Гибридизация на войне и в политике

Гибридные войны

В 2000-е годы многочисленные военные действия, которые велись в различных регионах, включая Ближний Восток, все чаще стали называть «гибридными». Первоначально такая терминология появилась в американской армии, особенно после Второй ливанской войны на Ближнем Востоке 2006 г., которая продемонстрировала сочетание симметричных и асимметричных войн, тактики конвенционального и неконвенционального ведения боя, одновременное участие профессиональных солдат и ополченцев на одном театре военных действий. Первым, кто подхватил эту тему и развил ее, был американский военный аналитик Фрэнк Хоффман1.

Тема гибридных войн в американской стратегии была непосредственно связана с операциями США в государствах, где уровень внутренней нестабильности был очень высок, где действовали террористы и где от министерства обороны требовалось выполнять функции, выходящие за рамки традиционных военных операций. Формально в США предпочитали называть все такие государства «провальными», однако, если к Афганистану начала 2000-х годов это относилось в полной мере, то к Ираку, где США в 2003 г. провели операцию по свержению Саддама Хусейна, такое определение не подходило. Это же можно сказать и о других государствах на Ближнем Востоке (Ливия, Сирия), где в результате внешнего вмешательства (не обязательно американского, но и регионального) была полностью или в значительной степени разрушена система управления. Иными словами, проблемы «провальности» требовали реагирования, и здесь помощи ждали от внешних сил.

Участие в реконструкции, предоставлении гуманитарной помощи, обеспечении безопасности и подготовки местных кадров, способных выполнять хотя бы часть этих функций, осуществлялось в условиях открытой враждебности со стороны части обществ, местных элит и террористических группировок. В такой ситуации ни Госдеп, обычно отвечающий за стабилизацию после окончания открытых военных действий, ни Агентство США по международному развитию (USAID), оказывающее помощь через поддержку НПО, не обладают ни специально подготовленными кадрами, ни достаточными ресурсами, ни возможностями, чтобы эффективно выполнять свои задачи. Они создают дополнительный груз бюрократии, готовой руководить, но не имеющей представлений о реальных проблемах и вызовах на земле. В результате агентом, способным взять на себя эти функции, нередко становится армия.

»> «Гибридная война» трактуется некоторыми военными аналитиками в США как война, предполагающая реализацию военным ведомством ранее не свойственных ему функций.

Так, по мнению полковника Маргарет Бонд, «в будущем от сухопутных сил США потребуется установление стабильности, проведение реконструкции и военных операций с одинаковой легкостью. Иными словами, война следующего века будет представлять собой гибридную войну, когда проекция всех элементов национальной силы выстраивается в отдельные виды деятельности от обеспечения стабильности, безопасности и операций по реконструкции до вооруженных действий. Парадигма такой гибридной войны требует нового подхода к использованию наших вооруженных сил в более широкой и масштабной войне от исключительно мирных гуманитарных миссий в качестве превентивных мер до развития враждебных вызовов в результате традиционных военных операций в рамках традиционных военных стратегий и до постконфликтной реконструкции и стабилизации, когда безопасность и мир становятся производными от достигнутого экономического и политического статуса»2.

К этому можно добавить ряд замечаний. Действительно, в многоуровневых конфликтах по типу сирийского, включающего гражданскую войну, активность региональных сил и вмешательство глобальных держав, в условиях острого гражданского противостояния с участием террористических группировок, внешняя сторона, взявшая на себя ответственность по поддержанию государственности, будет вынуждена взять на себя комплекс различных миссий. Так, российское Министерство обороны (МО) в Сирии не только обеспечивало вылеты ВКС, но и развертывание военных госпиталей, разминирование объектов, а российские полицейские силы (в основном из мусульман) помогали доставлять гуманитарную помощь, обеспечивали безопасность мирных граждан. Например, Центр по примирению враждующих сторон (ЦПВС) Министерства обороны России, созданный 22 февраля 2016 г., по состоянию на начало мая 2017 г. провел 1152 гуманитарные акции, в ходе которых мирным жителям было доставлено почти 2000 т продовольствия, медикаментов и предметов первой необходимости3.

И все же разнообразие функций, возлагаемых на вооруженные силы, не сводится только к специфике их участия в гибридных войнах: просто в контексте гибридной войны расширения спектра поставленных задач не избежать. Вместе с тем в зависимости от остроты вызовов, с которыми сталкивается то или иное государство, и от имеющихся ресурсов его оборонное ведомство может быть вынуждено выполнять задачи, которые в традиционном понимании считаются избыточными.

Например, в период становления Государства Израиль специальные части Нахаль совмещали работу в сельскохозяйственных поселениях с военной подготовкой. Этот опыт Израиль перенес в освободившиеся государства Африки в 1960-е годы. С течением времени военный аспект деятельности Нахаль был усилен, в 1982 г. на основе подразделений Нахаль была сформирована мотопехотная бригада, которая комплектовалась исключительно добровольцами4. В 1997 г. бригаду подчинили командованию Центрального военного округа, а подразделения, занимающиеся созданием сельскохозяйственных поселений, остались в ведении старшего офицера Генерального штаба по делам молодежи и образования.

Кроме того, МО в Израиле считалось наиболее эффективным агентом в сфере строительства, включающего не только военные объекты. Так, в 2005 г. после вывода израильских поселенцев из Газы их разместили во временных домах, построенных недалеко от границы и рассчитанных на два года. Построить их надо было срочно, и строительство было поручено министерству обороны при участии других министерств. Позже, когда поселение стали накрывать ракеты из Газы, министерство обороны в срочном порядке обеспечило временные убежища, установив огромные бетонные коллекторы, в которых можно было спрятаться во время обстрелов. Впрочем, в последнее время наметился обратный процесс, когда военное строительство практически полностью передано в руки гражданских подрядчиков. Армия своими заказами создает конкуренцию между гражданскими строительными фирмами, что приводит к падению цен. Контроль за работами, выполняемыми гражданскими подрядчиками, остается за армией5.

В то время как рассмотрением гибридных войн в прикладном плане продолжали заниматься представители военных ведомств6, тема ги-бридности в контексте украинского кризиса была «реконцептуализиро-вана», а точнее, резко политизирована исследовательскими центрами в Восточной Европе, странах Балтии, некоторых других государствах Европы. В зарубежной и российской науке появилось большое число публикаций7, посвященных этому феномену, который все еще требует осмысления и анализа. В этой связи стоит упомянуть и ставшую в последние годы популярной концепцию мятежевойны Е. Э. Месснера. Хотя подходы царского офицера к современным конфликтам, разработанные им еще в 60-е годы XX в., могут выглядеть спорными, его вывод о том, что войны сплелись с мятежами, мятежи — с войнами, породив смесь, путаницу идеологий, безыдейной злобы, принципиального протеста и беспринципного буйства представляется достаточно точной характеристикой конфликтных ситуаций, где военное вмешательство таит угрозу превращения решившегося на него государства в одну из сторон чужого для нее гражданского противостояния, порождая для него трудно просчитываемые риски. Как утверждает Офер Фридман, руководитель научно-исследовательского проекта по проблеме политизации понятия «гибридная война» в Кингс Колледже, «анализируя как западное, так и российское понимание гибридной войны, я могу сказать, что в России эта теория более проработана, чем на Западе, так как она опирается на более широкую философско-теоретическую базу, которой не хватает на Западе из-за инструментального отношения к войне»8.

С одной стороны, появление гибридности в войнах и конфликтах — явление, связанное с незавершенностью перехода от биполярной системы международных отношений к новому мировому порядку, способному в современных условиях обеспечить безопасность всем государствам. Соответственно, мультипликация вызовов, фрагментация акторов и постоянно меняющаяся повестка дня, возможность использования широкого спектра информационных, экономических и других невоенных средств воздействия на противника приводят, по справедливому замечанию российского исследователя К. С. Гаджиева, к гибридизации, которая «размывает линии разграничения между войной и миром, между внутренними и внешними угрозами национальной безопасности, между государственным переворотом и революцией, между дозволенными и недозволенными формами борьбы, между защитниками и разрушителями международного права»9.

С другой стороны, гибридизация стала более широким понятием и не сводится только к новым формам и структурам конфликтов и войн.

Этот термин в целом отражает характерную для постмодерна неопределенность, размытость понятий и подходов, смешение различных жанров и стилей. Впрочем, по мнению российского арабиста В. А. Кузнецова, постмодерн тихо умер, и на смену ему уже пришел неомодерн, сочетающий техники постмодерна с модернистским проектом. «Это была вселенная релятивизма, отказа от идеологий и “больших нарративов” (почти всеобщая идеология демократии и либерализма утратила способность быть идеологией именно в результате своей тотальности), жонглирования словами, слоганами и дискурсами... Если наша культура день за днем последовательно вытесняет насилие из реальной жизни в медиапространство, попутно стирая видимые границы между двумя реальностями, то почему бы однажды этому насилию не оказаться вытесненным обратно? В мире, где зритель всегда оказывается соучастником драмы, висящее на сцене ружье когда-то должно выстрелить в зал нехолостыми патронами»10. Современное поколение многоуровневых конфликтов на Ближнем Востоке с их фрагментированностью и отсутствием идеологии, спровоцированное стратегией «смены режимов» или спровоцировавшее ее появление, стало выстрелившим ружьем, снятым со стены задолго до окончания третьего акта.

В то же время гибридность может относиться не только к вооруженным конфликтам, но и к множеству других социальных явлений, которые ускользают от хрестоматийных определений. Как известно, гибридность используется в применении к политическим режимам, которые не вписываются в жесткие рамки авторитарных или демократических. Гибридность может относиться к социальному протесту, принимающему облик этнических погромов, которые, в свою очередь, являются результатом намеренного использования молодежных группировок политическими акторами, эксплуатирующими реакцию не имеющих будущего маргиналов на чужое, даже скромное благополучие.

Маркеры гибридности в вооруженных конфликтах

»> «Гибридный конфликт» часто определяется «как конфликт, характеризующийся участием регулярных и нерегулярных военных сил (партизан, повстанцев и террористов) и включающий государственных и негосударственных акторов, объединенных общей политической задачей»11.

При этом мотивы войны почти не меняются на протяжении существования международных отношений. В основе любых конфликтов можно разглядеть желание получить доступ к власти и ресурсам, стремление контролировать события и создать односторонние преимущества в сфере безопасности. Участие нерегулярных сил в конфликте, использование новых (в зависимости от эпохи, о которой идет речь) технологий, попытки оказать не только военное, но и экономическое давление на противника (блокады, осады), создать неблагоприятный для него информационный климат (включая намеренное распространение угрожающих слухов) и т.п. — все это достаточно традиционная практика. Она предусматривала и альянсы ведущего войну государства с местными силами, готовыми по различным соображениям стать дополнительным источником давления на противника в тылу.

Можно вспомнить использование Британской империей вооруженных формирований, предоставленных шерифом Мекки Хусейном в период Первой мировой войны. Тогда Великобритания пыталась заручиться поддержкой арабов с тем, чтобы мобилизовать их на борьбу против турок. Шериф Хусейн в ответ на обещания Лондона в 1916 г. поднял восстание в тылу у Османской империи.

Координация усилий с арабскими формированиями, вплоть до совместной операции арабов и английского морского десанта, требовала от англичан достаточно глубокого знания местной культуры, психологии своих союзников, их мотивации. Колониальный опыт Великобритании мог быть полезным в налаживании связей с местными правителями, но им обладали далеко не все представители британского политического истеблишмента и не все военные. Важную роль в налаживании координации и в организации военных операций арабов сыграл офицер английского генерального штаба Томас Лоуренс, прекрасно понимавший новых союзников и вошедший в историю как Лоуренс Аравийский. «Я верил в арабское движение и всегда был уверен, что оно стремится расчленить Турцию. Но командованию в Египте не хватало веры, и там привыкли к мысли, что на поле битвы от арабов не приходится ждать ничего путного. Подчеркнув, как сильно стремление этих романтиков гор к их святыням, я мог бы привлечь к ним симпатии в Каире для оказания повстанцам необходимой помощи»12, — писал он.

Использование вооруженных отрядов шерифа Хусейна оказалось весьма успешным в военном отношении и обеспечило взятие ключевых населенных пунктов и городов, заставило турецкую армию отступать и сдавать позиции. Но при этом сложившийся альянс был обречен политически — он был не только асимметричным, но и абсолютно несовместимым в культурном плане. Для решения стратегических задач использовалось традиционное население, спаянное собственными узами лояльности и движимое лишь самыми простыми побуждениями. По замечанию Лоуренса, «шериф кормил не только воинов, но и их семьи и платил каждому пешему по два фунта в месяц и по четыре за верблюда. Ничто иное не стало бы причиной такого чуда, как сохранение под ружьем в течение пяти месяцев армии, состоящей из различных племен. Действующий состав ее рядов постоянно менялся, подчиняясь велениям плоти. Семья владела одной винтовкой, и сыновья служили по очереди, каждый в течение нескольких дней. Женатые мужчины делили время между лагерем и женой, а иногда целый клан, устав от скучных обязанностей, предавался отдыху. Из восьми тысяч людей Фейсала одна тысяча составляла десять верблюжьих корпусов, а остальные были горцы. Они служили лишь под началом шейхов своего племени, сами налаживая для себя питание и средства передвижения»13.

«Гибридность» эпохи Первой мировой войны с самого начала продемонстрировала хрупкость альянса государства и местных нерегулярных сил, которая проявилась позже и в других конфликтах на Ближнем Востоке. Общая политическая задача сводилась к разгрому Османской империи, а вот результат победы мыслился временными союзниками по-разному — с самого начала стороны пытались использовать друг друга, и их договоренности отличались лукавством. Можно согласиться с российским исследователем Л. Самарской, что целью обеих сторон было, в сущности, введение друг друга в заблуждение относительно некоторых значимых фактов: арабские заговорщики представлялись британцам наиболее влиятельными и способными перейти на сторону, которая могла предложить им большие выгоды, хотя это было невозможно: сотрудничество с Хусейном не было в интересах турок. Британцы же, в свою очередь, обещали (намеренно неопределенно) предоставить арабам территории, которые не могли им дать. Это было в определенной степени оговорено в переписке, однако арабы были с этим не согласны, хотя шериф Хусейн и откладывал решение некоторых спорных вопросов на послевоенное время14.

Опора на шерифа Хусейна и его армию обеспечила Великобритании не только тактический выигрыш — ее вооруженные силы в координации с отрядами Фейсала в результате успешного наступления создали для Лондона предпочтительные позиции в регионе, закрепленные позже системой мандатов.

Поддержка глобальными и региональными державами местных игроков, совместные операции и координация на фронте военных действий стали маркером конфликтов на современном Ближнем Востоке.

Ирак, Сирия, Ливия дали примеры помощи антирежимной оппозиции со стороны Запада и поощрения радикалов и экстремистов со стороны региональных государств; военного вмешательства (свержение Саддама Хусейна, осуществленное армиями США и Великобритании, бомбардировки Ливии силами НАТО); создания Западом коалиции для противодействия ДАИШ в Ираке и Сирии при одновременной поддержке антиасадовских сил; наконец, ввода российских ВКС в Сирию по просьбе легитимного правительства.

Еще одним отличием «гибридной войны» считаются активные психологические и дезинформационные операции'5. Очевидно, сюда же могут входить и разведывательные операции, обеспечивающие в том числе поиск наиболее эффективных средств такого воздействия. Одним из примеров такого рода операции является шестидневная война 1967 г. Хотя шестидневная война была классическим столкновением регулярных армий, все же кардинальный перевес в соотношении сил, прежде всего на израильско-египетском фронте, был достигнут исключительно за счет разведки. Естественно, что, рассматривая данный пример, можно говорить лишь об отдельных элементах «гибридности».

Разведывательные службы Израиля имели данные не только о египетском и сирийском военном потенциалах, но и о том, что поминутно происходит на египетских базах ВВС. Накануне войны в военных частях, на аэродромах и в штабах находились израильские резиденты, агенты и информаторы. Резиденты, инструктируя своих подчиненных, требовали от них мельчайших подробностей: сколько минут требуется пилоту, чтобы дойти из казармы до столовой, как надолго обычно застревает в известной каирской пробке направляющийся в часть на автомобиле командир, каковы детали личной жизни египетских офицеров, их привычки и т.п.

Специально созданный Отдел психологической войны в МОССАД готовил файлы на весь контингент баз ВВС, в которых особое внимание уделялось именно деталям. Накануне военных действий отдел стал рассылать анонимные письма семьям египетских офицеров с целью вызвать скандал в семье и вывести таким образом «объект обработки» из равновесия. К началу мая 1967 г. генеральный директор МОССАД Меир Амит и его коллеги, заранее спланировавшие военную кампанию, уже могли сообщить командирам израильских ВВС точное время, когда они должны будут нанести удар и уничтожить египетские самолеты. Агентам МОССАД было известно, что наиболее уязвимыми египетские военные базы становятся в промежутке от 7.30 до 8.30. В это время пилоты завтракают, затем возвращаются в казармы, чтобы взять снаряжение, потом выкатывают из ангаров самолеты для заправки и вооружения боекомплектом. К 8.00 подъезжают офицеры. Аналогичное расписание существовало и для Генерального штаба в Каире, где служащие появлялись не раньше 8.15 и тратили еще некоторое время на разговоры и кофе. Таким образом, они не могли бы быстро сориентироваться и отдать приказ об организации отпора16.

О большой роли израильской разведки косвенно свидетельствуют воспоминания А. 3. Егорина, бывшего в качестве корреспондента АПН в Египте в конце 1960-х — начале 1970-х годов. В разгар войны ему довелось проехать мимо египетского Генерального штаба, где в отличие от ситуации в других местах царили тишина и спокойствие. «У офицера, проверявшего мои документы, я спросил: “Почему так слабо охраняется здание генштаба?” Скептически посмотрев на меня, он ответил: “Увидите, это здание не подвергнется бомбардировке. В противном случае израильтяне потеряют половину своей агентуры в Египте”»17.

Действительно, Генеральный штаб ни разу не стал целью израильских ВВС, хотя египетский офицер явно преувеличил возможности израильской агентуры по внедрению в высшие органы военного командования противника.

5 июня израильские ВВС нанесли удар в 8.01 утра, пролетев над Синаем на низкой высоте, чтобы не попасть в поле наблюдения радаров. Египетские самолеты загорелись на взлетных полосах и не смогли даже подняться в воздух. Ущерб был усилен тем, что в это время на взлетных полосах находились заправщики с топливом, которые взорвались в результате бомбометания. Этот тщательно подготовленный разведкой удар фактически решил исход войны. В первые три часа войны египетские ВВС перестали существовать. Атака была столь молниеносной и разрушительной, что египетское командование не смогло сразу оценить обстановку. Радио передавало победные реляции, когда в бой вступили сирийские и иракские ВВС. Несколько позже ударили иорданские самолеты. Им не удалось причинить сколько-нибудь серьезного ущерба Израилю, и большая их часть к ночи 5 июня была уничтожена. Израиль получил полное превосходство в воздухе.

Не случайно опыт шестидневной войны стал предметом изучения в военных академиях мира. В классической войне успех был обеспечен многими факторами, среди которых можно назвать профессионализм израильских военнослужащих, высокий уровень их мотивированности и огромный вклад разведывательного сообщества в подготовку военной кампании.

Важной приметой гибридных войн считается уровень технологий, использующихся различными участниками конфликтов. Действительно, технологический прорыв по ряду направлений, широкий рынок современных вооружений, доступный не только для государств, но и для ополчений и милиций, высокие требования к профессионализму позволяют стирать границы между отрядами боевиков и регулярной армией.

Наиболее ярким примером гибридных вызовов считается Вторая ливанская война 2006 г., в которой израильская армия вела широкомасштабные действия против ливанской шиитской организации «Хизбалла». В этой войне «Хизбалла» продемонстрировала возможности регулярной армии, широко задействовав ракеты средней и меньшей дальности, которые накрывали половину территории Израиля. Она разработала адекватные оперативные и тактические средства, позволявшие ей обеспечивать безопасность для своих комбатантов. Они включали в том числе размещение мобильных ракетных установок в городских или сельских кварталах, поблизости от скоплений некомбатантов, справедливо полагая, что Израиль не будет заинтересован в том, чтобы множить жертвы среди гражданского населения. В результате среди боевиков потери были незначительны, а военный потенциал позволял им выпускать ежедневно сотни ракет, долетавших даже до Хайфы.

Эффективность ведения войны «Хизбаллой» продиктовала парадоксальное на первый взгляд замечание одного из израильских офицеров: «Можно сказать, что «Хизбаллу» обучала ведению партизанской войны регулярная армия»18. Для израильской армии было неожиданном сюрпризом использование боевиками противотанковых ракетных систем против танков ЦАХАЛ и армейских позиций в отсутствие централизованной тактики.

По мнению израильского военного специалиста Ш. Брома, одной из важнейших проблем была постановка нереалистичной цели «разгрома “Хизбаллы”, путем разрушения ее военных возможностей и ее разоружения. Реалистической целью такой краткосрочной конфронтации было бы сдерживание “Хизбаллы”, иными словами, создание ситуации, в которой ее возможность причинить ущерб Израилю будет существенно снижена... Учитывая сложность военной кампании в Ливане, израильские интересы могли бы быть обеспечены сочетанием военных и политических средств, а не только военными средствами»19.

Израильская операция началась с бомбежек, осуществлявшихся ВВС. Хотя ВВС вряд ли можно считать эффективным средством 86 подавления огневых точек боевиков, постоянно перемещавших свои ракетные установки, их использование диктовалось прежде всего негативным опытом войны 1982—1984 гг., когда израильская армия несла серьезные потери в Ливане. Теперь потери были главным образом среди мирного ливанского населения, которое не успевало покинуть свои дома и которому некуда было идти. Были разрушены мосты, электростанции, дороги и иная инфраструктура. Наконец, Израиль не смог обеспечить информационную поддержку своей военной кампании в Ливане: бомбежки, осуществляемые ВВС, жертвы среди мирного населения и разрушение инфраструктуры, демонстрировавшиеся по всем каналам (не только арабским), подорвали имидж ЦАХАЛ и Израиля.

Регулярная армия не могла ничего сделать с организованными и хорошо вооруженными мобильными отрядами «Хизбаллы», пользовавшимися полной поддержкой местного населения. Во время войны им сочувствовали даже те силы, для которых шиитская радикальная организация представлялась серьезной внутриполитической угрозой.

Успешное сопротивление военной группировки самой боеспособной армии региона стало показателем того, что войны меняют свою природу. Еще одним примером может служить израильская операция 2009 г. в Газе «Литой свинец», когда израильтяне, уже имея ливанский опыт, за три недели разгромили силы ХАМАСа, но им все же потребовалось на это три недели, а не шесть—восемь дней, как когда-то.

Негосударственные акторы и акторы, обладающие политическим статусом и имеющие собственные военные организации, способны достичь уровня взаимного сдерживания с регулярными вооруженными силами или воевать в составе или в плотной координации с ними; серьезно воздействовать на баланс сил в конфликте; принимать самостоятельные решения о войне и мире.

Та же «Хизбалла» воевала вместе с иранскими стражами исламской революции на сирийском фронте против ДАИШ и антиасадовских сил. «Демократические силы Сирии» (объединенные силы арабских и курдских частей) участвовали в совместных операциях с американской коалицией, в частности в Ракке. При штурме Алеппо на одном театре военных действий сражались сирийская армия, отряды «Хизбаллы», корпус Стражей исламской революции из Ирана и российские В КС.

Во время осады и взятия Мосула коалиция во главе с США предоставляла воздушную и артиллерийскую поддержку не только подразде лениям регулярной армии Ирака, но и курдским отрядам Пешмерга, и шиитскому ополчению из «Аль-Хашд аш-Шааби», которые первыми в октябре 2016 г. вышли на отведенные им рубежи и закрепились на них20. По мере осуществления операции координация действий с местными регулярными и нерегулярными вооруженными формированиями усилилась и включила новых игроков. «Для ускорения операции Пентагон вынужден был бросить в бой своих военнослужащих. По признанию командующего международной операцией против ДАИШ в Ираке американского генерала Стивена Таунсенда, по крайней мере 450 военнослужащих сил специальных операций, авианаводчиков, других специалистов было замечено на переднем крае в западных кварталах Мосула. По сообщениям журналистов, работающих в зоне боевых действий, для поддержки иракской армии в Мосул были переброшены артиллерийские подразделения Франции, Канады, Турции, США. С воздуха круглосуточную поддержку осуществляла авиация более 60 стран»21.

Фрагментация участников конфликтов заметна и в расширении участия в них частных армий, наемников, добровольческих соединений на коммерческой основе, которые могут, помимо привычных для них охранных функций, выполнять и военные задачи. Как известно, частные военные компании не координируют свои действия с министерствами обороны и командованием регулярных сил своих государств. Они заключают собственные контракты с участниками конфликтов и действуют по собственному плану. В частности, по этой причине бойцы из ЧВК Вагнера оказались под ударами американской авиации в Сирии 7 февраля 2018 г., когда вместе с сирийскими вооруженными силами осуществляли военную операцию на левом берегу Евфрата вблизи города Дейр-эз-Зор22.

Гибридность современных войн определяется многими факторами. Далеко не все из них можно считать абсолютно новыми. Тем не менее их сочетание в совокупности с современными технологиями и вооружениями придает конфликтам затяжной характер. Многочисленные акторы со своими собственными интересами и амбициями, подкрепленными военными успехами, в том числе полученными за счет координации с регулярными армиями, прямо или косвенно требуют политической компенсации за свой вклад в вооруженные действия, тем самым еще больше затрудняя поиски компромисса.

Гибридные режимы

...сначала намечались торжества.

Потом аресты. Потом решили совместить.

Г. Горин. Тот самый Мюнхгаузен

»> К «гибридным режимам» принято относить такие, где наряду с авторитарной жесткой вертикалью существовали и существуют элементы демократических институтов или режимы, формально имеющие все признаки демократических, но в силу особенностей внутриполитического развития и своеобразного понимания угроз ограничивающие права отдельных групп населения.

Российский политолог Екатерина Шульман обращала внимание на имитационность таких режимов: «западные исследователи, назвавшие гибридный режим нелиберальной демократией или электоральным авторитаризмом, обращают внимание на одну его сторону — декоративность демократических институтов. На самом деле гибридный режим является имитационным в двух направлениях. Он не только симулирует демократию, которой нет, но и изображает диктатуру, которой в реальности не существует»23.

Внутриполитическая «гибридность» в таком понимании явление исключительно современное — задача укрепления демократических институтов в бывших странах третьего мира не была частью международной повестки дня до конца XX в.

Как представляется, рассмотрение «гибридности» режимов исключительно в рамках совмещения элементов демократии и авторитаризма сужает тему. В региональном исполнении привычные политические модели оказываются размытыми, неопределенными, неклассическими, и для них гибридность становится важным маркером.

Ближний Восток. В биполярной системе международных отношений режимам в освободившихся государствах, ориентировавшихся на разные сверхдержавы (США и СССР), имитировать демократию не было никакого резона, равно как скрывать диктаторские замашки и устремления. Их ценность определялась исключительно их готовностью обеспечить той или иной державе прочные позиции в регионе, а для США и их союзников также энергоносители по приемлемым ценам. Ни саудовский режим, ни пакистанский, ни иракский, ни сирийский не подвергались критике со стороны своих глобальных партнеров за грубые нарушения прав человека.

Говоря об этапах политики СССР на Ближнем Востоке, академик Е. М. Примаков откровенно объяснил причины готовности руководства Советского Союза закрыть глаза на очевидные идейно-политические изъяны новых режимов в арабских странах. «Жизнь заставила признать ведущую роль в национально-освободительном процессе за мелкобуржуазными революционерами, которые отрицали и диктатуру пролетариата, и классовую борьбу, и вообще деление общества на классы... Был пущен в оборот даже термин “революционные демократы” — так стали называть и тех, кто не имел ничего общего с демократией, а в ряде случаев перерождался в фашиствующих правителей... В период, когда бушевала холодная война, военно-политическое измерение советской политики на Ближнем Востоке стало первоочередным. В подходах СССР к той или иной арабской стране важнейшим определяющим стала ее внешнеполитическая ориентация, отношение к военным блокам, особенно к Багдадскому пакту. Иллюстрацией может послужить незамедлительная и решительная реакция Кремля на попытку разгромить неизвестные ему в ту пору силы, которые не только совершили военный переворот в Ираке в 1958 г., но сразу же повесили замок на дверь штаба Багдадского пакта»24. Судя по всему, США руководствовались в отношениях с арабским миром сходными соображениями — готовность того или иного правителя вступить в военно-политический блок, поддержка политики США и полная ориентация на Вашингтон перевешивали любые морально-политические соображения.

Положение стало меняться после распада биполярной системы. Казалось, настал период торжества либеральной демократии, которая постепенно завоюет весь мир. Но дело было не только в изменении взгляда на мировое развитие (как выяснилось, слишком поспешное), но и в стремлении руководства арабских государств обеспечить современное экономическое развитие своим странам, что, безусловно, требовало некоторого уровня либерализации, хотя бы для привлечения инвестиций.

В Египте при правлении Мубарака «прилагались усилия по расширению рыночной либерализации и укреплению независимости судебной власти с целью привлечения зарубежных инвестиций. Были приняты законы по укреплению гражданских институтов, расширена свобода СМИ, предоставлены дополнительные места в парламенте для оппозиционных партий, амнистированы ряд политических заключенных с расчетом на то, что эти шаги придадут режиму дополнительную легитимность в глазах населения и на международной арене»25.

Можно заметить, что в условиях гибридных режимов соотношение авторитаризма и демократии (или либерализма) не является постоянным. Оно может меняться, чаще всего в пользу авторитаризма, особенно если режим сталкивается с сопротивлением и общественным недовольством. Примером может служить тот же Египет, где в июне 2014 г. президентом стал фельдмаршал Абдул-Фаттах Ас-Сиси. Он сыграл ведущую роль в перевороте в июне 2013 г., когда был свергнут президент Мухаммед Мурси, представлявший «Братьев-мусульман». На первых порах Ас-Сиси многие воспринимали как человека, способного навести порядок, но наведение порядка с самого начала сопровождалось массовыми репрессиями, ужесточением законодательства, прессингом гражданского общества. Военно-бюрократический режим, по своей природе жестко авторитарный, взял реванш26.

Одним из примеров «гибридных режимов» может служить режим в Иране, который по Конституции является исламской республикой. Управление Исламской Республики Иран осуществляется законодательной, исполнительной и судебной властями, которые функционируют под контролем абсолютного правления Верховного лидера. «Светские демократические и религиозные органы государственной власти в политической системе ИРИ фактически являются параллельными структурами при решающей роли последних. А все демократические институты и механизмы ограничиваются исламскими нормами, что закреплено в Конституции ИРИ. Участие народа в политической жизни осуществляется посредством демократических институтов выборов главы исполнительной власти, народных представителей (депутатов меджлиса и местных муниципальных органов), а также членов Совета экспертов, выбирающих Верховного лидера...»27. Формально в случае невозможности выполнения Верховным лидером своих обязанностей Совет экспертов может освободить его от занимаемой должности28, но легальные механизмы и возможности смены исламского правления отсутствуют.

Режимы в Алжире и Тунисе также могут быть с определенными оговорками отнесены к гибридным. В Алжире нет однопартийности (есть две конкурирующие партии), существует определенный уровень свободы слова. В Тунисе ситуация более жесткая, но все же не однозначно авторитарная. В большей степени гибридность проявлялась в постколониальных государствах, которые подверглись влиянию западной политической культуры и где потребности государственного строительства требовали хотя бы минимальной либерализации в экономической сфере. Дуализм — авторитаризм/демократия — был, разумеется, условным. Авторитаризм был настоящий, демократия имитационной, но тем не менее она не только создавала иллюзию участия граждан в политическом процессе, но и прививала им ранее неизвестный опыт. Существовала формальная многопартийность, проводились выборы с заранее известным результатом; сроки президентского правления все увеличивались, равно как допустимый возраст; инакомыслие жестко подавлялось, но лозунги, которые в 2011 г. появились в молодежных выступлениях в Тунисе и Египте, свидетельствовали о попытках части молодого поколения сформулировать современные требования к государству и управлению.

Даже в тех арабских государствах, где отсутствовали намеки на демократические институты, элементы гибридности все же можно было обнаружить. Так, в Ливии, где была жесткая архаичная вертикаль с Муаммаром Каддафи на вершине, после падения цен на нефть наметилась линия на либерализацию экономического сектора. Жесткая диктатура Каддафи никуда не делась, но потребности развития заставляли его искать примирения с Западом и параллельно возвращаться к основам рыночной экономики. Права частного сектора были уравнены с госсектором, была объявлена широкая амнистия, стала поощряться частная инициатива не только в сфере обслуживания, но и в обрабатывающей промышленности и т.п.29.

Вместе с тем тенденция к изменениям, запрос на которые существует в обществах Ближнего Востока и Центральной Азии, не обязательно означает запрограммированное движение в сторону либерализации. «Гибридность», будучи достаточно подвижным явлением, приводит при определенных общественных условиях к новому витку авторитаризма, генетически отличающемуся от укрепления единоличного лидерства в эпоху национально-освободительного движения. Так, авторитаризм 1950—1960-х годов в арабском мире был, как правило, результатом переворотов. Они приводили на вершину власти на Ближнем Востоке военных, цепко державшихся за власть и устанавливавших соответственный политический режим. В их ряду Насер, Каддафи, Хусейн, Асад. Среди них также имел место переход от опоры на соратников и ветеранов к опоре на более надежные и не подверженные конъюнктуре кровнородственные связи. Так, Саддам Хусейн и Муаммар Каддафи предпочли по мере консолидации своей власти опереться на соплеменников. Можно разглядеть различия между Хафезом Асадом, опиравшимся на баасистов — верхушку Партии арабского социалистического возрождения (ПАСВ) как идейную основу режима и инструмент управления, и Башаром Асадом, вынужденным, особенно в условиях гражданской войны, в большей мере полагаться на узкий круг советников из алавитской элиты и спецслужбы.

В современных условиях «новый авторитаризм» является результатом постепенного изменения политической системы, которое осуществляют лидеры, получившие в свое время большинство голосов на всеобщих выборах. Они были склонны рассматривать свою победу как личный мандат доверия со стороны избирателя. Они сфокусированы на усилении личного влияния еще и потому, что не обязательно опираются на мощные и влиятельные партии. Ослабление идеологических основ после холодной войны, утеря привлекательности такими партиями, как БААС (ПАСВ в Сирии), также подталкивали к формированию новых характеристик режимов. Природа власти и политический режим при этом не менялись (авторитарный лидер оставался авторитарным лидером), но сжимался политический круг, и все больше решений принималось на индивидуальной основе.

Постепенный демонтаж институтов получил название «автори-таризация». Она «производит определенный бренд автократии, в которой власть сосредоточена в руках одного человека. В 2000—2010 гг. в 75% случаев авторитаризация привела к персоналистской (в отличие от других форм) диктатуре. Лидеры, которые приходят к власти через процессы авторитаризации, получают возможности для расширения личного контроля, поскольку они уничтожают большинство ограничений в процессе становления в качестве единоличных правителей»30. Жертвами становятся потенциальные конкуренты и автономные центры власти. Достаточно показательным примером в этом отношении является эволюция политического режима Турции при президенте Эрдогане.

Укрепление персоналистских режимов было характерно и для государств Центральной Азии, но, пожалуй, особенно заметно эта тенденция проявилась в Таджикистане. В отличие от других стран региона, Таджикистан после окончания гражданской войны являл собой пример большей политической толерантности и готовности к сосуществованию с оппозицией (собственно, на этой базе и была завершена гражданская война). В дальнейшем многие конкуренты были вытеснены с политической сцены, уступив место персоналистской консолидации.

Особое положение на Ближнем Востоке занимает Израиль, где формирование политической системы осуществлялось под воздействием западной модели. Для Израиля не характерен симбиоз власти и собственности, доминирующая роль государства во всех областях, наличие мощных групп солидарности, обеспечивающих продвиже ние во власть исключительно лояльных правящей элите группировок и персоналий, хотя в целом израильская элита остается закрытой и представляет миру достаточно привычный круг лиц. Выборы осуществляются на основе соревнования отдельных партий, идет реальная предвыборная борьба, не всегда прозрачная и даже (как порой выясняется после выборов) не всегда полностью соответствующая законодательству, но всегда отражающая борьбу за голоса избирателей, а не просто умение осуществлять их подсчет31. В Израиле допускается критика проводимого курса, признание несоблюдения прав отдельных групп населения, возможность судебного преследования чиновников самого высокого ранга, замешанных в коррупционных делах или обвиняемых в иных преступлениях.

По мнению специалистов по данной проблематике Т. А. Карасо-вой и М. Штеренсиса, израильская структура власти может быть определена как «гибридная»32. Эта гибридность не имитационна — скорее она проистекает из несовпадений западной модели с реалиями израильской демократии. «Оценки израильской демократии, — отмечали Т. А. Карасова и М. Штеренсис, — среди самих израильских политологов существенно изменились. Мнения разделились на тех, кто считает, что определение Израиля как еврейского государства абсолютно неправомерно с точки зрения норм либеральной демократии, и тех, кто утверждает, что еврейское государство не противоречит принципам либеральной демократии. Израильский социолог, профессор С. Самуха определяет Израиль как «этническую демократию», так как нарушение этнического равенства меняет структуру и природу израильской демократии... Это демократия, которая включает в себя недемократические элементы доминирования, а значит, она может быть понята как ограниченная, несовершенная разновидность демократии»33.

Израильскую демократию подтачивают не столько внутриполитические проблемы — в конечном итоге этнические группы в Израиле имеют возможности легальной политической борьбы за свои права, — а оккупация палестинских территорий, где существуют блокпосты и закрытые зоны, где применяются коллективные наказания, где строятся поселения и отчуждаются земли и где само понятие «права человека» становится более чем относительным. На опасность влияния оккупации на израильскую демократию указывают многие израильские политические и общественные деятели, а также представители академических кругов.

Центральная Азия. Гораздо более очевидна гибридность режимов в Центральной Азии. Появление центральноазиатских гибридных мо делей (исключением был султанистский режим Сапармурата Ниязова в Туркменистане) было продиктовано многими причинами, среди которых немаловажное место занимало стремление их руководства как можно скорее интегрироваться в современный мир, наладить связи не только с культурно близкими государствами (Турция, Иран, арабские страны), но и с ведущими государствами Запада, которые сами проявляли инициативу. Соответственно, западные требования к демократизации должны были в той или иной мере учитываться местными правителями.

Как известно, страны Центральной Азии (за исключением Туркменистана) являются членами ОБСЕ. Продвижение либерально-демократических ценностей стало для ЕС важнейшим политическим приоритетом, тем более что, присоединяясь к ОБСЕ, государства региона брали на себя определенные обязательства. Трансформация в государствах Центральной Азии воспринималась в европейских структурах как аналог процессов, шедших в странах Восточной Европы, опыт которых чуть ли не автоматически переносился на иные в культурном отношении общества. От новых режимов ждали кардинальных реформ, которые максимально быстро создадут новую экономическую и политическую ситуацию и обеспечат необратимость идущих процессов.

По мнению немецкого специалиста Арне Зайферта, занимающегося проблемами Центральной Азии, «для Запада трансформация социалистической системы в капиталистическую была с самого начала политическим проектом. Приоритетом стало полное искоренение всех политических и экономических основ социальной системы социализма. Попытки восстановить что-либо должны были пресекаться. Наиболее надежным средством достижения целей выглядели реформы, создающие как можно быстрее новые реалии без каких-либо «эволюционных задержек»: внедрение рыночной экономики и политической системы по западному образцу. Соответственно, было необходимо открыть двери внешнему влиянию в молодых государствах постсоветского пространства, чтобы обеспечить реализацию этих реформ. Несиловое вмешательство в демократизацию всех политических систем должно было стать основой внешней политики в глобальном гражданском обществе»34.

Практически в любом документе ЕС, касающемся двусторонних или многосторонних отношений с государствами Центральной Азии, акцент делался на демократизацию, что порой раздражало местные элиты. Однако исторически сложившийся у них высокий уровень приспособляемости, а также готовность самих европейцев закрывать глаза на издержки авторитаризма в общем делали политику ЕС и государств региона вполне совместимыми. В европейских институтах контролируемые государством организации могли сойти за НПО, а созданные по земляческому принципу партии воспринимались как основа многопартийности, что отражало не только нетерпение руководства ЕС в плане политического реформирования новых государств, но и их собственные попытки адаптировать традиционные структуры к потребностям современного развития.

Формально почти во всех государствах Центральной Азии имеется многопартийная система, проводятся регулярные выборы в парламент, президентские выборы. Несмотря на трудности, в большинстве государств действуют НПО, существуют оппозиционные политические партии, пресса, высказывающая взгляды, не всегда совпадающие с «генеральной линией». Экспертное, научное сообщество представлено образованными людьми с высокой квалификацией и широкими взглядами. Однако реальная либерализация политической жизни произошла далеко не везде. В ряде государств имел место откат к более жестким методам управления, чем практиковались при советской власти. Сейчас большинство президентов в государствах Центральной Азии фактически являются единоличными руководителями своих стран. Бывший президент Туркменистана С. Ниязов сумел даже конституционно оформить пожизненность своего президентства, а весной 2007 г. аналогичное положение появилось и в Конституции Республики Казахстан.

Одновременно сохраняются такие традиционные элементы, как укоренившиеся представления об иерархичности общества, высокая роль религиозных институтов, наличие групп солидарности в качестве системного фактора.

Формирование авторитарных режимов объясняется особенностями социальной специфики, отсутствием либеральных демократических традиций, сложностями переходного периода, требующего принятия непопулярных решений и политической воли. Среди способствовавших этому причин можно назвать новую властную вертикаль. Выстроенная в советское время пирамида лишилась своей верхушки — контроля союзного Центра. Известная угроза из Центра «положишь партбилет» больше не существовала и не могла сдержать укрепления режима личной власти. Лидеры новых государств оказались полными властителями и могли действовать достаточно раскованно в отсутствие таких ограничителей, как сильная парламентская система, свободная пресса, институты гражданского общества. Элементы либерализации были продуктом верхушечных реформ, что определило саму возможность их появления и относительно утилитарный, приспособленный к потребностям власти характер. Разумеется, были и исключения, порожденные перестройкой в последние годы существования СССР, но более консервативную Центральную Азию они затронули в меньшей степени и ни в коем случае не отражали готовности основной части населения принять и разделить либеральные ценности.

В восточных обществах свобода маневра в вопросах создания своего «ближнего круга» ограничена правилами, диктуемыми влиянием групп солидарности. В этой связи политическая система и процесс принятия решений могут обладать своими особенностями, которые не всегда ясны стороннему наблюдателю, поскольку традиционные структуры закрыты для посторонних.

Авторитарная политическая модель обусловила особый тип приватизации почти на всем постсоветском пространстве, который, в свою очередь, обеспечил ей мощные экономические рычаги. Переход к рыночной экономике осуществлялся на основе бюрократического передела, где единственным серьезным соперником были криминальные структуры, стремившиеся получить свой кусок пирога. «...Трансформация собственности на средства производства, призванная решить задачу формирования свободных персонифицированных собственников и свободного рынка, настоящих экономических и правовых отношений, формирования массового среднего класса, фактически эту задачу не решила. Более того, общество оказалось расколотым на меньшинство собственников и большинство несобственников в духе именно прав-привилегий в сфере собственности и иных отношений. Государство, объявив себя юридическим собственником средств производства, фактически само создало условия для возникновения симбиоза власти и собственности, столь характерного для феодальной стадии развития общественных отношений»35, — писал казахстанский исследователь К. Л. Сыроежкин.

Подобный симбиоз существовал на всем протяжении истории Российской империи. Зависимость между властью и собственностью при большевиках получила несколько иную форму. При них власть давала очевидные преимущества, кардинально отличавшие жизнь элиты от жизни простых смертных, но эгалитарная идеология не позволяла превратить эти преимущества и сравнительно скромные (по нынешним временам) привилегии в личное богатство, которое и потратить толком было нельзя. Роль государства приобрела гипертрофированные размеры во всех сферах экономической и социально-политической жизни. Как только после распада СССР в новых независимых госу дарствах прошла приватизация и общественная собственность стала плавно перетекать в частные руки, право доступа к этой собственности получила номенклатура, возродив многовековую политическую традицию и культурный стереотип36.

В советское время политическая партия, обеспечивавшая политико-экономическую управляемость и идейное единство, стала стержнем общественных связей и средством мобилизации населения. При этом на Востоке община, племя, тейп не переставали существовать. Они не нуждались в паллиативных партийных скрепах и скорее приспособили советскую систему под собственные нужды, встроившись в нее и не меняя внутри нее традиционных иерархий. «Советский режим объявил широкомасштабную борьбу против трайбализма, начиная от преследования проявлений патриархальщины, физической ликвидации родовых авторитетов под видом высылки бай-манапов и кулаков до ликвидации экономических, политических и организационных основ трайбализма путем перевода кочевников к оседлости, внедрения современных форм производства, повышения всерегулирующей роли государства, попыток утверждения сознания не кровнородственной, а классовой общности людей... В то же время многие советские порядки, как общественная собственность, централизованное планирование и распределение материальных благ и финансовых средств, особенно система подбора и расстановки кадров, создавали почву для консервации и нелегального, но довольно широкого применения правил и принципов трайбализма на практике»37.

Консервативная политическая культура обусловила свои принципы функционирования политических институтов. После обретения независимости и развала партийно-советской системы пришедшая ей на смену многопартийность снова стала подвергаться влиянию устойчивых общественных взаимосвязей. Политические партии не являются идеологическими — важным фактором их формирования остаются региональные, клановые, родоплеменные интересы; большинство партий и движений не являются общенациональными, а борются исключительно за обеспечение более высокого статуса своим соплеменникам. По сути, это партии лидера, причем, как правило, бывшего крупного функционера.

Население, для которого характерен низкий уровень осознанной политической активности, ориентируется не столько на программы партий, сколько на возглавляющие их лица. Даже большинство оппозиционных партий или тех, которые себя позиционируют в этом качестве, представляют собой инструменты в борьбе за влияние и не предлагают реальных альтернатив проводимому курсу. Они все чаще рекрутируются из представителей тех же властных структур и не являются серьезными политическими конкурентами партии власти.

Например, «...для всех кыргызских партий и политических объединений в той или иной степени характерны черты вождизма, авторитарный стиль руководства, малочисленность, отсутствие региональных низовых звеньев, устойчивого электората, интереса к местным и зачастую даже парламентским выборам, четко выраженных политических интересов и партийных программ, а также заметный региональный и родоплеменной оттенок. В партии, лидерами которых являются представители юга республики, вступают главным образом южане, в партии «северян» — северяне»38. Регионализм и клановость характеризовали практику парламентских избирательных кампаний. Жесткая конкурентная борьба разворачивалась между крупными племенами. В целом, несмотря на процессы политической модернизации, в Кыргызстане сохранялась довольно «архаичная политическая структура общества, в которой доминируют не политические партии, а региональные группы и родоплеменные кланы»39.

В Таджикистане оппозиционные партии отражали в основном интересы регионов, элиты которых боролись за передел власти. В Казахстане социологические опросы свидетельствовали об отсутствии у партий массовой общенациональной поддержки.

В то же время традиционные институты могут быть достаточно успешно адаптированы к потребностям современного государства. Примером в этом отношении может служить махалля в Узбекистане — самоуправляющееся сообщество, квартал, в котором живут родственники и соседи. Государство постоянно расширяло функции махаллин-ских советов, используя их для мобилизации населения (например, на выборах), контроля, обеспечения безопасности. Так, в махалле имеет свой кабинет инспектор профилактики (участковый); созданы дополнительные должности с соответствующими функциями — консультант по религиозным вопросам, консультант по работе с молодежью, консультант по предпринимательству.

Махалля, получая новые функции, все более органично встраивается в современные процессы управления, оставаясь в своей основе традиционным институтом.

Еще один фактор гибридности в государствах Центральной Азии — устойчивость советского наследия. По мнению казахстанских исследователей, «как конкретный ресурс, который был непосредственно прожит, как часть объемного опыта, только советский опыт является тем плацдармом, от которого Казахстан отталкивался при выборе са-моидентификационных ориентиров после обретения независимости. Он не только представлял собой «пул» эффективных и проверенных практик по ведению государственных и внутриэлитных дел, но и являл собой реальность, которую надо было изменить, перекрасить. Такой дуализм присутствует и по сей день, и его влияние прослеживается во многих важных решениях государства»40.

В Центральной Азии сохраняющаяся гибридность режимов акцентирует возможность их трансформации в сторону модернизации и большей открытости. Даже в рамках корпоративизма (патримониальное взаимодействие правительства и бизнеса) существует подтвержденная опытом многих государств возможность выхода на более высокий уровень модернизации. При сохранении авторитарной политической системы потребности экономического роста, успешности во внешней политике могут приводить к осознанию необходимости хоть и дозированных, но перемен. В целом трансформации, подразумевающие осовременивание практик государства в традиционном социуме, свидетельствуют об усложнении понятия модернизации. Как писал израильский социолог Ш. Эйзенштадт, «идея многочисленных модернов предполагает, что наилучший способ понять современный мир, т.е. объяснить историю современности, — это рассматривать ее как конструирование и воссоздание множественности культурных программ. Это продолжающееся реконструирование множественности культурных моделей осуществляется специфическими социальными акторами в тесной связи с социальными, политическими и интеллектуальными активистами, а также с социальными движениями, имеющими различные программы модернизации и очень разные взгляды на то, что делает общество современным... Одно из самых важных последствий введения термина «многочисленные модерны» заключается в том, что современность и вестернизация признаются не идентичными понятиями, что западные модели модерна не являются единственно «аутентичными», хотя они были историческими предшественниками и до сих пор остаются базовой точкой отсчета для других»41.

Разные темпы модернизации, например возможность технологических прорывов при сохранении консервативной социальной среды и политической системы, порой трактуются как неудача всего модернизационного проекта, как невозможность получить результат, который в западной парадигме может считаться успешным. Можно согласиться с российским специалистом Сергеем Абашиным, который писал: «Парадокс в том, что выставленная оценка — неудача модернизации, неудовлетворенность ее результатами — не означает отсутствия существенных трансформаций, а сама по себе уже является чертой иного, чем прежде, восприятия истории и ценностей. В такой оценке уже заложены отношения, которые связывают между собой различные социальные пространства (называемые «традиционными» и «современными») и создают возможность обмена опытом и влияниями. Следовательно, тот факт, что среднеазиатское общество не стало индустриальным (капиталистическим, рациональным, секулярным и т.д.), еще не говорит о том, что оно вообще никак не менялось или что эти изменения не были радикальными»42.

При такой интерпретации модернизации речь может идти как об объективных переменах, отражающих базовые потребности развития, так и о верхушечных реформах, когда необходимость изменений осознается властными элитами. В Центральной Азии наиболее яркими примерами в этом отношении являются Узбекистан и Казахстан.

Узбекистан был известен высоким уровнем государственного дирижизма во всех сферах национальной жизни. Президент Ислам Каримов, правивший страной с начала независимости и вплоть до 2016 г., был востребованной фигурой в период становления и укрепления государственности. Его жесткий политический стиль отражал потребность в мобилизации ресурсов, противодействии вызовам, в сохранении стабильности в весьма сложном узбекистанском социуме. Такая политика, способствовавшая созданию институтов и решению важных задач безопасности, все же требовала корректив. Задачи развития предполагали выход из изоляции и налаживание отношений с соседями, большую открытость, модернизацию страны, развитие экономики и реформы в социальной сфере. Новый президент Узбекистана Ш. А. Мирзиёев представил «Стратегию действий по пяти приоритетным направлениям развития Республики Узбекистан в 2017—2021 годах». Она включает приоритетные направления совершенствования системы государственного и общественного строительства; реформирование судебно-правовой системы; развитие и либерализация экономики; развитие социальной сферы; обеспечение религиозной толерантности и межнационального согласия, а также осуществление взвешенной и конструктивной внешней политики43.

Реализация стратегии началась практически сразу по разным направлениям — от переговоров с соседними государствами по решению острых вопросов делимитации и демаркации государственных границ, рационального использования водных ресурсов до отмены выездных виз и упорядочения обменного курса. Лидер Узбекистана активизировал связи с государствами региона. С Туркменистаном был заключен Договор о стратегическом партнерстве, открыты железнодорожный и автомобильный мосты, достигнута договоренность об использовании портов Туркменистана на Каспийском море для выхода на рынки стран Европы и Кавказа. С Казахстаном приняты совместная Декларация о дальнейшем углублении стратегического партнерства и укреплении добрососедства, «Дорожная карта» по всем направлениям совместной деятельности, проведен бизнес-форум. Состоялись встречи на высшем уровне в Кыргызстане, а также осенью 2017 г. встреча Ш. Мирзиёева с президентом Таджикистана Э. Рахмоном на полях саммита арабо-мусульманских стран в Эр-Рияде44. Хотя на пути нового курса возникали препятствия, в том числе связанные с накопленным недоверием в регионе, опасениями руководства небольших государств относительно возможности попасть под влияние более мощных соседей, тем не менее без активизации внутрирегиональных связей не обойтись, а поиск новой модели отношений предусматривает большую открытость, а значит, и дозированную либерализацию жесткоавторитарных подходов.

Руководство Узбекистана сделало ставку на адаптацию существующей модели развития к быстро меняющейся современной ситуации, для которой характерны новые вызовы и более высокие требования к государственному управлению. Анонсированные направления деятельности включали, в частности, административную реформу, реформы в экономической сфере и в области предпринимательства, обеспечение обратной связи с обществом.

Очень важным элементом предложенных реформ является деятельность по обеспечению независимости судебной власти. Именно она призвана отвечать на запрос общества о справедливости. Деятельность судебных органов может способствовать усилению доверия к власти, но может подрывать ее авторитет, если применение закона становится избирательным. Судя по всему, для Республики Узбекистан судебная реформа приобретает особое значение с учетом тех негативных моментов, о которых открыто сказано в Послании Олий Мажлису45.

Политическую систему Казахстана известные аналитики Досым Сатпаев, Толганай Умбеталиева, Андрей Чеботарев и другие относят к «гибридной форме, где присутствуют формальные и неработающие демократические институты при параллельном сохранении политической монополии со стороны правящей элиты... Можно сказать, что в Казахстане политическая система имеет определенные черты корпо ративизма, который в первую очередь выражается в том, что государство взаимодействует только с теми структурами, которые являются монополистами в сфере представительства тех или иных интересов»46. Тем не менее ощущается потребность сокращения разрыва между требованиями современного политического и экономического развития и способностью правящей элиты их удовлетворить.

В Казахстане модернизация осознается как важнейшее условие существования в конкурентном мире. Объявленная президентом Н. А. Назарбаевым модернизация включает в себя не только экономическую и политическую модернизацию, но и модернизацию общественного сознания, что представляется весьма необычной постановкой вопроса для главы государства.

Как говорится в его статье «Взгляд в будущее: модернизация общественного сознания», «открытость сознания означает по крайней мере три особенности сознания. Во-первых, понимание того, что творится в большом мире, что происходит вокруг твоей страны, что происходит в твоей части планеты. Во-вторых, открытость сознания — это готовность к переменам, которые несет новый технологический уклад... В-третьих, способность перенимать чужой опыт, учиться у других. Две великие азиатские державы, Япония и Китай, — классическое воплощение этих способностей. Открытость и восприимчивость к лучшим достижениям, а не заведомое отталкивание всего «не своего» — вот залог успеха и один из показателей открытого сознания»47. Суть предлагаемой Казахстаном модернизации состоит в обеспечении естественного баланса между внедрением современного знания и технологий и сохранением собственной культурной самобытности.

В выдвигаемой в Казахстане программе особый упор делается на образовании. Речь идет о серьезном финансировании и предоставлении широких возможностей приобщения к знаниям казахстанской молодежи. Это далеко не конъюнктурный вопрос, и в течение многих лет в рамках специальных программ (например, «Болашак») в Казахстане удалось создать ряд новых образовательных структур, обеспечить подготовку специалистов за рубежом. Стремление к обновлению в этой сфере отразилось в постановке задачи о переводе на казахский язык 100 лучших учебников. Однако образование, причем с учетом лучших мировых образцов, развивает аналитические способности у тех, кто его получил, и, возможно, критический настрой по отношению к окружающей действительности. Кроме того, новые специалисты должны быть востребованы на рынке труда — появление класса образованных людей при недореформированности политической и социально-экономической сферы способно привести к дестабилизации. Отказ от ряда традиционных стереотипов, в том числе в сознании, не может быть реализован в контексте политической задачи — он требует глубоких общественных изменений, которые являются одновременно предпосылками и результатом современного развития, а не указаний сверху.

В Послании Президента народу Казахстана от 10 января 2018 г. подчеркнуто: «Сегодня мир вступает в эпоху четвертой промышленной революции, эру глубоких и стремительных изменений — технологических, экономических и социальных. Новый технологический уклад кардинально меняет то, как мы работаем, реализуем свои гражданские права, воспитываем детей. Необходимость быть готовыми к глобальным изменениям и вызовам побудила нас принять стратегию развития «Казахстан-2050». Мы поставили цель войти в тридцатку самых развитых стран мира»48.

Хотя сама постановка проблемы свидетельствует о необходимости перемен, на практике, как полагали некоторые казахстанские эксперты, ситуация выглядит по-другому. «Например, популярная у власти тема четвертой индустриальной революции звучит красиво, но выглядит сюрреалистично на фоне прошлогодних бензиновых кризисов...»49. Нельзя отрицать, что декларируемые стратегические ориентиры порой кажутся оторванными от реальной действительности. Находящиеся в распоряжении государства механизмы не вполне пригодны для воплощения в жизнь установок на ускоренное экономическое развитие, открытость и конкурентность. Бюрократия, на которую возлагается основной груз модернизации, не способна быстро и гибко реагировать, выбирать наиболее рациональные решения. Для нее структурные изменения выглядят угрозой, и от нее нельзя ждать готовности к саморе-формированию.

В Таджикистане «гибридность» все больше размывается под влиянием укрепляющейся корпоративности, неопатримониализма. В мае 2017 г. в стране прошел референдум, по результатам которого в Конституцию были внесены изменения, позволяющие Эмомали Рахмону баллотироваться на пост президента неограниченное число раз. В принципе неограниченный срок для первого президента ввели до него Туркмения и Казахстан. Но в данном случае наблюдатели высказывали подозрения, что в 2020 г. президент Республики Таджикистан намерен передать пост своему сыну, которому возрастной ценз позволит баллотироваться в президенты50.

В Туркмении, где гибридности практически не существовало, принципиальных изменений не наблюдается, и нынешний режим, 104

отказавшись от наиболее одиозных проявлений авторитаризма времен Ниязова, пока не привнес кардинальных изменений в систему управления.

Вместе с тем потребности развития на Ближнем Востоке и в Центральной Азии требуют большей эффективности управления и большей политической открытости. В большинстве республиканских режимов в государствах обоих регионов власти создавали институты, выстраивали фасад многопартийности и проводили выборы, апеллировали к обществу, опираясь как на традиционные, так и на более модернизированные структуры и объединения. Их главные цели можно сформулировать как укрепление режимов, выстраивание особых возможностей для местных элит и даже для формирования нового привилегированного сословия, но их достижение уже невозможно без экономического роста и дозированных реформ, снижающих общественное недовольство. Такая гибридность рассчитана на долгий период, она обусловлена не только конъюнктурными соображениями, но и базовыми культурными характеристиками обществ, и ее результаты могут оказаться неожиданными.

Примечания

  • 1 Hoffman Frank G. Conflict in the 21-st Century: the Rise of Hybrid Wars. Arlington, Virginia: Potomac Institute for Policy Studies, 2007. P. 71.
  • 2 Colonel Bond, Margaret S. Hybrid War: A New Paradigm for Stability Operations in Failing States. U.S. Army War College, Carlisle Barracks, Carlisle, 30 March, 2007. P. 3—4.

’Трагедии Алеппо и Мосула: сходства и различия. М.: ИВРАН, 2017. С. 7.

  • 4 Шульман А. Союз меча и серпа. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.jewniverse.ru/biher/AShulman/22.htm.
  • 5 Шульман А. Военная логистика израильской армии // Военно-промышленный курьер. 2008. 13 февраля. № 6 (222).
  • 6 Fleming Brian Р. The Hybrid Threat Concept: Contemporary War, Military Planning and the Advent of Unrestricted Operational Art. Fort Leavenworth, Kansas: School of Advanced Military Studies United States Army Command and General Staff College, 2011.85 р.
  • 7 См., например, Цыганков П. А. «Гибридные войны» в хаотизирующемся мире XXI века / Под ред. П. А. Цыганкова. Серия: Библиотека факультета политологии МГУ. М.: МГУ, 2015. — 384 с.
  • 8 Фридман О. Гибридная война понятий // Вестник МГИМО. 2016. № 5 (50). С. 81.
  • 9 Гаджиев К. С. О гибридных войнах в современном мире // Власть. 2016. № 10. С. 223.

Кузнецов В. А. Ближний Восток: постмодерн ушел вчера. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://old.russiancouncil.ru/inner/?id_4=7469#top-content (дата обращения: 04.03.2016).

  • 11 Hybrid Warfare. Fighting Complex Opponents from the Ancient World to the Present / Ed. by Williamson Murray and Peter R. Mansoor. N.Y.: Cambridge University Press, 2012. P. 2.
  • 12Лоуренс Аравийский. Семь столпов мудрости / Пер. с англ. СПб.: Азбука, 2001. С. 35 (352).
  • 13Там же. С. 36.
  • 14 The Hussein—McMahon Correspondence. Letter no. 7 (January 1, 1916). [Электронный ресурс] Jewish Virtual Library. URL: http://www.jewishvirtuallibrary. org/jsource/History/hussmacl.html (дата обращения: 15.12.2014). Цит. по: Самарская Л. М. Декларация Бальфура в контексте англо-сионистской дипломатии в период Первой мировой войны. М.: ИВ РАН; Издатель Воробьев А. В.,
  • 2016. С. 22.
  • 15 Каберник В. В. Гибридная война и ее влияние на конфликты будущего. Центр военно-политических исследований. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://eurasian-defence.ru/?q=node/37425.
  • 16 Thomas G. Gideon’s Spies. The Secret History of the Mossad. N.Y.: St. Martin’s Press, 1999. P. 59-61.
  • 17 Егорин A. 3. Записки корреспондента АПН // Ближний Восток: Командировка на войну. Советские военные в Египте. М.: Институт востоковедения РАН, 2009. С. 39.
  • 18 Hoffman Frank G. Op. cit. P. 37.
  • 19 Brom Sh. Political and Military Objectives in a Limited War against a Guerilla Organization // The Second Lebanon War: Strategic Perspectives / Ed. by Shlomo Brom and Meir Elran. Tel-Aviv: 1NSS, 2007. P. 17, 18.
  • 2(1 Трагедии Алеппо и Мосула: сходства и различия. М.: ИВРАН, 2017. С. 20.
  • 21 Там же. С. 21.
  • 22 См. подробно: Павел Фельгенгауэр. Разгром // Новая газета. 2018. № 19. 21 февраля.
  • 23 Шульман Е. Царство политической имитации // Ведомости. 2014. 15 августа. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.vedomosti.ru/ opinion/articles/2014/08/15/carstvo-imitacii.
  • 24 Примаков Е. М. Ближневосточный курс России: исторические этапы // Ближний Восток, арабское пробуждение и Россия: что дальше? Сборник статей / Отв. ред. В. В. Наумкин, В. В. Попов, В. А. Кузнецов / ИВ РАН; Фак-т мировой политики и ИСАА МГУ им. М. В. Ломоносова. М.: ИВ РАН, 2012. С. 24-25.
  • 25 Ражбадинов М. 3. Анатомия египетской революции — 2011: Египет накануне и после политического кризиса в январе—феврале 2011 г. М.: Институт востоковедения РАН, 2013. С. 76.
  • 26 Подробно см.: Hamzawy Amr. Legislating Authoritarianism. Egypt’s New Era of Repression. Washington: Carnegie Endowment for International Peace, March
  • 2017. -48 p.
  • 27 См. подробно: Мартыненко Н. Процесс политической модернизации Ирана // Свободная мысль. 2014. № 5. Декабрь. С. 74.
  • 28 The Constitution of the Islamic Republic of Iran // URL: http://www. iranchamber.com/government/laws/constitution_ch08.php.
  • 29 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://dic.academic.ru/dic.nsf/ ruwiki/642084.
  • 30 Frantz Erica and Kendall-Taylor Andrea. The Evolution of Autocracy: Why Authoritarianism Is Becoming More Formidable // Survival. October—November 2017. Vol. 59. No 5. P. 62/
  • 31 Носенко T. Израиль на новом перекрестке: выборы 2015 г. // Мировая экономика и международные отношения. 2015. № 7. С. 90—101.

Карасова Т. А., Штеренсис М. Политический режим современного Израиля // Международная аналитика. М.: ИМИ МГИМО МИД России, 2016. С. 25.

  • 33 Там же. С. 26.
  • 34 Seifert Arne С. 15 Jahre Transformation in Zentralasien und die OSZE // OSZE-Jahrbuch 2007 Institut fw Friedensforschung und Sicherheitspolitik an der Universifat Hamburg/IFSH, Nomos Verlagsgesellschaft, Baden-Baden 2008, S. 181.
  • 35 Сыроежкин К. Государства региона: специфика ситуации // Годы, которые изменили Центральную Азию. М.: ЦСПИ, Институт востоковедения РАН, 2009.С. 88.
  • 36 Об устойчивости политических традиций писал, в частности, российский историк Алексей Песков: «Пройдет время. Придут новые распорядители жизнью. Но в стране, где вельможи веками пользовались государственными должностями для того, чтобы добыть себе (пока не прогнали или не казнили) как можно больше житейского благополучия; где цари заботились лишь о проложении кратчайших путей к светлому будущему державы; где народное мнение о законной власти — это вера в чудесное пришествие богоподобного самозванца, — в такой стране можно хоть на каждом заборе, хоть на дверях всех домов расклеить конституцию, закон о престолонаследии или манифест о гражданских свободах. Лучше не будет». Песков А. М. Павел 1.4-е изд. М.: Молодая гвардия, 2005. С. 114.
  • 37 Элебаева А., Омуралиев Н. Межэтнические отношения в Кыргызстане: динамика и тенденции развития // Центральная Азия и Кавказ. 1998. № 15. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.ca-c.org/journal/l5-1998/ cont_ca_15.shtml.
  • 38 Курманов 3. О проблемах партогенеза в Кыргызстане // Центральная Азия и Кавказ. 2004. № 5 (35). С. 9—14.
  • 39Там же. С. 14.
  • 40Коктейль Молотова. Анатомия казахстанской молодежи. Алматы: Альянс аналитических организаций, Фонд им. Конрада Аденауэра, 2014. С. 34.
  • 41 EisenstadtS. N. Multiple Modernities// Daedalus. Winter 2000. Vol. 129. No 1. P. 2-3.
  • 42Абашин Сергей. Советский кишлак. Очерки. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 27.
  • 43 См.: Указ Президента Республики Узбекистан «О стратегии действий по дальнейшему развитию Республики Узбекистан» // Собрание законодательства Республики Узбекистан. 2017. № 6. Ст. 70, № 20. Ст. 354, № 23. Ст. 448, № 29. Ст. 683. Ст. 685, № 34. Ст. 874. (г. Ташкент, 7 февраля 2017 г., № УП-4947) и Приложение № 1 к Указу Президента Республики Узбекистан от 7 февраля 2017 года № УП-4947 Стратегия действий по пяти приоритетным направлениям развития Республики Узбекистан в 2017—2021 годах.
  • 44 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://ite-uzbekistan.uz/mca/ rus/PressCentre/news.php?ELEMENT_ID=29337. 11.08.2017.
  • 45 См.: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.review.uz/ novosti-main/item/12796-poslanie-prezidenta-uzbekistana-shavkata-mirzijoeva-olij-mazhlisu.
  • 46 «Сумеречная зона» или «ловушки» переходного периода. Алматы: Альянс аналитических организаций, Группа оценки рисков, 2016. С. 135.
  • 41 Назарбаев Н. А. Взгляд в будущее: модернизация общественного сознания. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.akorda.kz/ru/events/ akorda_news/press_conferences/statya-glavy-gosudarstva-vzglyad-v-budushchee-modemizaciya-obshchestvennogo-soznaniya (дата обращения 12.04.2017).
  • 48 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.akorda.kz/ru/ addresses/addresses_of_president/poslanie-prezidenta-respubliki-kazahstan-n-nazarbaeva-narodu-kazahstana-10-yanvarya-2018-g.
  • 49 Независимая газета. Газета СНГ. 2018. 11 января.
  • 50 В Таджикистане возрастной ценз для кандидатов в президенты подогнали под возраст сына Рахмона. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http:// www.newsru.com/world/07feb2018/30tadj.html.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >