной ливанский конфликт, который оказался включенным в общую ткань арабо-израильской конфронтации.

Внешние и внутренние факторы в конфликтах

Постепенно стали уходить на второй план межгосударственные конфликты, которые были частью глобального противостояния при условном делении на американских и советских клиентов. Им на смену на Ближнем Востоке пришло поколение конфликтов, развивающихся внутри государств чаще всего на конфессиональной, этнической или племенной основе, а также волна социальных выступлений эпохи «арабской весны», в итоге тоже реализовавшаяся в ряде государств в рамках традиционных идентичностей.

Наряду с модернизированными слоями, которые в силу включенности в современное образование и производство вышли за рамки сословных и этноконфессиональных перегородок, в арабском мире сохранялось обширное поле традиционализма, где местные общинные и религиозные идентичности получили новый стимул для развития под влиянием все более обостряющейся социальной несправедливо сти. Как отмечал Ричард Хаас, американский дипломат и председатель Совета по международным отношениям, «на Ближнем Востоке, скорее всего, будут существовать наиболее слабые государства, не способные охранять большие части собственной территории, вооруженные и террористические группы, действующие со все большей активностью, а также гражданские войны и межгосударственные столкновения. Конфессиональная и общинная идентичности будут более мощными, чем национальная. Поддерживаемые огромными природными ресурсами, сильные местные игроки будут продолжать вмешиваться во внутренние дела соседних стран»2.

Нараставшая дестабилизация была также результатом кризиса системы управления, не опирающейся на развитые институты, хотя в наиболее развитых арабских государствах они существовали в рамках гибридной политической системы; блокирования социальных лифтов для молодежи и стремления преобладающей части этой молодежи исключительно к государственной службе, обеспечивающей социальную защищенность и допуск к ресурсам, но где в рамках культуры непотизма места были давно поделены между другими соискателями.

По мнению российского аналитика Д. В. Тренина, «религиозные войны, межэтнические конфликты, вооруженный сепаратизм и ир-редентизм охватывают страны и целые регионы. При этом главным источником напряженности становятся межстрановые проблемы»3.

То, что межстрановые проблемы остаются актуальными на Ближнем Востоке, не вызывает сомнений. Острота соперничества между наиболее влиятельными региональными государствами имеет тенденцию к усилению и подталкивает их к вмешательству в дела соседей. Однако в настоящее время именно внутренние противоречия, как своего рода гремучая смесь современности и традиционализма, являются первичной причиной нестабильности. Ослабление авторитарной сильной власти и созданных ею институтов, неспособность государства выполнять основные социальные функции, а также сохранять монополию на использование насилия являются на начальных этапах «политической бифуркации» не столько следствием иностранного вмешательства, сколько факторами, обеспечивающими такое вмешательство в дальнейшем.

Борьба элит за власть, влияние и доступ к финансовым потокам имеют место в значительно усложнившемся контексте, когда внутренний конфликт находится в центре многоуровневого противостояния, в которое активно включены и региональные, и внерегиональные акторы, начиная от государств и заканчивая всеми видами негосударствен ных образований, — ополчения, этнические и конфессиональные общины, террористические группировки, племена и полевые командиры.

В современных внутренних конфликтах трудно ожидать появления массовой спаянной общими идеями оппозиции. Более того, в затянувшемся конфликте участие в вооруженных группировках создает для индивида дополнительную идентичность, помимо этнической, конфессиональной, территориальной или племенной, что может стать фактором обострения противостояния. Группы, сложившиеся на основе общей идентичности и социальной принадлежности, тяготеют к созданию жестко не связанных коалиций для сдерживания общего врага. Такие объединения остаются хрупкими и при первой же возможности рассыпаются для создания меньшей, но более сплоченной и эффективной коалиции.

Распад официальных военных структур

В ходе конфликта внутри страны регулярная армия становится первой жертвой гражданского противостояния, войны всех против всех. Формирование вооруженной оппозиции нередко происходит за счет профессиональных военных, которые добровольно или под влиянием давления дезертируют из вооруженных сил. Наиболее распространенный вариант деградации вооруженных сил связан с усложнением военных задач и их дополнением политическими в условиях, когда ослабленный режим не способен сформулировать стратегическую повестку и обеспечить армию необходимыми ресурсами. Правительственный курс в условиях внутреннего конфликта, как правило, означает высокие потери среди личного состава4.

В целом регулярные вооруженные силы не предназначены для ведения действий внутри страны против местных вооруженных группировок и проникающих через границы ополчений. Офицерский корпус и рядовой состав неизбежно начинают ощущать разочарование, происходит достаточно быстрая политизация армейских рядов, военные отказываются обслуживать интересы режима, с которым у них могут быть не только идейно-политические, но и этнические, племенные и конфессиональные разногласия.

Массовый отток офицеров и рядового состава из сирийской армии уже на начальных этапах конфликта 2011 г.5 привел к созданию Свободной сирийской армии (ССА). По данным военных специалистов, примерно 200 тыс. из общего числа 325 тыс. человек дезертировало из вооруженных сил (естественно, не одномоментно). В конце июля оппозиционными офицерами было объявлено о создании Свободной сирийской армии. «Однако это не значит, что все 200 тыс. дезертировавших военнослужащих вошли в состав ССА. Многие из них влились в ряды различных крупных и мелких вооруженных формирований, общее число которых, по мнению ряда арабских, российских и американских экспертов, начиная с 2012 г. достигло семи тысяч»6.

Официальная цель ССА — «уничтожить систему и режим Асада». СМИ писали, что примерно 90% армии составляют сунниты, небольшая часть — алавиты и примерно 15% армии — курды7.

Такой состав отражает особенности межконфессионального противостояния в Сирии, когда режим Асада все чаще воспринимался населением как алавитский. Рассмотрение политической борьбы через межконфессиональные линзы достаточно характерно для обществ, где существует тесная связь идентичности и социального статуса. В данном случае межконфессиональные противоречия могли придавать противостоянию специфическую идейность, делая его более непримиримым и эмоциональным. На самом деле, хотя Хафез и Башар Асад и их ближайшее окружение действительно являются представителями алавитской общины Сирии, рассматривать режим исключительно в конфессиональных терминах нет оснований с учетом того, что он опирался и на суннитов и на христиан, привлекал представителей курдов. Скорее речь шла о другом — о системе, при которой семья Асада монополизировала власть в Сирии и могла неопределенно долго сохранять бразды правления.

Свободная сирийская армия оставалась в целом светской при всей размытости и неопределенности этого понятия на Ближнем Востоке. В качестве широкой структуры (в нее входило несколько сотен мелких группировок), лишенной единого политического управления и идеологии, она могла находить общий язык с различными силами в зависимости от обстоятельств и конъюнктуры. «Как известно, ССА порой координировала свои усилия с исламистскими группировками и даже с “ан-Нусрой” в тех случаях, когда шла речь о сопротивлении регулярным войскам или вооруженным силам ИГ. Ее боевой потенциал снизился после 2013 г. в свете укрепления джихадистских группировок, таких как “Исламский фронт”, “Аль-Каида”, “ан-Нусра” и ДАИШ. Многие члены дезертировали и примкнули к исламистским группировкам, которые воспринимались как более влиятельные, мощные, лучше вооруженные и менее коррумпированные»8.

Примеров перехода профессиональных военных в террористические структуры много, и они касаются не только Сирии. Показательна в этом плане судьба Гульмурода Халимова, полковника, бывшего командира ОМОН МВД Таджикистана. В 2003—2014 гг. в рамках американо-таджикского сотрудничества вместе с другими сотрудниками ОМОН он проходил антитеррористические тренировочные курсы, организованные Государственным департаментом США, а также обучение в частной военной компании Blackwater9. В 2015 г. он перешел на сторону ДАИШ и занял пост «военного министра» террористической организации, очевидно использовав полученный ранее военный опыт. Был ликвидирован в сентябре 2017 г. в результате авиаудара российской авиации по командному пункту ДАИШ у города Дейр-эз-Зор10.

Достаточно масштабные процессы формирования и укрепления военного потенциала террористических группировок за счет офицеров регулярной армии имели место в Ираке. Можно напомнить, что после официального завершения войны 2003 г., когда американо-британская коалиция свергла Саддама Хусейна, ситуация в Ираке оставалась напряженной. Стратегия «дебаасизации», которая обрушила партию БААС, бывшую не только носителем идеологии арабского национализма, но и достаточно эффективным управленцем, а также перестановки в иракской армии сделали ситуацию, ранее подчиненную привычной властной вертикали, практически неуправляемой. Важным моментом было и то, что США изменили политический баланс в стране, выдвинув на первые роли поддерживавших вторжение шиитов, которые, будучи большинством, подчинялись суннитскому руководству и чувствовали себя ущемленными. Премьер-министром страны стал шиит Нури аль-Малики. В результате сунниты, бывшие основой режима Хусейна, оказались перед угрозой преследований и социально-политической маргинализации. По утверждению министра иностранных дел РФ С. В. Лаврова, боевой костяк террористической организации «Исламское государство» составляют бывшие офицеры Саддама Хусейна. После вторжения в Ирак в 2003 г. «США разогнали армию и силы безопасности Ирака, тем самым оставив умеющих хорошо воевать людей без каких-либо средств к существованию. Все это сейчас прекрасно понимают», — отметил он". Именно они обеспечили создание мощной армии джихадистов, которая на протяжении ряда лет успешно воевала в Ираке и Сирии, захватив территории и создав свои квазигосударст-венные структуры.

Распад или ослабление армии, солдаты и офицеры которой присоединяются к оппозиции или предпочитают не участвовать в военных действиях, является важным признаком нарастающей неуправляемости, открывающей более благоприятные возможности для деятельности бесчисленного множества военизированных группировок, преследующих собственные цели. В таком контексте роль спасителя могут сыграть внешние силы. Так, без помощи РФ сирийская армия не имела шансов на возрождение и не могла бы развивать наступление. Иракская армия зависела от помощи США, они же пытались воссоздать вооруженные силы в Афганистане. Вместе с тем внутренняя динамика играет главную роль, и если она не меняется, то регулярная армия в гражданской войне неминуемо испытывает большие трудности.

Негосударственные вооруженные акторы

Можно выделить два основных типа негосударственных вооруженных акторов. Первая группа — это движения и организации, чье формирование и укрепление связаны со слабостью государства, не способного обеспечить безопасность своих граждан и социальные обязательства перед ними, либо с его распадом. Население вынуждено вооружаться, чтобы выжить в сложных обстоятельствах, ищет возможности присоединиться к любым, даже наиболее радикальным силам, ассоциация с которыми дает надежду на защиту. Появление второй группы акторов связано с отсутствием государства, когда его функции пытаются взять на себя отдельные организации, способные предложить привлекательную повестку дня и обеспечить высокий уровень мобилизации.

Одна и та же организация может рассматриваться как государственная и негосударственная одновременно. Например, «Хизбалла», созданная в 1982 г. на базе шиитской общины Ливана, начала принимать активное участие в политической жизни страны с 1992 г., когда она впервые завоевала места в парламенте. Позже ее представители получили министерские посты, причем постепенно приобрели своего рода «контрольный пакет». В 2011 г. в сформированном после кризиса ливанском правительстве представители «Хизбаллы» «получили 18 мест из 30 и заручились поддержкой выдвинутого ими премьера Наджиба Микати, у людей которого было семь министерских портфелей. Для принятия любого решения в ливанском правительстве требуется две трети голосов министров, то есть 20. Таким образом, при голосовании у коалиции будет еще пять голосов в запасе»12.

На президентских выборах в 2016 г. ее поддержка была важным фактором, обеспечившим победу христианину-марониту Мишелю Ауну. В Иране, тесно связанном с «Хизбаллой», президентские выбо ры назвали «великим триумфом Исламского движения сопротивления в Ливане, а также иранских союзников и друзей». По словам Али Акбара Велаяти, советника духовного лидера, избрание Ауна было «выдающимся достижением “Хизбаллы”»13. Не менее впечатляющими были парламентские выборы 2018 г.: «Хизбалла» укрепила свои позиции в парламенте, а возглавляемое премьер-министром республики Саадом Харири движение «Аль-Мустакбаль» потеряло свое влияние14.

Являясь важным политическим игроком в Ливане, «Хизбалла» обладает большим военным потенциалом и зарекомендовала себя как гораздо более эффективная военная организация, чем ливанская армия, что в рамках суверенного государства вряд ли может считаться нормой. По оценке израильских источников, «Хизбалла» располагает 45 тыс. боевиков, включая 21 тыс. на активной службе, и 100 тыс. ракет, точность которых постоянно повышается. Тысячи этих ракет — большого радиуса действия. В Израиле неоднократно высказывались опасения, что в следующей войне «Хизбалла» противопоставит израильским ВВС современные системы ПВО. Вывод из этих алармистских оценок был весьма ожидаем: «Мы во всех отношениях имеем дело с армией»15.

«Хизбалла» имеет собственный бизнес, отлаженные связи с иностранными партнерами. Она неоднократно самостоятельно принимала решения о войне и мире, участвуя в столкновениях и войнах с израильской армией, приводивших к серьезным последствиям для Ливана. Она предлагала свои услуги «на экспорт». Как известно, «Хизбалла» не получала официального мандата ливанского правительства на ведение боевых действий в Сирии на стороне правительства Асада, и на сирийском фронте она выступает в качестве негосударственного игрока. Более того, «Хизбаллу», имеющую официальный статус и позиции в Ливане в качестве политической партии, признали террористической организацией не только на Западе, но и в арабском мире (Египет, государства Персидского залива, Лига арабских государств), что отражает шиитско-суннитский раскол и негативное отношение многих арабских государств к Ирану, давнему союзнику «Хизбаллы».

Если Ливан — это государство со слабыми институтами, что является важным стимулом и причиной появления негосударственных акторов, то ХАМАС (Исламское движение сопротивления) дает пример квазиго-сударственной структуры. ХАМАС и сходные с ним организации и движения эффективно замещают государство на общинном уровне, обеспечивая военное сопротивление и выполняя социальные функции.

Движение было основано в начале 1988 г. в Газе шейхом Ахмедом Ясином на основе организации «Аль-Муджамма аль-исламий» (Исдамское объединние), выросшей на идеологии «Братьев-мусульман». Разделяя общую стратегию этой организации на усиление влияния ислама в качестве пути к созданию исламского государства, ХАМАС, в отличие от «Аль-Муджамма аль-исламий», активно включился в борьбу против израильской оккупации. В идеологии ХАМАС задачи исламизации и вооруженного сопротивления оказались совмещены. Рождение и укрепление ХАМАС отражали глубинные процессы, шедшие в арабском мире. В идеологическом плане «взлет ХАМАС как активной и важной силы в палестинской политике был частью регионального феномена кризиса секуляризма, в контексте которого арабский и палестинский национализм стал утрачивать позиции, а исламизм укрепляться. Палестинский пример всего лишь один элемент этого более широкого феномена»16. В практическом плане интифада Аль-Акса, начавшаяся в конце 1990-х годов, в которой главную роль играли подготовленные исламистами террористы-смертники, превратила ХАМАС в мощного военно-политического игрока.

К 2018 г. ХАМАС оказался в сложном положении. Он не смог решить острые проблемы жителей Газы и сдержать их дальнейшее обострение с учетом израильской блокады. В вышедшем в 2017 г. очередном докладе ООН говорится о проблемах жителей сектора Газа в сфере занятости, здравоохранения и экологии. «По сравнению с 2012 г. ситуация в секторе ухудшилась. Реальный ВВП на душу населения в Газе сократился, растет спрос на медицинскую помощь, однако услуги в этой сфере сокращаются. Постоянная международная помощь замедляет наступление полного коллапса, но негативная тенденция продолжается. Если не предпринять мер, то к 2020 г. будет полностью истощен единственный источник пресной воды в Газе. Уже сегодня жители сектора испытывают серьезные перебои с поставками воды и электричества. В Газу подавалось не более 90 МВт электроэнергии, тогда как для удовлетворения спроса требуется более 450 МВт. Эксперты отмечают, что нехватка электричества — наиболее заметный аспект ухудшения условий жизни в Газе. Есть множество других хронических и острых проблем, которые уже стали частью «нормальной» жизни в Газе»17.

Лидеры ХАМАС, почувствовав изменившуюся конъюнктуру, сделали крен в своих политических установках в сторону национализма. Так, в принятом в начале мая 2017 г. новом заявлении о принципах руководство ХАМАС продемонстрировало скорее прагматизм, чем желание плыть по волнам незамутненной исламистской утопии. «Основная разница между обновленным заявлением о принципах и хартией — это акцент на национальный палестинский компонент в отличие от исламского аспекта... Перенос центра тяжести с религии на палестинский национализм очевиден в определении, которое дает документ Палестине как «земле и месту рождения палестинского народа», в то время как хартия описывает Палестину, используя религиозные термины «священной исламской земли»18.

Обновленные «принципы» отразили пройденный ХАМАС путь в качестве квазиправительства, желание его руководства превратить «террористическую» организацию в легитимного партнера на любых возможных переговорах по палестинской проблеме. Однако считать движение ХАМАС в сторону большего рационализма единственным возможным вектором развития нет оснований. Будучи негосударственным актором, оно в большей степени должно «быть в тренде», чтобы при любых поворотах остаться на плаву. Не случайно в мае 2018 г. ХАМАС в знак протеста против переноса американского посольства в Иерусалим попытался организовать массовый прорыв разделительной линии с Израилем, закончившийся кровопролитием. Солдаты израильской армии открыли огонь, убив десятки и ранив сотни палестинцев19.

Примером совмещения военных и управленческих функций являлась деятельность «Хайят Тахрир аль-Шам» (ХТШ). Группа возникла 28 января 2017 г. в результате объединения «Джабхат Фатх аль-Шам» (новое название террористической организации «Джабхат ан-Нусра») и нескольких радикальных, менее известных групп. Часть сторонников «Хайят Тахрир аль-Шам» присоединились к новому объединению в индивидуальном порядке. В его рядах, по имеющимся оценкам, в начале 2017 г. было от 19 до 20 тыс. человек, включая не только боевиков, но и администраторов, и религиозных деятелей20.

Изучением управленческой тактики «ан-Нусры» занимался сотрудник турецкого аналитического центра Омран Айман Ад-Дасуки. По его свидетельству, «ХТШ старается сдерживать работу местных советов и внедрить туда своих представителей, используя их в качестве инструментов постоянного присутствия в регионе. ХТШ прибегает к этой стратегии на территориях, где у нее есть полный контроль и военное преимущество. Она также использует эту тактику в тех районах, где у нее нет ресурсов для осуществление контроля над административными структурами, которые предоставляют местные услуги. В тех местах, где у ХТШ есть сильная поддержка, таких как сельские районы Идлиба, организация усиливает давление на местные советы, особенно в тех случаях, когда они неэффективны. Там, где организация добилась полного контроля над территорией и не сталкивалась с серьезным сопротивлением, ХТШ прекращала деятельность всех местных советов и заменяла их собственными структурами»21. Например, в провинции Идлиб действовала администрация по гражданским услугам от «Джейш аль-Фатх»; комитет организации услуг Ахрар аль-Шам, генеральная администрация услуг ХТШ, отделения по предоставлению услуг временного правительства, а также местные советы и другие общественные организации. Всего на начало 2017 г. в Идлибе действовало 156 малых местных советов22.

Иными словами, ХТШ и подобные ей организации не только вели боевые действия за расширение подконтрольной территории, но и создавали управленческие структуры, позволявшие им врасти в местный социум и получить возможности контроля над ним.

Полевые командиры

Полевые командиры, в соответствии с определением, предложенным профессором Колумбийского университета Кимберли Мартен, «это индивидуумы, которые контролируют небольшие территории, используя комбинацию силы и патронажа»23.

В Афганистане неформальный институт полевых командиров был и остается неотъемлемой частью его общества, когда традиционные лидеры (вожди племен) вставали во главе собственных вооруженных формирований и были реальной властью на подконтрольных территориях24. В Ливии, Йемене, Ираке племенные организации всегда были важной частью местного политического и военного ландшафта.

Феномен полевых командиров и их активность обусловлены тем, что они существуют внутри государств и паразитируют на их ресурсах. Любая патронажная система, выстроенная на военной силе, представляет угрозу государству. Тем более такая, где командиры широко используют нелегальный бизнес (наркотики, торговлю оружием и пр.), коррумпируют местную бюрократию, открыто нарушая установленные законы. Они поддерживают ситуативные связи и с иностранными державами, которые по своим соображениям порой готовы воспользоваться их услугами. Речь может идти об охране коммуникаций и транспортных караванов, о предоставлении необходимых сведений разведке и, наконец, о получении политических преимуществ.

Слабое государство в условиях фрагментированного общества удерживается на плаву в результате различного рода сделок с имеющими власть и влияние территориальными и/или криминальными лидерами. Так, Саддам Хусейн (а он был вовсе не исключением) поддерживал отдельные вооруженные группировки, в том числе племенные, представители его служб безопасности имели с ними собственные связи. По мнению Кимберли Мартен, США после вторжения в Ирак в 2003 г. способствовали их укреплению, став своего рода клеем, который удерживал постсаддамовские ополчения25. И это было не случайно. Пребывание американских войск в Ираке могло бы сопровождаться гораздо большими потерями, если бы командование не нашло подходов к местным «властителям».

Модель поведения полевых командиров может быть использована отдельными политическими или военными деятелями в условиях фрагментации официальных структур и продолжающейся борьбы за власть. Такого рода ситуация сложилась, в частности, в Ливии, где существует признанное ООН правительство во главе с Фаизом Сараджем в Триполи и палата представителей в Тобруке, которая противостоит правительству. Яркой фигурой в этом военно-политическом раскладе являлся маршал Халифа Хафтар, связанный с Тобруком и контролировавший северо-восточные районы страны (Бенгази и др.).

Хотя становление государств в Центральной Азии проходило в принципиально отличной от Ближнего Востока среде, тем не менее основные характеристики негосударственных вооруженных акторов в гражданской войне оказывались либо совпадающими, либо очень схожими. Примером может быть острое гражданское противостояние в Таджикистане в 1992—1997 гг. Результатом ничем не подготовленной независимости Таджикистана стала попытка передела власти между регионами, а нарушение привычного баланса сил обрушило всю политическую систему, ввергнув ее в состояние хаоса. Гражданская война в Таджикистане отразила слабость национальной идентификации таджиков, исторически идентифицировавших себя с местом своего происхождения или происхождения своих предков. Впервые на политическую арену вышли исламисты — Партия исламского возрождения Таджикистана.

Межтаджикский конфликт был вызван причудливым сочетанием современных и традиционных факторов, взаимодействие которых создало взрывную смесь. Таджикистан представлял фрагментированное общество с крайне слабой национальной идентификацией. Наибольшие различия существуют между северянами и южанами, включая выходцев с Памира. Памирские народы относят к особым этническим группам с учетом особенностей языка, культуры, традиций, а также внешнего облика26.

Среди причин возникновения конфликта в Таджикистане и сохранения его на протяжении весьма длительного времени можно выделить следующие: межрегиональные, межклановые противоречия внутри самого Таджикистана; межэтнические или квазимежэтнические трения; идеологическое противостояние, являвшееся наследием советской системы (коммунисты против демоисламистов). Коммунистическая идеология оставалась в начале 1990-х годов в Таджикистане единственной, способной мобилизовать людей из разных регионов Таджикистана, но в дальнейшем она стала ассоциироваться с проправительственными силами, в частности с Кулябом.

В таджикском обществе существовала мощная прослойка интеллигенции — они стали идеологами и создателями Демократической партии, движений «Растохез» и «Лали Бадахшон». Эти партии были националистическими в своей основе, и для них исламисты, также находившиеся в оппозиции и пользовавшиеся большим влиянием в сельской местности, стали естественными союзниками. Только вместе они могли рассчитывать на то, чтобы изменить сложившийся межрегиональный баланс. Новые партии и движения имели региональную базу, и их идеология не воспринималась населением как общенациональная.

Во всех бедах и накапливающихся проблемах население южных районов винило не просто власти (как это происходит повсеместно), а захвативших ключевые посты выходцев из Ленинабадской области. Оттесненными с политической сцены оказались представители Курган-Тюбе (долина реки Вахш, главный сельскохозяйственный регион республики), Горно-Бадахшане кой автономной области (горная система Памира) и Гарма (предгорья Памира). Особенность Курган-Тю-бинской области в том, что в ходе освоения региона в 20-е годы сюда были переселены выходцы из разных районов республики — Гарма, Куляба, Памира, — сохранившие региональное самосознание своих предков. В ходе гражданской войны область стала зоной наиболее кровавых военных действий. (Позже для того, чтобы избежать опыта времен гражданской войны, прекратить самостоятельное существование Курган-Тюбинской области и обезопасить Куляб, она была объединена с Кулябом в единую Хатлонскую область.)

Различные силы оппозиции ставили перед собой общие цели — добиться реванша для ранее оттесненных на политическую периферию региональных элит, что, кстати, дало возможность создать в 1995 г. ОТО — объединенную таджикскую оппозицию, во главе которой был лидер Движения исламского возрождения Саид Абдулло Нури.

При этом как у фрагментированной сирийской, иракской или ливийской оппозиции конкретные цели и видение будущего были у различных оппозиционных лидеров разными. Во главе угла стояла задача продвижения интересов «своих». И если исламисты боролись за исламское государство (пусть в более отдаленной перспективе, чем им хотелось бы), то демократы и националисты не собирались во имя национального возрождения жертвовать светским характером государства.

Правительственная сторона в Таджикистане была представлена альянсом Ленинабада и Куляба, поддержанным местным узбекским населением. Крайне негативное отношение Куляба к исламистам объяснялось не столько идеологической непримиримостью, сколько реальными опасениями относительно своей уязвимости. Куляб традиционно был одним из беднейших и слабо развитых областей в Таджикистане. Там практически не было промышленных предприятий. Не могла похвастаться область и развитым сельским хозяйством. Приусадебные участки в лучшем случае удовлетворяли потребности одной семьи, и Куляб всегда зависел от поставок продовольствия из Курган-Тюбе, Гарма и других южных регионов, попавших под контроль исламистов. Попытки экономически задушить неугодный Куляб действительно предпринимались при коалиционном правительстве с участием исламистов, созданном в 1992 г. как попытка найти компромисс между противоборствующими сторонами. По времени блокада совпала с селевыми потоками, уничтожившими весь урожай, что поставило Куляб на грань голода.

В Душанбе представители коалиционного правительства полагали, что испытываемые жителями невзгоды сделают Куляб более покладистым. На самом деле результат был обратным. Кулябцы мобилизовались на борьбу с новым режимом под лозунгами интернационализма и социализма, которые обеспечили им сочувственное отношение как нетаджикского населения, уже успевшего испытать на себе воинственный национализм оппозиционеров, так и значительной части таджиков, сохранивших ностальгию по старым временам и не способных адаптироваться к резко поменявшейся действительности. Очевидно, можно спорить по вопросу, насколько созданный в регионе Народный фронт (вооруженная группировка) во главе с Сайгаком Сафаровым мог олицетворять левую идеологическую альтернативу. В любом случае он нуждался в определенном идеологическом обеспечении своей деятельности и использовал для этого лозунги из коммунистического прошлого. Однако они имели второстепенное значение — главное состояло в том, что только кулябцы смогли в тяжелейших экономических условиях и в сжатые сроки создать боеспособные части, которые в дальнейшем при поддержке извне смогли нанести поражение исламистам27.

В таджикском примере показательны и универсальны два момента: особая роль традиционных идентичностей, связей и элит, а также активная роль вооруженных негосударственных акторов как со стороны оппозиции, так и со стороны правительства, не способного опереться на собственные вооруженные силы. Вооруженные группы из Афганистана, спонсировавшиеся и организованные ОТО при внешней поддержке, на протяжении многих лет терроризировали население Таджикистана, прорывались через границы. Со стороны правительства сражался негосударственный Народный фронт. Более того, министр внутренних дел Таджикистана Якуб Салимов создал в условиях гражданской войны собственные вооруженные отряды, которые подчинялись только ему и фактически были выведены из правового поля28.

В Сирии мы наблюдаем схожую картину: со стороны оппозиции — многочисленные светские, не совсем светские, исламистские и джихадистские вооруженные отряды, а со стороны правительства — союзник «Хизбалла», выступающая как самостоятельная военная сила.

В Таджикистане времен гражданской войны полевые командиры также контролировали отдельные территории, вели активные боевые действия, пытались установить контроль над участками границы с Афганистаном, занимались наркоторговлей. «Полевые командиры оппозиции, как и всякие полевые командиры, были абсолютно самостоятельны. Они сами принимали решения, правда, свои действия они всегда соотносили с общей политикой ОТО... Между полевыми командирами и лидерами ОТО были своеобразные взаимоотношения. Для политического руководства, которое находилось в иммиграции, любая сила, которая боролась против режима страны, была союзником. Руководители ОТО ждали от боевиков поддержки, в свою очередь они предоставляли им оружие и деньги. Первую попытку создать единый центр военного руководства оппозиции лидеры ОТО предприняли летом 1996 г. в Тавильдаре. Вообще, практически все районы страны в те неспокойные годы находились под контролем какого-то военного авторитета. Дарбанд и Комсомолабадский район — сфера влияния мулло Абдулло; Гарм — Мирзо Низомова; Джиргаталь, Тад-жикабадский район — Махмадрузи Искандарова; Тавильдара — Мирзо Зиеева; Калаи-Хумб, Ванч — Саламшо Мухаббатова; Куляб — братьев Чоловых; Курган-Тюбе — Махмуда Худойбердыева; Варзоб — Сухроба Касымова; Вахдатский район — командира Эшона, Ленинский район

(ныне — Рудаки) — зона командиров Рахмона «Гитлера» и Мансура Муаккалова и т.д.»29.

Полученный в свое время опыт стал одним из факторов, побудивших в 2015 г. заместителя министра обороны Таджикистана и бывшего полевого командира оппозиции Абдухалима Назарзода поднять вооруженный мятеж в республике30. Он, судя по всему, вряд ли мог рассчитывать на долгое и успешное сопротивление государственным военным структурам, но, возможно, был нацелен на установление контроля на территории, которая обеспечила бы ему плацдарм для дальнейших действий и мобилизацию сторонников.

Высокая вовлеченность негосударственных акторов делает конфликтную среду более плотной и менее поддающейся попыткам (если они предпринимаются) вычленить из нее тех, кто может реально представлять противоборствующие стороны и вести от их имени и по их поручению переговоры об урегулировании. Во фрагментированном пространстве конфликта нарастает общий накал противостояния, к которому подключаются все новые участники, вступающие по конъюнктурным соображениям в неожиданные или весьма рискованные альянсы.

Трансформации конфликтов на Ближнем Востоке и в других регионах происходили и ранее. При этом считалось, что главным маркером является их большая подверженность или неподверженность урегулированию. Как писала известный специалист в области исследований проблем мира Элиза Боулдинг, «конфликты можно рассматривать как движущиеся во времени к большей или меньшей подверженности урегулированию. Составляющая времени принципиально важна. Со временем меняется социальный контекст, и с изменением контекста меняется природа конфликта»31.

В настоящее время вопрос об урегулировании конфликтов не снят с повестки дня. Предпринимались усилия по стабилизации положения в Сирии в рамках ООН, российско-американского взаимодействия, в трехстороннем формате, включавшем РФ и региональных игроков — Иран и Турцию. Вновь был поставлен вопрос об урегулировании палестинской проблемы, и СБ ООН в декабре 2016 г. принял резолюцию, которая требовала от Израиля немедленно прекратить всю поселенческую деятельность на палестинских землях32.

Вместе с тем урегулированию конфликтов на Ближнем Востоке мешает то обстоятельство, что они все чаще рассматриваются региональными и глобальными державами в функциональном плане, как способ решения задач, представляющихся тупиковыми вне конфликтного контекста. Например, сирийский конфликт позволил Турции отбросить сирийских курдов (операция «Щит Евфрата», а затем «Оливковая ветвь» в Африне), Израилю наносить удары по «Хизбалле», чтобы предотвратить получение ею современного оружия, а суннитским монархиям через своих местных союзников и даже напрямую (война в Йемене) сдерживать Иран, который, в свою очередь, через сирийский конфликт решал проблему укрепления собственной безопасности и расширения влияния в регионе. Террористическое ДАЙ Ш в условиях конфликтов в Ираке и Сирии смогло закрепиться на территориях и начать создавать свое квазигосударство. Внесенная ООН в список террористических организаций сирийская «Джабхат ан-Нусра» поменяла название, формально отмежевавшись от «Аль-Каиды», и использовала конфликт для создания нового имиджа — повстанческой организации, борющейся с режимом. В таком качестве ее приемлемость для многих игроков явно возрастала: одно дело помогать террористам, а другое — народным мстителям.

У глобальных держав также имелись собственные интересы, обусловившие их участие в конфликте. Россия, которая ввела свои ВКС в Сирию, стремилась продемонстрировать Западу, что правила игры, навязываемые им после распада СССР изменились, и без РФ нельзя решать такие принципиальные вопросы, как борьба с международным терроризмом. Кроме того, для России было важно положить конец насильственной «смене режимов» при участии внешних сил, которая вела к хаосу и разрушению государственности. США стремились обеспечить продолжение процессов «демократизации» через поддержку разношерстной оппозиции, выступающей против Асада, но при этом сократить собственное военное присутствие в странах региона. Так, «ССА получала логистическую и военную поддержку от некоторых западных государств, включая США, а также от Саудовской Аравии, Катара, ОАЭ и Иордании»33. Общей у внерегиональных держав оставалась борьба с международным терроризмом. Однако на практике задача создания широкой коалиции не только блокировалась нежеланием Запада преодолеть существовавшие с Россией противоречия, но и оказалась заложником подходов их ближневосточных партнеров, для которых это вовсе не было приоритетом.

Традиционные идентичности

Внутригосударственный конфликт не может не сопровождаться ростом политизации привычных идентичностей. Исследователи уже обращали внимание на роль конфессиональной идентичности как поли тического феномена. «Именно конфессиональная идентичность, связанная с определенным религиозным течением, оказавшим влияние на культурную традицию конкретной социальной общности, а также на специфику политических институтов и политических систем, оказывается одним из основных параметров современного политического процесса. Зачастую столкновения между конфессиональными идентичностями в рамках одного религиозного течения (например, между шиитами и суннитами, джадидизмом и салафизмом, между протестантами и католиками) становятся основным маркером политических конфликтов»34. На Ближнем Востоке, в частности в Ираке, игнорирование значимости конфессиональной идентичности американскими политиками эпохи Дж. Буша-младшего привели к крайне тяжелым последствиям.

Если в межгосударственном конфликте, где решения о войне и мире принимает государство, реализация внешнеполитических целей возложена на регулярную армию, а активная вовлеченность гражданского населения в военные действия имеет место в случае непосредственного вражеского вторжения, то во внутреннем конфликте население с самого начала втянуто в противостояние. Разрушая государственные институты, конфликт содействует формированию различных политических, идеологических группировок и одновременно активно задействует традиционные структуры, способные обеспечить не только мобилизацию, но и выживание в условиях военных действий. На поверхность выходят старые фобии и затаенное соперничество, переводя латентные конфликтные ситуации, в которых включенность по крайней мере одной конфликтующей стороны была результатом этнических, конфессиональных, религиозных, клановых или племенных различий, в стадию открытого противостояния. Удачную попытку рассмотреть рост конфликтности через призму теории глубоко разделенных обществ предпринял В. В. Наумкин, показавший, как разделенность по этническому и/или религиозному и конфессиональному признакам становится фактором, повышающим уровень насилия35.

Групповая солидарность по принципу происхождения, родства или религиозной принадлежности формально становится синонимом политической солидарности, поскольку борьба ведется за расширение прав, за безопасность, чтобы защитить свое дальнейшее существование в качестве группы или улучшить материальные условия жизни. Традиционные идентичности, однако, определяют куда более высокий уровень сплоченности, чем любая политическая приверженность. Особенно значимой здесь является проблема восприятия тех угроз, которые существуют для сохранения самобытности данной группы и даже для ее дальнейшего выживания. «Этнический конфликт проистекает из общей оценки значимости, которую группы придают групповым различиям и которая затем используется в общественных ритуалах признания или отрицания»36. Это определение американского исследователя Д. Горовица можно отнести и к другим традиционным идентичностям и группам солидарности.

Например, в Ливии этноплеменной компонент стал одним из важнейших в определении расстановки сил и баланса интересов. По свидетельству Константина Труевцева и Олега Булаева, «значительную роль в развитии ситуации сыграли и продолжают играть арабские кочевые и полукочевые племена, а также этнические группы, наиболее важными из которых являются берберы, туареги и негроидные племена тубу. Арабские кочевые племена в центре, на востоке и на юге страны в ходе гражданской войны выступили разнонаправленно — часть из них поддерживала М. Каддафи, другие выступили на стороне вооруженной оппозиции»37.

Племенная идентичность, не являющаяся препятствием для политизации, порой может стать важным компонентом устойчивости к радикальной проповеди и практикам рекрутирования, используемым различными экстремистскими организациями. Считается, что депривация толкает молодежь к экстремистам. Этот очевидный вывод может быть поставлен под вопрос в контексте групповой идентичности. Так, несмотря на сложные социальные проблемы, с которыми сталкиваются в Ливии тубу и туареги, — маргинализация, отсутствие гражданства, невозможность получения образования, отсутствие занятости, а также наличие террористических группировок на их территориях — они менее всего присутствуют в рядах экстремистов. Их высокая сопротивляемость объясняется прежде всего культурными факторами. В ходе опросов более 82% туарегов и 52% тубу связали ее с культурной идентичностью и общинными ценностями. 47% опрошенных туарегов добавили к этому в качестве важного фактора умеренные религиозные практики38.

Хотя межэтнические, межплеменные и межконфессиональные противоречия придают особую окраску и остроту конфликтам, в их основе лежат не только ценности, но и прагматичные интересы. Поддержка Саудовской Аравией, точнее — ее исламскими фондами, террористической организации ДАИШ в начале 2000-х годов, мотивированная стремлением сначала ослабить шиитов в Ираке, затем сместить режим Асада в Сирии, чтобы остановить расширяющееся региональное влияние Ирана, не означала появление у нее нового конфессионального союзника. Скорее напротив, суннитские монархии Залива являлись для созданного ими «Франкенштейна» неверными, с которыми ДАИШ призывает бороться. Так, один из лидеров организации как-то заметил: «Правители мусульманских стран являются предателями, неверующими и грешниками, лжецами, лицемерами и преступниками». К этому он добавил еще в 2007 г., что «борьба с ними более необходима, чем с оккупантами-крестоносцами»39.

Шиитско-суннитское соперничество на Ближнем Востоке, к которому привлечено главное внимание внешних сил, сочетается с расколом в суннитском лагере. Это было продемонстрировано, в частности, в ходе противостояния Саудовской Аравии и ряда примкнувших к ней государств с Катаром. Последнего обвиняли в поддержке враждебных Эр-Рияду «Братьев-мусульман», впавшего в немилость ХАМАС, а также в терпимом отношении к Ирану. Не нравилась оппонентам Катара и деятельность канала Аль-Джазира. Хотя иранский фактор присутствовал в политических раскладах, но, судя по всему, саудовцев в принципе раздражал независимый стиль катарского лидера. При этом, как отмечал В. В. Наумкин, правящая семья Катара и самые влиятельные богословские семейные кланы Саудовского королевства относятся к одному родоплеменному объединению — тамимитам. «Это, во-первых, род потомков основателя ваххабизма шейха Мухаммада Абдаль Ваххаба — Аль аш-Шейх, к которому принадлежит нынешний верховный муфтий КСА, и, во-вторых, род Усайминов, из которого происходил один из наиболее почитаемых современных салафитских богословов — скончавшийся в 2001 г. шейх Мухаммад бин Салих бин Усаймин»40.

Таким образом, ни генеалогическая близость, ни принадлежность к суннитской ветви ислама не смогли сдержать противоречий, базирующихся прежде всего на различиях интересов, выступающих главными драйверами конфликтов внутри региона.

Особенности противостояния на Ближнем Востоке, окрашенные межконфессиональными противоречиями, способствовали тому, что в глазах мусульман российская и американские коалиции стали восприниматься как соответственно прошиитская и просуннитская. На самом деле ситуация была куда более сложной и неоднозначной. США опирались на иракскую армию и спецназ, а при осаде Мосула и на шиитское ополчение, в то время как Россия в ходе операции в Сирии поддерживала высокий уровень отношений и с Египтом, и с Иорданией. Главная проблема здесь заключалась в том, что имели место осоз нанные или неосознанные попытки свести всю сложность конфликта к привычным, понятным и наиболее болезненным для рядового мусульманина противоречиям. При таком упрощенном взгляде, во-первых, легче сориентироваться с поддержкой той стороны, чьи действия выглядят более соответствующими имеющимся представлениям, а во-вторых, навязать глобальным партнерам собственную повестку дня, на деле имеющую мало общего с объявленной борьбой с терроризмом.

Создавая в декабре 2015 г. «исламскую коалицию», Саудовская Аравия не смогла избежать обвинений в пристрастности и стремлении создать прежде всего суннитское, а не общемусульманское объединение. По мнению обозревателя «Вашингтон пост» Адама Тейлора, «исключение шиитских государств из альянса, призванного представлять исламский мир, судя по всему, усиливает впечатление, что созданный Саудовской Аравией альянс мотивирован межконфессиональным соперничеством с Ираном, а не терроризмом. Саудовские официальные лица это отрицают. “Это не суннитская коалиция и не шиитская коалиция”, — заявил министр иностранных дел Саудовской Аравии Адель аль-Джубейр на пресс-конференции в Париже. Многие с этим не согласны. (В Ливане правительство было вынуждено дать заверения шиитской военной группировке и политической партии “Хизбалле” заверения, что она не станет целью альянса.)»41

Нельзя отрицать, что провозглашение готовности исламского мира сражаться с террористическими группировками, маркирующими себя как исламские, даже в отсутствие реальной координации между входящими в коалицию государствами и при широком разбросе их интересов, имеет политическое значение. Но отсутствие реальной координации усилий и общей стратегии делает цели коалиции исключительно декларативными, тем самым снижая эвентуальный позитивный эффект42.

Обострение межконфессиональных противоречий в современных конфликтах на Ближнем Востоке все чаще приобретает прикладной характер. В конечном итоге оно транслируется в геополитическое противостояние, примером которого является так называемая война по доверенности в Йемене.

Региональные и глобальные центры силы

Укрепление региональных центров силы (Иран, Турция, Саудовская Аравия, Израиль, Египет), которые преследуют собственные цели, не совпадающие с целями их глобальных партнеров, приводит в контексте конфликтов ко все большей размытости понятий союзничества. Можно обратить внимание на сложные отношения между США при администрации Б. Обамы и Израилем, США и Саудовской Аравией, США и Турцией. У России на Ближнем Востоке есть тактические альянсы и сотрудничество, отвечающие требованию момента.

Так, участие Ирана в военных действиях на стороне Асада не снимает имеющихся между Москвой и Тегераном противоречий. Причем они касаются не только Ближнего Востока, но затрагивают и другие регионы, где Иран ведет активную политику. Например, начальник генерального штаба иранских вооруженных сил Мухаммед Хусейн Багери заявил в ноябре 2016 г., что Иран с помощью развития своих портов может изменить геополитическое соотношение сил в регионе, «разрушив монополию России на обеспечение связи Центральной Азии с остальным миром». «Центральноазиатские государства требуют доступа к международным водам через Иран», — подчеркнул он43. В данном случае обращает на себя внимание не стремление государств Центральной Азии к диверсификации связей, являющееся абсолютно естественным, а готовность военного руководства Ирана использовать его в целях ограничения влияния РФ.

В принципе Иран остается раздражающим фактором для многих. У Тегерана есть свои законные интересы и свои озабоченности. Он боится перспектив своей маргинализации в регионе и усиления враждебности со стороны суннитских государств. Для него серьезный вызов представляет израильская позиция. Попытки Ирана усилить свою безопасность воспринимаются рядом государств как исключительно экспансионистские, как стремление изменить баланс сил в свою пользу. Иран обвиняют в том, что он использует шиитские общины в ряде арабских государств для дестабилизации обстановки. Например, йеменский конфликт рассматривается как пример мобилизации на конфессиональной основе при участии Тегерана. Эр-Рияд неоднократно заявлял о своих опасениях относительно возможных провокаций Ирана при поддержке отдельных деятелей шиитской общины, а в январе 2016 г. казнил шиитского проповедника Нимра ан-Нимра.

Высокий уровень недоверия между арабскими государствами и Ираном на деле имеет не столько конфессиональную, сколько геополитическую подоплеку. Во всяком случае, противостояние между Саудовской Аравией и Ираном, которое сами стороны воспринимают как экзистенциональное, многие рассматривают именно через геополитическую призму. Обострение этого конфликта выявило различия в позициях отдельных государств Залива. Так, у ОАЭ имеется с Ира ном давний территориальный спор, но Эмираты получали значительную выгоду от сотрудничества с ИРИ и не стали сжигать мосты. Катар, отозвавший посла, тем не менее призывал к диалогу и называл свои отношения с Ираном отличными. Оман связывают с Ираном давние и дружественные отношения44.

Участие Ирана в сирийской кампании подчеркнуло неоднозначность его роли в регионе. С одной стороны, Тегеран выступал участником Астанинского формата, гарантом прекращения огня и создания зон деэскалации, участвовал в борьбе против террористов в Сирии и Ираке. С другой стороны, его участие породило новый уровень подозрительности и враждебности. В принципе это понятно. Участие Ирана в сирийском конфликте на стороне режима Асада диктовалось не только стремлением нанести удар по воюющим в стране джихадистам и спасти режим Асада, но и намерением получить для себя в этой битве стратегические дивиденды, которые усилили бы его региональную роль и влияние.

Не случайно в переговорах с Россией израильский премьер Б. Нетаньяху регулярно включал в повестку дня вопросы военного присутствия Ирана в Сирии и вопросы производства ракет на территории Ливана.

По мнению израильских аналитиков, «для того чтобы предотвратить негативное развитие событий и одностороннее формирование будущей Сирии под воздействием российско-иранской оси, Израилю следует действовать на двух параллельных курсах: первое — демонстрировать решимость по отношению к России и продолжать проекцию силы для подрыва российских попыток в регионе, нацеленных на получение возможностей для торга, и второе — призывать США, Иорданию и страны Залива к большей вовлеченности в стратегические дискуссии по разрешению сирийского кризиса...»45.

Столь радикальные советы не обязательно транслируются в реальную политику Израиля, особенно в том, что касается отношений с РФ в регионе, которые в настоящее время являются примером сохранения высокого уровня двусторонних связей при наличии разных и порой противоположных интересов. Израильский подход к ситуации в Сирии, имевшие место обстрелы и бомбардировки позиций «Хизбаллы» и сирийской армии46, требования сдержать Иран не вписывались в российскую политику в регионе. Тем не менее взаимодействие военных по предотвращению столкновений и инцидентов (deconflicting), а также постоянный политический диалог позволял не доводить имеющиеся разногласия до серьезных трений.

Хотя Россия помогала сирийскому руководству в борьбе против терроризма и экстремизма за сохранение государственности, сфера принципиальных разногласий между РФ и режимом Асада достаточно велика, и позиция Москвы относительно необходимости политического урегулирования не всегда встречала поддержку у сирийского руководства, не оставлявшего надежд на достижение военной победы.

Региональные игроки ведут себя все более активно, рассматривая конфликтные ситуации как «окно возможностей». В частности, справедлива данная академиком А. М. Васильевым оценка первоначальных и явно завышенных надежд Турции на превращение Сирии в некий турецкий протекторат, на особую роль Турции в новом региональном порядке47. Позже Турция, не отказываясь от военного давления, постаралась закрепить свою роль участием в астанинском трехстороннем формате.

Поскольку региональные акторы преследуют различные и даже взаимоисключающие цели, а их стратегия и тактика подвержены постоянным изменениям, погоня за односторонними преимуществами не может не усиливать внутрирегиональное противостояние.

Становление зон деэскалации, особенно на юге и юго-западе Сирии, вызвало настороженную реакцию ряда региональных игроков. Израиль высказывал наиболее серьезные опасения, связанные главным образом с возможностью закрепления Ираном своих позиций в непосредственной близости от Голанских высот, захваченных Израилем в 1967 г., и продвижения в этот район «Хизбаллы». В целом, как известно, Израиль выступает категорически против создания контролируемого Ираном коридора из Ирака через Сирию в Ливан.

Еще одним важным элементом сирийского пазла, тесно связанным с Ираном, является «Хизбалла». «Хизбалла», серьезно усилившая свое политическое влияние в Ливане после выборов президента Мишеля Ауна, может поддаться искушению рассматривать отношения с Россией в Сирии как свой дополнительный ресурс в Ливане.

Особенности российских отношений с отдельными ближневосточными игроками в контексте сирийского конфликта следующим образом охарактеризовал американский исследователь Марк Катц: «...в то время как многие на Западе рассматривают Россию, Иран и “Хизбаллу” как тесных союзников Леванте, на деле они таковыми не являются. Иранский режим и “Хизбалла” имеют конфессиональную шиитскую повестку дня, которая не только антиизраильская, но и антисуннит-ская... Как представляется, Путин пытается вместо этого стать для каждого из них критически важным партнером в сдерживании угроз, идущих от региональных соперников. Таким образом, у каждого появляется побудительный мотив поддерживать хорошие отношения с Москвой (или даже идти ей на уступки) из опасений, что Кремль усилит поддержку его соперников»48.

Возможно, что выход России на разных игроков на Ближнем Востоке действительно мог бы сделать некоторых из них более покладистыми. Судя по всему, главным источником нынешнего влияния РФ и ее умения дружить со всеми (Саудовская Аравия, Иран, Израиль, Египет, «Хизбалла», Иордания, режим Асада в Сирии и т.п.) являлась успешность ее военно-политической стратегии в Сирии. Стремление ведущих государств региона (Саудовской Аравии, Турции, Ливана, Египта и др.) получить современное российское оружие — лишь одна сторона вопроса. Одновременно государственные и негосударственные игроки явно стремились использовать российский успех, чтобы получить для себя дополнительный ресурс влияния, не пропустить момент и не остаться за рамками грядущих договоренностей.

Кроме того, перспектива экономического восстановления Сирии также может стать для пограничных с ней стран важным драйвером для укрепления собственных политических и экономических позиций. В этом плане Ливан, судя по всему, мог бы играть особую роль. Не случайно в сентябре 2017 г. после встречи с президентом России Владимиром Путиным премьер-министр Ливана Саад Харири заявил об интересе Бейрута к проблемам восстановления Сирии: «Мы имеем морской порт Триполи, железную дорогу, аэропорты. После того как будет найдено окончательное политическое решение в Сирии, Ливан сможет стать хабом для восстановления Сирии»49. Такой подход может облегчить участие российских компаний в восстановлении Сирии и способствовать активизации российского бизнеса в Ливане.

Сирийская операция способствовала в конечном итоге укреплению позиций России на Ближнем Востоке, но не стала драйвером формирования в перспективе регионального режима взаимоотношений с Западом. Здесь можно вспомнить о гибридной модели взаимоотношений с Западом, которая была предложена директором Российского совета по международным делам Андреем Кортуновым. Смысл ее сводится к системе глобальных, региональных и субрегиональных режимов, сохраняющих и расширяющих «общие пространства» между Россией и Европой, между Евразией и Евро-Атлантикой50.

Ближний Восток, который, казалось, как нельзя лучше подходил для появления «регионального режима» при наличии общей для всех угрозы международного терроризма, на деле все труднее представить в качестве элемента «общего пространства». Поскольку борьба с международным терроризмом осуществляется в странах, охваченных внутренними конфликтами, различный подход к местным игрокам (Россия, например, поддерживает правительство Асада, а США — оппозицию) привносит во взаимоотношения между ведущими глобальными державами дополнительные трения и приводит к срыву координации попыток по урегулированию конфликта.

Арабо-израильский конфликт в новом контексте

Изменение ситуации на глобальном и региональном уровнях отразилось даже на хрестоматийном и самом затяжном арабо-израильском конфликте. Он изменился и по форме и по содержанию: эксперты исключают возможность войн между Израилем и арабскими государствами, ранее периодически потрясавших Ближний Восток.

Более того, у Израиля и суннитских монархий появился общий противник — Иран, что привело к фактическому смягчению арабо-израильских отношений на уровне взаимодействия элит. На место общеарабской коалиции пришли многочисленные негосударственные акторы, появившиеся из глубин религиозного, межэтнического и общинного противостояния в результате ослабления и разрушения национальной государственности. По мнению специалистов из ведущего аналитического центра Израиля Института национальных стратегических исследований Уди Декеля и Омера Эйнава, речь идет об «отсутствии экзистенциональной военной угрозы... которую представляла панарабская коалиция регулярных армий...»51.

С учетом меняющегося баланса сил на Ближнем Востоке, формирования общих для наиболее стабильных режимов и государств угроз, а также изменения характера военных действий, перед Израилем встали задачи разработки новой концепции национальной безопасности. «Израильское правительство пока не стало на путь ревизии традиционной концепции, продиктованной существенным снижением военных угроз, и ее адаптации к современным и будущим вызовам»52. Нейтрализация новых угроз означает для Израиля необходимость перехода к мультидисциплинарному подходу, в рамках которого военные средства, нацеленные на нанесение ударов высокой точности, должны сочетаться с использованием мягкой силы. Эффективность военного сдерживания, как считают израильские эксперты, не должна портить имидж Израиля в регионе — его должны воспринимать не только как разрушителя (примером были военные операции в Ливане и Газе), но и как державу, нацеленную на региональную кооперацию, помощь и созидание.

Общая для арабских националистов и для Израиля угроза со стороны экстремистов высвечивает возможности для сотрудничества. С точки зрения Израиля, наиболее перспективным для установления отношений и поиска союзников является умеренный националистический тренд. Он далеко не нов и под ним понимаются как светские республиканские, так и монархические арабские режимы, развивавшиеся в контексте особой ближневосточной культуры. У них нет планов радикального переформатирования региона, напротив, они стремятся к стабильности, которая обеспечит их собственное сохранение. Им противостоят, с одной стороны, левые и либералы, представленные слабой и неорганизованной молодежью, а с другой — радикальные исламисты. Последние выступают против интегрирующей регион ближневосточной культуры, фактически объявляя ее нелегитимной, против привычных границ и существующих режимов.

Для умеренных националистов идущая сейчас борьба является эк-зистенциональной битвой за выживание. Именно это обстоятельство усиливает их готовность к компромиссам, в том числе и возможность сближения с Израилем, поскольку речь идет о разработке эффективных методов отражения угроз.

Израильские стратеги полагают, что в сложившихся условиях у Израиля появляется уникальный шанс воспользоваться своими всеми признаваемыми преимуществами в регионе. Израиль доказал, что в войне он эффективно сражается, в отличие от США находится рядом и озабочен не «большой игрой», а теми же вопросами развития, что и умеренные арабские режимы. Он продемонстрировал понимание арабских проблем — например, даже разворачивал госпитали на сирийской границе.

Как подчеркивали израильтяне, появились страны, понимающие наши озабоченности. «Вывод был однозначный — Израиль должен ускорить создание официальных и тайных союзов в трех регионах: в восточном бассейне Средиземного моря, в частности с Грецией и Кипром; с Саудовской Аравией и частью Эмиратов; в Северной Африке с Эфиопией, Кенией, Южным Суданом, Угандой»53.

Сам арабо-израильский конфликт постепенно вернулся в свое первоначальное состояние, когда главной движущей силой конфронтации была палестинская проблема. Сейчас это преимущественно палестиноизраильский конфликт с рядом решенных периферийных вопросов, но с нерешенной главной проблемой относительно окончательного статуса палестинского образования. Структурно палестино-израильский конфликт полностью вписывается в современные модели противостояния на Ближнем Востоке, где все большую роль играют асимметричные конфликты с сильной этнорелигиозной составляющей.

И это обстоятельство остается одной из причин сохранения напряженности в регионе. Как писал израильский исследователь Йосси Аль-фер, «возможно, Эмираты Персидского залива способны помочь Израилю улучшить его отношения с ближайшими арабскими соседями, но этого не произойдет без продвижения на палестинском треке. Уже не удастся завлечь какого-либо арабского лидера установить мир с Израилем, как это было с А. Садатом. В лучшем случае Израиль может надеяться на использование периферии для поддержания прохладных отношений с Египтом и Турцией, а также в какой-то мере для сдерживания Ирана»54.

«Палестинизация» арабо-израильского конфликта не может быть компенсирована улучшением практических отношений между Израилем и его арабскими соседями. До тех пор пока палестинская проблема остается сильнейшим раздражителем для арабского общества, конфликт будет влиять на весь комплекс региональных отношений, а также на отношения местных игроков с глобальными державами. Тем не менее тактические сдвиги возможны, и в 2017 г. появились намеки на то, что позиция Саудовской Аравии по палестинской проблеме может обрести новые акценты. Об этом свидетельствовали заявления саудовского генерала в отставке Анвара Эшки, возглавляющего Ближневосточный центр стратегических исследований в Эр-Рияде. С одной стороны, генерал четко дает понять, что без урегулирования палестинской проблемы нормализации отношений Израиля с арабским миром не предвидится. С другой стороны, он демонстрирует весьма нетривиальный подход к урегулированию. Проблема раздела Иерусалима может быть отложена для обсуждения на заключительной фазе переговоров между Израилем и палестинцами. Любое решение должно быть спонсировано Иорданией на Западном берегу и Египтом в Газе. Иными словами, необходимо создать своего рода египетско-иорданский зонтик с тем, чтобы отойти от нереалистичного требования о создании палестинского государства на Западном берегу и в Газе, фактически разорванного на две части55.

В 2017 г. палестинская проблема вновь оказалась в центре международного внимания, что, однако, не только не способствовало движению к урегулированию, но и серьезно его осложнило. Главной причиной поворота стало заявление президента США от 6 декабря 2017 г.

о признании Иерусалима столицей Израиля и о переводе туда американского посольства. Подобное заявление не было увязано с задачей возобновления политических переговоров и не учитывало международной позиции по этому вопросу.

Последствия оказались даже более серьезными, чем можно было ожидать, поскольку предоставили возможность израильским правым попытаться законодательно закрепить перспективу аннексии значительной части оккупированных территорий. 31 декабря 2017 г. ЦК Ликуда провел голосование в поддержку аннексии Западного берега и Иерусалима. По словам активиста Ликуда Натана Энгельсмана, «это историческое событие, которого мы давно ждали. Если президент США верит, что Иерусалим наш, нет никаких причин, чтобы правая партия и коалиция думали иначе»56.

2 января 2018 г. на пленарном заседании Кнессета депутаты большинством голосов утвердили проект Основного закона об объединенном Иерусалиме. Согласно его тексту, передача любой части Иерусалима под иностранную юрисдикцию, в том числе в рамках соглашения о политическом урегулировании, потребует поддержки 80 депутатов, что, разумеется, серьезно осложнит принятие подобного решения57. Законопроект на самом деле не являлся абсолютно новым, а скорее был мерой, призванной привлечь внимание к позиции Ликуда и его религиозных союзников в Кнессете, продемонстрировать слабость левых и сделать еще один реверанс в сторону американского президента. Организованная правыми дискуссия была своего рода специально подготовленным ответом на выступление Д. Трампа, о чем свидетельствовало то обстоятельство, что реально она не привносила ничего нового в уже существующее в Израиле законодательство. Основной закон о референдуме от 12 марта 2014 г. закрепляет обязанность проведения референдума, если в результате подписания международного соглашения израильское правосудие, юрисдикция и административные акты перестанут распространяться на территории. Однако в случае, если за данное соглашение проголосуют по меньшей мере 80 депутатов Кнессета — необходимости в проведении референдума не будет58.

Хотя с учетом уже существующих достаточно жестких правил передачи даже части оккупированных территорий под арабский суверенитет голосование за новый законопроект скорее было пропагандистским шумом, перспективы урегулирования палестинской проблемы становятся все более туманными и проблематичными.

Одним из непосредственных и крайне серьезных последствий принятых решений может стать фактический отказ от формулы «два государства для двух народов». Он подкрепляется рассуждениями о возможности распространения израильского законодательства на Западный берег (как это было сделано в 1981 г. в отношении Голанских высот), и это далеко не безобидные юридические упражнения. Как известно, законы, действующие на Западном берегу, базируются на законодательстве, существовавшем до 1967 г. Помимо этого, существуют муниципальные акты и приказы, издававшиеся израильскими военными властями и относившиеся к израильским поселениям, где, по различным данным, проживает около 800 тыс. человек.

Поскольку существует проблема синхронизации законодательств, то для того, чтобы упростить ситуацию для поселенцев, было решено, что специально принимаемые для них законы будут просто дополнениями к уже существующим израильским законам. Таким образом, израильское законодательство не будет в полном объеме применяться на территориях, а будет касаться только поселений, затрагивая важнейшие проблемы земли и инфраструктуры59. В принципе это юридически отчуждает израильские поселения.

В таком контексте в правых политических кругах активизировалось обсуждение возможности аннексии зоны С, которая в соответствии с заключенными в рамках процесса в Осло соглашениями оставалась под израильским контролем до решения об окончательном статусе. Зоны А и В находятся под контролем Палестинской администрации.

Зона С составляет около 60% Западного берега60, и там проживает от 200 до 300 тыс. палестинцев. Считается, что Израиль теоретически может позволить себе интеграцию такого дополнительного числа арабов, не нарушая межэтнического баланса. Однако наделе ситуация может оказаться куда более сложной. Жители зон А и В имеют собственность в зоне С, связаны с проживающими там людьми родственными узами, и введение в этой зоне израильского законодательства затронет фактически все палестинское население оккупированных территорий.

Вырисовывающаяся перспектива единого государства имеет в своей основе два варианта, из которых трудно выбрать что-либо, способное устроить Израиль.

Вариант 1 — это модель, при которой палестинцы с территорий, составляя существенное, но меньшинство, не будут гражданами, а получат статус, которым, например, сейчас пользуются жители Восточного Иерусалима. В таком государстве палестинцы будут ограничены в правах и, следовательно, будут вести постоянную борьбу, дестабилизируя ситуацию в государстве и пользуясь широкой поддержкой международного сообщества. Вариант 2 — это двунациональное государство с предоставлением палестинцам гражданства и полных прав. Помимо того, что такое решение будет означать отказ от сионистской идеи создания еврейского государства, с практической точки зрения она также не применимо. Например, неизбежное создание и укрепление арабских политических партий и коалиций превратит их в блокирующий фактор при голосованиях в Кнессете61.

В сложившейся ситуации у палестинцев остается мало вариантов. Они зависят от поддержки арабских государств, которые не слишком озабочены палестинской проблемой. Возобновления переговорного процесса после заявления президента США, которое продемонстрировало его одностороннюю поддержку Израиля, ждать не приходится — у израильского правительства в рассматриваемый период не было никаких побудительных мотивов для переговоров. Тем более что периферийные вопросы давно решены, а сейчас на повестке дня главные проблемы — Иерусалим, поселения, беженцы. Очевидно, будет сделано все, чтобы додавить палестинцев, заставить их принять некую видимость государственности под угрозой распространения израильского законодательства на территории и отказа США, если ПНА (Палестинская национальная администрация) и ХАМАС не примут предлагаемую формулу, в дальнейшем способствовать решению палестинской проблемы.

В целом конфликты на Ближнем Востоке стали более многофакторными с упором не на конфликт интересов, а на конфликт ценностей, что означает меньшую готовность втянутых в них акторов к рациональным действиям и подходам. Формирование в контексте конфликтов транснациональных угроз и активная вовлеченность региональных и внерегиональных держав свидетельствуют о том, что внутренние конфликтные ситуации, отражающие реально существующие противоречия современных обществ, быстро выходят за страновые рамки и функционально гораздо сильнее воздействуют на всю систему международных отношений, переживающую сложный период выстраивания новых балансов, чем их предшественники эпохи биполярного мира.

Форматы урегулирования: от гражданской войны к национальному согласию

Внутренние конфликты и гражданские войны в наименьшей степени подвержены урегулированию, хотя примеры нахождения политических компромиссов существуют. Главное препятствие заключается в том, что гражданский конфликт разворачивается вокруг проблем, которые можно отнести к разряду ценностных. Существует известный подход американского конфликтолога Джона Бертона, который предложил теорию человеческих потребностей. Он выделяет в рамках этого подхода потребности, ценности и интересы. К потребностям относятся базовые, необходимые для выживания группы факторы — определенные природные условия, наличие воды и пищи и т.п. Потребности в принципе неизменны. Ценности — это традиции, обычаи, иные культурные характеристики, которые могут изменяться во времени, но которые для любой этнической группы принципиальны и отличают ее от других групп и народов. Именно они включены в ткань этнополитического конфликта, предопределяя его интенсивность и сложности нахождения компромисса. «В условиях угнетения, дискриминации, унижения и изоляции защита ценностей важна с точки зрения потребностей личной безопасности и идентичности. В этом смысле они соприкасаются с потребностями и даже могут восприниматься в качестве таковых. Сохранение ценностей является причиной агрессивного или оборонительного поведения... Именно ценности разделили Ливан, Северную Ирландию и множество других обществ, полиэтничных или отличающихся наличием нескольких общин»62.

Интересы имеют отношение к социальным, политическим и экономическим устремлениям отдельных личностей или групп. В этом ряду особое место занимают интересы безопасности в широком смысле этого слова. Интересы меняются в зависимости от изменения обстановки, они могут искусственно компенсироваться, создаваться и терять свою былую значимость. Если потребности вообще исключают любые компромиссы, ибо нельзя поступиться вопросами выживания, а достижение компромисса по ценностям крайне сложно, то интересы конфликтующих сторон могут быть совмещены. Можно решать пограничные вопросы, вводить по договоренности дополнительные войска, обеспечивать мониторинг, разрабатывать меры доверия, наконец, заключать мирный договор.

В рамках одного конфликта могут существовать противоречия интересов и противоречия, имеющие ценностную характеристику. В данном случае хорошим примером является ближневосточный конфликт, хотя его никоим образом нельзя отнести к внутренним конфликтам. Здесь он используется лишь в качестве иллюстрации как жесткой связи между ценностями и интересами, так и возможности их разделения.

Ближневосточный конфликт стал результатом оспариваемых двумя народами (евреями и палестинскими арабами) прав на Палестину.

Для них она была не просто территорией, но важнейшим источником идентичности, государственной легитимности, истории и мифов, которые каждая из сторон стремилась приватизировать. Столкновение взаимоисключающих нарративов обусловило ценностное измерение конфликта, которое не давало решить споры Израиля с отдельными арабскими государствами. Как оказалось, в случае ослабления их зависимости от палестинского контекста возникала реальная возможность их разрешения. Так, пограничные вопросы между Израилем и Иорданией были разрешены неожиданно быстро. Британский исследователь Ави Шлаим писал о том, как незадолго до подписания мирного договора 26 октября 1994 г. король Хусейн и израильский премьер Рабин, расстелив на полу огромную карту, за несколько часов сняли все спорные вопросы63. Это стало возможно только тогда, когда договоренности Израиля с ООП (Декларация принципов 1993 г.) дали возможность выделить двусторонние израильско-иорданские отношения из общей ткани ближневосточного конфликта. Кроме того, прежде чем переходить к вопросам, лежащим в плоскости интересов двух стран (вода, границы, безопасность, беженцы), Израиль должен был проявить готовность обеспечить уважение ценностной для короля Хусейна роли хранителя мусульманских святых мест Иерусалима. Только после того, как в Вашингтонской декларации, подписанной Рабином и Хусейном в июле 1994 г., было четко зафиксировано уважение Израилем особой роли Иорданского Хашимитского Королевства в отношении мусульманских святых и его готовность отдать приоритет этой роли в переговорах об окончательном статусе64, стал возможен прорыв в урегулировании двусторонних отношений.

Еще одной чертой внутреннего конфликта, усложняющего поиск форматов урегулирования, является его асимметричность. В принципе любой вооруженный конфликт обладает этой особенностью — трудно найти абсолютно равные военные потенциалы у противостоящих друг другу государств. Однако во внутреннем конфликте эта асимметрия касается не только потенциала, но и статуса вовлеченных игроков, их позиций, уровня общественной поддержки и легитимности. С одной стороны, в гражданской войне сражается правительство и регулярная армия, а с другой — вооруженные группировки оппозиции, фрагментированные и не имеющие, как правило, достаточной координации. Но разница потенциалов не является постоянной величиной. В сирийском конфликте армия несла тяжелейшие потери, сдавая территории оппозиции и ДАИШ, и при помощи России смогла восстановить военный и территориальный баланс. Новый баланс сил открыл возможности для урегулирования, но в сирийском варианте они не были результатом осознания сторонами бесперспективности продолжения интенсивного военного противостояния.

Как известно, в теории все выглядит несколько иначе. Считается, что после того, как становится очевидным, что продолжение конфликта приносит слишком большие издержки и уже не ведет к безоговорочной победе одной из сторон, участники противостояния начинают осознавать необходимость поисков политического решения. Без внешнего воздействия в гражданской войне это осознание остается эфемерным — каждая из сторон не перестает надеяться на перелом в свою пользу. Процесс деэскалации не предполагает ясного и четкого отхода от провозглашенной ранее позиции, а скорее начинается как серия символических примиренческих жестов и шагов. При этом важно, чтобы другая сторона правильно интерпретировала примиренческие жесты, чтобы они были соразмерны с ее ожиданиями и действительно могли быть восприняты как уступка. Американский политолог К. Митчелл полагает, что примиренческий жест должен восприниматься как таковой не инициирующей его стороной, а оппонентом, к которому он обращен. Чтобы примирительный жест был правильно понят, нужно несколько основных условий:

  • ? он должен быть выгодным для оппонента или по крайней мере предполагать некий баланс взаимной выгоды;
  • ? инициатива должна непременно содержать элемент новизны;
  • ? желательно, чтобы предложенные действия не имели обратного хода (прекращение огня может носить временный характер, а обмен военнопленными не может быть обращен вспять);
  • ? уступки должны исходить от сильной стороны;
  • ? должна быть увязка с последующими шагами в зависимости от реакции противоположной стороны;
  • ? предложение должно быть позитивным, а не негативным (формула «мы это готовы сделать» отражает позитив, а формула «мы этого не сделаем, коль скоро вы согласитесь на наше предложение» воспринимается как негативная);
  • ? инициирующая сторона должна понимать, что она идет на добровольный риск и должна быть готова заплатить определенную цену за свой примиренческий шаг65.

Компромисс не является формулой, фиксирующей очевидный политический выигрыш для обеих сторон (прекращение военных действий может рассматриваться как благо для всех, но, к сожалению, теоретически). На деле он означает вынужденное признание сторонами невозможности достижения их максималистских целей и в этом смысле предполагает политические жертвы с обеих сторон.

В сирийском конфликте ни одна из сторон не была готова к примирительным жестам и продолжала преследовать собственные цели. Вот почему сирийский конфликт стал примером определяющего участия в урегулировании внешних сил — глобальных и региональных держав, имеющих собственные связи и обязательства на земле. Это не означало снижения значимости ООН в организации и проведении переговоров, а лишь акцентировало зависимость результатов от позиций региональных государств. Создание регионального формата урегулирования в Астане, который был призван дополнить буксующий Женевский формат, стало новым действующим механизмом. Региональное измерение конфликта в этом случае перестало быть исключительно частью проблемы, а стало частью ее решения. Россия, несмотря на достаточно серьезные разногласия с Турцией и на сохраняющееся несовпадение интересов с Ираном по ближневосточным вопросам, тем не менее приняла рациональное решение о сотрудничестве с этими государствами в деле стабилизации ситуации на земле. Связи Турции и Ирана с местными силами, воюющими друг против друга, давали им важнейший ресурс влияния и обеспечивали роль гарантов в случае достижения соглашений о прекращении огня и стабилизации обстановки в отдельных зонах.

Логика переговоров в Астане заключалась в том, чтобы добиться стабилизации ситуации на земле, снизить интенсивность военных действий, открыть возможности для предоставления гуманитарной помощи и возвращения беженцев. Уже имевшаяся практика прекращения огня была трансформирована с помощью Турции и Ирана, а также при поддержке решений со стороны ООН в создание четырех зон деэскалации66.

Задача России заключалась в том, чтобы согласовывать все свои инициативы с ООН, вписывать их в рамки уже существующих планов и резолюций. Это касается Астанинского процесса и Конгресса сирийского национального диалога в Сочи. Основными темами остаются подготовка новой конституции САР, организация всеобщих выборов под надзором ООН, решение гуманитарных проблем, разработка долгосрочной комплексной программы реабилитации страны.

Вместе с тем далеко не все зоны эскалации действительно стали очагами снижения напряженности. Можно вспомнить ситуацию в Идлибе, в Восточной Гуте. Наиболее серьезные бои развернулись в фев рале—марте 2018 г. в Восточной Гуте, где действовали боевики четырех группировок: «Хайят Тахрир аш-Шам», «Файлак ар-Рахман», «Ахрар аш-Шам» и «Джейш-аль-Ислам»67. В течение нескольких лет они создали целый подземный город, позволивший им закрепиться на территории и осуществлять (достаточно безопасно для себя) регулярные обстрелы Дамаска. Военная операция сирийской армии при поддержке российских В КС в феврале 2018 г. была неоднозначно воспринята в СБ ООН, где страны-члены требовали немедленного прекращения огня. 24 февраля Совбез ООН принял постановление, согласно которому все стороны конфликта в Сирии должны прекратить столкновения минимум на 30 дней, а также о введении ежедневных гуманитарных пауз68.

Восточная Гута стала для сирийского режима экзистенциональным вызовом. Победа означала для него политическое будущее, но именно очередная победа нередко становится фактором, снижающим готовность «победившей стороны» к компромиссу с оппозицией. В данном случае избранный формат урегулирования (зоны деэскалации) при затягивании урегулирования может привести к разделу Сирии на зоны влияния различных внешних сил. Иными словами, абсолютизировать тот или иной формат урегулирования нет оснований. Он не может быть единственным и достаточным в затяжном конфликте, а скорее всего, лишь тактически успешным.

В ливийском конфликте серьезным препятствием для урегулирования при созданном в рамках ООН формате стала низкая степень инсти-туциализации политического процесса в стране. Фрагментированное племенное общество, которое цементировалось не институтами, а персоналистским режимом Каддафи, обладавшим огромным финансовым ресурсом, не имело опыта современного политического и социального строительства, располагая лишь низовыми организациями и фрагментированными традиционными структурами. При таком положении трехэтапный формат урегулирования, позволяющий реализовать план ООН, предполагает обращение к реально функционирующим социально-политическим структурам базового уровня — местным советам и муниципалитетам в городах, советам племен; достижение устойчивых договоренностей между ними и вооруженными формированиями, а затем политическое оформление сложившихся коалиций69.

Кроме того, если в сирийском конфликте внешние силы были устойчиво вовлечены в военные действия, что обусловило ресурс для посреднической роли, то в ливийском противостоянии после уничтожения Каддафи внешние силы играли более скромную роль, а ситуация на земле не создавала условий для прорыва.

Политическое урегулирование в Таджикистане: универсальность и специфика модели

В Центральной Азии межтаджикский конфликт был единственным примером затяжного вооруженного внутригосударственного противостояния. Этот конфликт, который отразил основные тенденции, общие для феномена гражданской войны, — усиление роли традиционных институтов и идентичностей, деградация государственных структур, фрагментация участников, ожесточенный характер борьбы, — одновременно дал пример поиска политических решений. Переговорному процессу способствовали три основных обстоятельства. Во-первых, принуждение к миру со стороны внешних сил — переговорный процесс осуществлялся под эгидой ООН с участием РФ, центральноазиатских государств, Афганистана, Ирана, Пакистана. В стране находилась российская 201-я МСД, принявшая участие в разгроме оппозиции и выступавшая в качестве важного стабилизирующего фактора. В Таджикистане работала миссия военных наблюдателей ООН (МНООНТ), обеспечивавшая реализацию условий соглашения. Во-вторых, развитие внутренней обстановки — продолжение диверсионных атак со стороны оппозиции, несмотря на военный разгром ее основных сил на территории республики. Хотя формально правительство считало себя победителем, на деле оно не могло справиться с постоянной напряженностью и активностью боевиков, и политическое решение в такой ситуации становилось выходом из положения. И в-третьих, наличие, хоть и не совпадающего полностью, но все же общего видения будущего Таджикистана как единого государства: острая борьба за власть не означала готовности сторон к расколу страны, к сепаратистским действиям.

Переговорный процесс шел нелегко и занял несколько лет — с 1994 по 1997 г. Его результатом стало Общее соглашение об установлении мира и национального согласия в Таджикистане70 (27 июня 1997 г.), объединяющее пакет документов (протоколов, соглашений), подписанных в разное время между делегациями правительства РТ и Объединенной таджикской оппозицией (ОТО71). «В ходе восьми раундов переговоров между делегациями правительства Республики Таджикистан и Объединенной таджикской оппозицией (ОТО) — именуемых далее сторонами шести встреч Президента РТ и Руководителя ОТО, а также трех раундов консультаций делегаций Сторон, проходивших в Алматы, Ашхабаде, Бишкеке, Исламабаде, Кабуле, Мешхеде (Иран), Москве, Тегеране и Хос-Дехе (Афганистан), были согласованы и подписаны протоколы и другие документы, которые в совокупности вместе с настоящим документом составляют Общее соглашение об установлении мира и национального согласия в Таджикистане (Общее соглашение)»72.

Анализ этих документов показывает, что происходило движение от вызывавших меньше разногласий вопросов (протокол по беженцам, протокол по военным проблемам) к более сложным, таким как протокол по политическим вопросам73 и протокол о гарантиях осуществления Общего соглашения74.

Основным механизмом осуществления договоренностей стала Комиссия по национальному примирению, образованная из представителей правительства и ОТО в составе 26 членов — по 13 участников от каждой стороны. Ее деятельность, предусматривавшая меры по укреплению доверия и совершенствованию политической системы государства, касалась главного — раздела власти между правительством и оппозицией за счет включения оппозиции в структуру исполнительной власти, судебные и правоохранительные органы75 в соответствии с соглашением о предоставлении оппозиции 30% квоты в правительственных структурах76. Бойцы оппозиции были интегрированы в официальные силовые структуры. 23 января 1998 г. была достигнута договоренность о назначении заместителя руководителя ОТО Акбара Тураджонзода на должность первого заместителя премьер-министра. На этой же встрече лидер ОТО Саид Абдулло Нури вручил президенту полный список кандидатур для назначения на правительственные должности77.

Именно раздел власти создал в Таджикистане возможность для компромисса, прекращения военных действий и восстановления республики. Такого рода компромисс в гражданских войнах достигается редко, но в случае невозможности окончательно разгромить оппонентов он является единственным выходом из положения. В принципе идея переходного периода в Сирии, зафиксированная в резолюции СБ ООН 225478, предусматривает создание переходного правительства с участием оппозиции, но окрыленный военными успехами Асад и фрагментированная оппозиция, не способная разработать общий подход, в 2017 г. явно не были готовы в такому решению.

По мере укрепления режима присутствие оппозиции в государственных структурах становилось все менее заметным: интегрируясь в государственный аппарат, люди меняли свои взгляды, обретали новую лояльность. При этом происходило и постепенное выдавливание наиболее неудобных представителей ОТО, равно как и отставки в связи с вопиющим непрофессионализмом отдельных ее представителей.

В то время как вес идеологических факторов снизился, межрегиональные разногласия оказались устойчивыми. В ноябре 1998 г. на севере Таджикистана в Ленинабадской области был поднят мятеж. В определенной мере мятеж стал результатом политики, осуществлявшейся на узкой региональной базе (правительство и ОТО представляли в основном южные регионы) и исключившей Ленинабад из процесса передела власти. Недовольство жителей Ленинабадской области было серьезно усилено попытками представителей Кулябского региона, занявших ведущие посты в административных структурах, установить свой контроль на севере страны.

Во фрагментированном таджикском обществе с преобладающей региональной самоидентификацией стабильность напрямую зависела от сбалансированного представительства различных регионов во властных структурах. Исключение Ленинабада способствовало дальнейшему росту межрегиональных трений и привело к неудавшейся попытке мятежа. Худойбердыев выдвинул следующие требования: а) создание нового правительства, в котором представителям Ленинабадской области будет принадлежать 40%; б) проведение внеочередной сессии парламента в Худжанде для решения основных политических проблем; в) создание «национального совета», включающего все политические силы и обеспечивающего сбалансированное представительство регионов; г) предоставление Абдулладжанову возможности обратиться к стране по телевидению79. Правительство отвергло эти требования и отказалось вести переговоры с мятежниками. В результате длившихся несколько дней боев правительству и ОТО удалось подавить мятеж. Успех был обусловлен двумя основными причинами. Во-первых, мятежникам не удалось поднять население Ленинабадской области на борьбу против центрального правительства. Люди, пережившие многолетнюю гражданскую войну, устали от насилия, и используемые Худойбердыевым военные методы вызвали у них резкое неприятие. Во-вторых, впервые правительственные силы действовали совместно с отрядами ОТО, которые возглавил Мирзо Зиёев80. Таким образом, появился новый альянс, но просуществовал он недолго.

Сохранялось взаимное недоверие между сторонами, в развитии их отношений неоднократно наблюдались острые кризисы. Если правительство в первые годы делало главный упор на реализации военного блока вопросов, прежде всего на разоружении военных формирований ОТО, то руководство оппозиции стремилось в первую очередь добиться раздела власти.

27 февраля 1998 г. в Душанбе после пяти лет политического изгнания в Иране и Афганистане вернулся Акбар Тураджонзода. В своем об ращении к приветственному митингу и затем на пресс-конференции он выдвинул пять приоритетных целей ОТО: а) параллельное осуществление статей военного и политического протоколов 1997 г.; б) возрождение таджикского государства и ислама; в) проведение референдума по внесению изменений в текст конституции Таджикистана, принятой в 1994 г., которые должны заменить термин «светское государство» термином «народное государство»81; г) введение смешанной экономики и рыночных отношений; д) установление хороших и «сбалансированных» отношений с Узбекистаном, другими государствами Центральной Азии, Ираном и Россией так, чтобы «Таджикистан не стал ничьим протекторатом»82. Хотя некоторые пункты этой программы приоритетов были неприемлемы для правительства и для радикалов в ОТО, возвращение Тураджонзода в столицу расценивалось многими как свидетельство серьезности намерений сторон в деле проведения политики национального примирения.

В ноябре 1998 г., в том числе и под влиянием событий в Ленинабаде, парламент одобрил назначение на государственные посты почти всех кандидатов из списка, предложенного ОТО. Парламентарии утвердили Акбара Тураджонзода в должности первого заместителя премьер-министра, Зокира Вазирова в должности заместителя премьер-министра и Давлата Усмона в должности министра экономики и внешней торговли. Парламент также согласился рассмотреть измененный проект закона о деятельности политических партий83.

Несмотря на определенные успехи, развитие политического процесса в республике сталкивалось со многими трудностями. Неоднократно между сторонами возникали напряженность и непонимание. Возникавшие трения были продиктованы как не до конца преодоленной враждебностью, порожденной кровавой гражданской войной в Таджикистане, так и новыми политическими событиями, динамикой постконфликтной ситуации в республике. Линии противостояния проходили не только между бывшими оппонентами, но и внутри обоих лагерей. Ни правительство, ни ОТО полностью не контролировали все военные группировки, формально находящиеся под их началом. Официальные правительственные силы не были монолитны, их лояльность диктовалась на первых порах прежде всего лояльностью тех, кто стоит во главе различных силовых формирований, причем отношения между командирами не всегда дружественные. Еще более напряженная ситуация существовала в рядах оппозиции, где понятия субординации и дисциплины оставались относительными. Многие полевые командиры (из легальных отрядов оппозиции) были озабочены собственной борьбой за контроль над отдельными районами, не рассчитывая на раздел власти в высших эшелонах. Нередки были столкновения между различными отрядами оппозиции.

Наибольший вызов для правительства и ОТО представляли незаконные вооруженные формирования, формально не подчиняющиеся ни одной из сторон. Их активность была вызвана общей криминализацией общества, ставшей одним из последствий конфликта в Таджикистане. Она была продиктована многими факторами, среди которых обнищание и маргинализация населения, большое количество неучтенного оружия, отсутствие рабочих мест и средств к существованию, амбиции и стремление к личному обогащению главарей вооруженных группировок и полевых командиров.

Важным итогом политического урегулирования межтаджикского конфликта стало возвращение беженцев. К 1998 г., по данным председателя подкомиссии КНП (Комиссия по национальному примирению) по беженцам Шукурджона Зухурова, из Афганистана вернулись 60 тыс. человек — все, кто вынужден был бежать туда в ходе гражданской войны84. Сложнее было с теми, кто оказался на территории других государств СНГ (в Кыргызстане, Туркмении, России). Тот, кто смог устроиться, нашел работу или начал учиться, не торопился возвращаться к разоренному очагу. Среди беженцев немало представителей нетитульных групп (например, из 16 тыс. таджикистанских переселенцев в Кыргызстане 13 тыс. киргизов, ранее проживавших в Таджикистане). Неоднократно возникал вопрос об обеспечении безопасности — многие вернувшиеся люди не получили ни жилья, ни денег, а земли, выделенные им правительством (по указу президента, беженцем выделено 25 тыс. га), отнимали у них вооруженные группировки. Возвращающиеся беженцы, лишенные средств к существованию и полностью бесправные, страдали от произвола местных властей в гораздо большей степени, чем остальное население Таджикистана85.

Для того чтобы обеспечить беженцам нормальные условия в Таджикистане, потребовались большие усилия. Они включали не только помощь в строительстве жилья, но и трудоустройство, и переквалификацию там, где это необходимо. Средства для обустройства беженцев поступали от международных организаций, в частности от Всемирного банка.

Урегулирование межтаджикского конфликта вряд ли можно считать универсальным примером, хотя принцип раздела власти остается основой политического компромисса в гражданских войнах. Каким образом его удастся реализовать, зависит от конкретного соотношения сил, готовности сторон к переговорам, от возможности внешних сил объединиться ради прочной стабилизации обстановки на базе навязанного решения. Считается, что навязанное решение не может быть прочным, и существующие примеры это доказывают. Тем не менее переход конфликта из военной в политическую плоскость под внешним воздействием может создать новую динамику, сделать невозможным скатывание к новому масштабному противостоянию.

В то же время пример Таджикистана показал, что инклюзивность в формировании властных структур (считающаяся панацеей от возобновления военных действий) достаточно быстро размывается по мере консолидации режима, выстраивающего новую систему лояльности и избавляющегося от ненужного противодействия. Не имеющие политического представительства элиты, скорее всего, будут сохранять собственную повестку дня, ожидая, что эвентуальное ослабление системы вновь выведет их на политическую авансцену.

Примечания

  • 1 Карт-бланш. Ректор МГИМО Анатолий Торкунов о новом миропорядке // Независимая газета. 2014. 24 октября.
  • 2 Haass R. The Unraveling. How to Respond to a Disordered World // Foreign Affairs. 2014. November—December. URL: http://www.foreignaffairs.com/arti-cles/142202/richard-n-haass/the-unraveling.
  • 3 Тренин Д. В. Традиционные и новые вызовы безопасности в международных отношениях // Современная наука о международных отношениях за рубежом. М.: НП РСМД, 2015. Т. 2. С. 136.
  • 4 Сирийская армия, ополчение и силы правопорядка потеряли с 2011 г. более 100 тыс. убитыми (данные на начало весны 2016 г.). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://lenta.ru/news/2016/05/26/syriakilled/.
  • 5 Внутриполитическая ситуация в Сирии резко обострилась в середине марта 2011 г. Поводом стали арест и пытки подростков, писавших антиправительственные лозунги в городе Дераа. Местные силовики на просьбу родителей освободить детей ответили им рекомендацией «завести новых детей, а если не получится, мы вам поможем». Большее оскорбление было трудно себе представить, и за несколько дней весь город был охвачен волнениями, которые полиция пыталась жестко подавить. Правительство реагировало медленно и неадекватно, а информация распространилась мгновенно, и в социальных сетях уже призывали к общенациональному восстанию. Протестные выступления быстро приобрели массовый характер и переросли в столкновения с применением оружия.
  • 6 Труевцев К. М. Ближний Восток: морфология конфликта и постконфликтный дизайн // Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право. 2017. № 10(2). С. 146.
  • 7Дергачев В., Винокуров А., Маетная Е. Кто воюет в Сирии. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.gazeta.ru/politics/2015/09/30_a_7788269. shtml.
  • 8 Hassan Н. Rebel Groups’ Involvement in Syria // Understanding Iran’s Role in the Syrian Conflict / Ed. by Aniseh Bassiri Tabrizi and Raffaello Pantucci. L.: Royal United Services Institute for Defence and Security Studies. Occasional Paper. August
  • 2016. P. 33-34.
  • 9 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.theguardian.com/ world/2015/jun/02/isis-defection-gulmurod-khalimov-tajikistan.
  • 10 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.newsru.com/ world/08sep2017/khalimov.html.

" [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.aif.ru/politics/russia/ lavrovosnovuigilsostavlyayutbyvshieirakskieoficery.

  • 12 Все на фронт. Правительство Ливана стало филиалом «Хизбаллы». [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://lenta.ru/articles/2011/06/15/ hizballah/.
  • 13 Lebanon: Michel Aoun elected president, ending two-year stalemate. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.bbc.com/news/world-middle-east-37821597.
  • 14 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/5180860.
  • 15 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://mignews.com/news/poli-ticZ060416_192016_56802.html/.

'6Susser A. The Rise of HAMAS in Palestine and the Crisis of Secularism in the Arab World. Brandeis University. Crown Center for Middle East Studies, 2010. P. 1.

  • 17 Информационный центр ООН в Москве. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.unic.ru/event/2017-07-l 1/v-mire/tyazheleishee-sotsialno-ekonomicheskoe-polozhenie-v-gaze-posledstvie-10-letn.
  • 18 Dekel U. Hamas’s New Statement of Principles: A Political Opportunity for Israel? INSS Insight No 928, May 14, 2017. URL: http://www.inss.org.il/publication/ hamass-new-statement-principles-political-opportunity-israel/.
  • 19 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://ria.ru/ world/20180518/1520805732.html.
  • 20 Al Dassouky A. The Role of Jihadi Movements in Syrian Local Governance A Case Study of Hay’at Tahrir al-Sham in Idlib. Omran for Strategic Studies: July 14,
  • 2017. P. 6.
  • 21 Ibid. P. 14.
  • 22 Ibid. P. 11.
  • 23 Marten Kimberly. Warlords. Strong-Arm Brokers in Weak States. Ithaca and London: Cornell University Press, 2012. P. 3.
  • 24Дьякова M. А. Конфессиональный фактор во внешней политике государства (на примере Афганистана) // Вестник Новгородского ун-та им. Н. И. Лобачевского. Н. Новгород: ННГУ им. Н. И. Лобачевского, 2013. Т. 1. № 6. С. 366.
  • 25 Marten Kimberly. Op. cit. P. 140.
  • 26 Памирские таджики — группа народов, населяющая области Западного Памира (Горный Бадахшан). Говорят на языках восточноиранской группы иранской ветви индоевропейской языковой семьи, в отличие от собственно таджиков, язык которых относится к западноиранским языкам. Включают язгулямцев, рушанцев, бартангцев, шугнанцев, сарыкольцев, ваханцев, ишка-шими, мунджанцев и др. (Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://dic. academic.ru/dic.nsf/ruwiki/415646.
  • 27 Подробно см.: Звягельская И. Д. Таджикский конфликт: трудности урегулирования // Три конфликта: инерция распада постсоветского пространства. М.: ИВ РАН, РЦСМИ, 1996. С. 63-79.
  • 28 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://news.tj/ru/news/tajikistan/ polit ics/20120622/deistvuyushchie-litsa-grazhdanskoi-voiny.
  • 29 Объединенная таджикская оппозиция: 7 лет после войны. 05.08.2006. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.centrasia.ru/newsA. php?st= 1154774760.
  • 30 Ротарь И. Таджикистану дали лишь 20 лет мира? [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.rosbalt.ru/world/2017/07/04/1627587. html?utm_referre i-https%3A%2F%2Fzen.yandex.com.
  • 31 Intractable Conflicts and their Transformation / Ed. by Louis Kriesberg, Terrell A. Northrup, Stuart J. Thorson. Syracuse, N.Y.: Syracuse University Press, 1989. P. TX.
  • 32TASS. URL: http://tass.ru/politika/3902987.
  • 33 Mazzetti Mark andApuzzo Matt. U.S. Relies Heavily on Saudi Money to Support the Syrian Rebels // New York Times. 23.01.2016.
  • 34 Мчедлова M. M. Религиозная и конфессиональная идентичность в контексте политических изменений современности // Политическая идентичность и политика идентичности: В 2 т. Т. 2: Идентичность и социально-политические изменения в XXI веке / Отв. ред. И. С. Семененко. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2012. С. 142.
  • 35 Наумкин В. В. Глубоко разделенные общества Ближнего и Среднего Востока: конфликтность, насилие, внешнее вмешательство // Вестник Моск, ун-та. Сер. 25: Международные отношения и мировая политика. 2015. № 1. С. 66-96.
  • 36 Horowitz. D. L. Ethnic Groups in Conflict. Berkeley; Los Angeles; L.: University of California Press, 1985. C. 227.
  • 37 Труевцев Константин при участии Булаева Олега. Ливия: распавшееся государство и очаг региональной напряженности // Оценки и идеи. М.: Институт востоковедения РАН. 2016. Май. Т. 1. № 9. С. 3.
  • 38 Mahal Taha. Matriarchal and Tribal Identity, Community Resilience, and Vulnerability in South Libya // Special Report 416. Washington: USIP. November 2017. P. 11.
  • 39 Bunzel Cole. From Paper State to Caliphate: The Ideology of the Islamic State. The Brookings Project on U.S. Relations with the Islamic World // Analytical Paper. No 19. March 2015. P. 12.
  • 40 Наумкин Виталий. Катарский кризис: что дальше? [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/ analytics/katarskiy-krizis-chto-dalshe/.
  • 41 Taylor Adam. Saudi Arabia’s Islamic Military Alliance Against Terrorism Makes No Sense. URL: https://www.washingtonpost.com/news/worldviews/wp/2015/12/17/ saudi-arabias-islamic-military-alliance-against-terrorism-makes-no-sense/?utm_ term=.e83028aa0a8f (accessed 17.12.2015).
  • 42 Zvyagelskaya Irina. The Islamic Coalition: Who Is in It and against Whom? URL: http://valdaiclub.com/a/highlights/the-islamic-coalition/?sphrase_id=5992. (accessed 13.01.16).
  • 43Tashimnews. URL: https://www.tasnimnews.com/en/news/2016/ll/26/1250918/ iran-s-top-general-stresses-deterrent-effects-of-overseas-naval-bases (accessed 26.11.16).

Асланов Мурад. Саудовская Аравия vs. Иран: на чьей стороне страны Персидского залива? [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www. defendingrussia.ru/a/saudovskaja_aravija_vs_iran-4867/.

  • 45 Riemer Ofek and Valensi Carmit. The Agreement on De-escalation Zones in Syria: Risks to Israel, with Opportunities for Influence // INSS Insight. 2017. No 928. May 15.
  • 46 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://newsru.co.il/ mideast/19oct2017/syria_009.html?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex. com (access date 19.10.2017).
  • 47 Васильев А. От Ленина до Путина. Россия на Ближнем и Среднем Востоке. М.: Центрполиграф, 2018. С. 546—547.
  • 48 Katz Mark. Putin’s power play Russia and Lebanon: A Geopolitical Juggling Act. URL: https://www.the-american-interest.com/2016/10/28/russia-and-lebanon-a-geopolitical-juggling-act/ (access date 10.09.2017).
  • 49 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://russian.rt.com/docume nt/59b952671835610b2d8b4567/amp/429798-livan-vosstanovlenie-sirii (access date 13.09.2017).
  • 50 Кортунов Андрей. Гибридное сотрудничество. Как выйти из кризиса в отношениях России с ЕС. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http:// camegie.ru/commentary (access date 29.09.2017).
  • 51 Dekel Udi, Einav Omer. Revising the National Security Concept: The Need for a Strategy of Multidisciplinary Impact. INSS Insight No. 733. URL: http://www.inss. org.il/index.aspx?id=4538&articleid= 10318 (accessed 16.08.2015).
  • 52 Ibid.
  • 53 Минц А., Шай III. Герцлийский форум по выработке концепции безопасности, рекомендации в области политики / Пер. Ю. И. Костенко. Март 2014 (иврит).
  • 54 Альфер Йосси. Одинокая страна. Тайный поиск Израилем союзников в регионе / Пер. Ю. И. Костенко. Тель-Авив: Матар, 2015. С. 158 (иврит).
  • 55 Perry Smadar. With Iran as the real enemy, Saudi-Israel ties will be based on interests // URL: http://www.ynetnews.eom/articles/0,7340,L-4987188,00.html (access 10.07.2017).
  • 56 URL: http://detaly.co.il/netaniyagu-3/.
  • 57 URL: http://newsru.co.il/israel/02jan2018/jer_605.html.
  • 58 URL: http://www.knesset.gov.il/description/ru/mimshal_yesodl_ru.htm.
  • 59 Baruch Pnina Sharvit. Implications of the Application of Israeli Sovereignty over Judea and Samaria // INSS Insight No 1007. 2018. January 8. P. 2.
  • 60 «В соответствии с израильско-палестинским временным соглашением по Западному берегу и сектору Газа от 25 сентября 1995 г. (соглашение «Осло-11»), ЗБРИ разделен на три зоны: зона А, в которой ПНА осуществляет полный контроль, составляет 17,7% ЗБРИ (1 004 805 дунама); зона В (18,3%, или 1 035 375 дунамов), где ПНА контролирует гражданскую сферу, Израиль — безопасность; зона С (61%, или 3 456 442 дунамов). В этой зоне Израиль осуществляет полный контроль в гражданской сфере и сфере безопасности». См.: Крылов Александр. Основные направления работы Офиса Спецпредставителя «Квартета» Ближневосточного урегулирования Тони Блэра в Иерусалиме // Аналитические записки. Вып. 6 (46). Июль 2009. М.: Институт международных исследований МГИМО (У) МИД России. С. 13.
  • 61 Kurzer Daniel. America can’t save the two-state solution // Haaretz. 2018. January 7.
  • 62 Burton John. Conflict: Resolution and Provention. Houndmills; Basingstoke; Hampshire; L.: The Macmillan Press Ltd, 1990. P. 37.
  • 63Shlaitn Avi. The Iron Wall. Israel and the Arab World. N.Y.; L.: W. W. Norton & Company, 2000. P. 543.
  • 64 The Washington Declaration Israel — Jordan — The United States. 1994. July 25th. URL: https://israelipalestinian.procon.org/sourcefiles/TheWashingtonDeclara-tion.pdf.
  • 65 Подробно см.: Mitchell C. R. A Willingness to Talk. Working Paper 4. Fairfax, VA: George Mason University, Center for Conflict Analysis and Resolution, 1990. P. 15.
  • 66 С начала мая 2017 г. в Сирии были созданы четыре зоны деэскалации: на юго-западе Сирии, в Восточной Гуте (пригород Дамаска) и в районе города Хомс. В четвертую зону входят провинция Идлиб и части соседних провинций Алеппо, Латакия и Хама. См.: Меморандум о создании зон деэскалации в Сирийской Арабской Республике. 924-06-05-2017. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.mid.rU/foreign_policy/news/-/asset_publisher/ cKNonkJE02Bw/content/id/2746041 (access date 14.05.2017).
  • 67 РИА «Новости». [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://ria.ru/ defense_safety/20180228/1515398606.html.
  • 68Там же.
  • 69Звягельская И. Д., Кузнецов В. А., Наумкин В. В. Россия на Ближнем Востоке: игра на всех полях. Материал для обсуждения подготовлен по заказу Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай» научным коллективом Института востоковедения РАН. М.: Международный дискуссионный клуб «Валдай», 19-20 февраля, 2018. С. 7.
  • 70 Текст соответствующих документов см.: Пайки ошти (Санадхо). Вести о мире (Документы): Нашриети Оли Сомон: Душанбе, 1998. С. 75—115 (на таджикском и русском яз.).
  • 71 В ОТО входили Исламская партия возрождения Таджикистана, Демократическая партия, «Лаъли Бадахшон», «Растохез» (Национальное возрождение).
  • 72 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://documents-dds-ny. un.org/doc/UNDOC/GEN/N97/183/33/PDF/N9718333.pdf?OpenElement.
  • 73Текст см.: Дипломатический вестник. 1997. Июнь. № 6. С. 39-40.
  • 74Текст см.: Дипломатический вестник. 1997. Апрель. № 4. С. 45-46.
  • 75 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://documents-dds-ny. un.org/doc/UNDOC/GEN/N96/377/42/PDF/N9637742. pdf?Open Element.
  • 76 См.: Протокол об основных функциях и полномочиях Комиссии по национальному примирению (23 декабря 1996 г.), подписанный Э. Ш. Рахмоном и С. А. Нури, а также Дополнительный протокол к Протоколу об основных функциях и полномочиях Комиссии по национальному примирению (21 февраля 1997 г.), подписанный Э. Ш. Рахмоном и С. А. Нури. Пайки ошти (Санад-хо), сноска 2. С. 75, 87.
  • 77 Джумхурият. 1998. 7 февраля (на таджикском яз.); и Бизнес и политика. 1998. 6 февраля. № 6 (нарусском яз.).
  • 78 Совет безопасности «заявляет о своей поддержке в этой связи ведомого самими сирийцами политического процесса, осуществляемого при содействии Организации Объединенных Наций и обеспечивающего... переход к заслуживающему доверия инклюзивному правлению на внеконфессиональной основе и определение графика и процедуры разработки проекта новой конституции, и далее заявляет о своей поддержке свободных и справедливых выборов в соответствии с новой конституцией...». [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://documents-dds-ny.un.org/doc/UNDOC/GEN/N15/443/37/PDF/ N1544337. pdf?OpenElement.
  • 79 Jamestown Monitor (Washington, DC). 1998. November 5. Vol. 4. No 205. Против Абдулладжанова были выдвинуты обвинения о его роли в мятеже. В процессе следствия выяснилось, что его партия, Партия национального единства, уклонялась от налогов. Также были представлены свидетельства ее участия в мятеже. Верховный суд Таджикистана вынес решение о запрете этой партии // Бизнес и политика. 1998. 11 декабря.
  • 80 Jamestown Monitor (Washington, DC). 1998. November 9. Vol. 4. No 207.
  • 81 Формально ОТО предлагала референдум для того, чтобы обеспечить равное участие в политической жизни для светских и религиозных партий, но, по мнению наблюдателей, цель входящих в нее исламистов заключалась в том, чтобы освободиться от тех положений конституции, которые исключали введение шариата и создание исламского государства.
  • 82 Jamestown Monitor (Washington, DC). 1998. March 2. Vol. 4. No 41.
  • 83ИТАР-ТАСС, 1998. 15—16 ноября 1998; Садоимардум. 1998. 5 декабря (на таджикском яз.)
  • 84 Бизнес и политика. 1998. 27 февраля. № 9 (на русском яз.).
  • 85 Информационный листок МНООНТ. 1998. 8 марта (нарусском яз.).
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >