Современный международный терроризм (на примере ДАИШ)

Несмотря на то что терроризм имеет достаточно долгую историю, до сих пор не существует его определения, которое учитывало бы все стороны этого весьма сложного явления. Здесь много субъективного, высок уровень политизации вопроса. В конечном итоге речь идет о методе, используемом различными по своей идеологии организациями (правыми, левыми, религиозно или этнически ориентированными), преследующими локальные цели либо претендующими на глобальную роль.

«Терроризм, — писал американский историк Дж. Хардман в 1930-е годы, — это термин, используемый для описания метода или теории, обосновывающей метод, посредством которого организованная группа или партия стремится достичь провозглашенных ею целей преимущественно через систематическое использование насилия. Террористические акты направляются против людей, которые как личности, агенты или представители власти мешают достижению целей такой группы. Если террор потерпит неудачу в том, чтобы вызвать широкий отклик в кругах за пределами тех, кому он напрямую адресован, это будет означать, что он бесполезен как орудие социального конфликта. Логика террористической деятельности не может быть вполне понята без адекватной оценки показательной природы террористического акта»1.

Размытость идеологий и их кризис можно считать одним из результатов глобализации, в том числе доступности и открытости информационного пространства. Кризис идеологий, когда-то бывших атрибутами структурированных обществ модерна, не означает отказа от идейных исканий, от возрождения, казалось бы, обветшалых истин. В связи с этим происходящие на Западе социальные выступления и столкновения можно рассматривать как запрос на изменения, который способствует возрождению наиболее радикальных левых и ультранационалистических правых идей. В арабском мире, где светские идеологии по-прежнему имеют своих адептов, ответ на такой запрос, трансформировавшийся в требования справедливости, чаще всего стремится дать политический ислам. Ряд его приверженцев обращаются к наиболее экстремистским, террористическим методам борьбы, которые в их глазах оправдываются целью создания идеального общества и государства и разрушением «дьявольских».

Человечество давно сталкивается с проявлениями терроризма, однако до сих пор ведется дискуссия относительно его истоков. Терроризм рассматривают в контексте столкновения бедных и богатых, как продукт зависти и ненависти, как результат социальной неудовлетворенности, как проявление противоречий постиндустриальных и традиционных обществ. В принципе аналогичные споры ведутся и вокруг проблемы религиозного экстремизма и радикализма. По мысли американского политика и политолога 3. Бжезинского, «мир пробудился к политическому осознанию неравенства. Новые коммуникации, грамотность привели к беспрецедентному росту уровня политического мышления широких масс, сделав их восприимчивыми к эмоциональному потенциалу национализма, социального радикализма и религиозного фундаментализма»2.

Иными словами, притягательность этих идеологий в осознании материальных различий. Возникает вопрос, почему такое осознание вызвало столь мощный всплеск. Очевидно, что дело не только в зависти к богатому и успешному, но и в идейном вакууме, в ощущении униженности, в особой восприимчивости к проповеди радикалов. Наконец, терроризм становится своего рода бизнесом, и об этом тоже не стоит забывать.

Существует точка зрения, что терроризм всегда сопровождал историю человечества. Действительно, она полна политическими убийствами, покушениями, охотой на монархов и республиканцев, полководцев, глав церквей и пр. И все же эти убийства вряд ли можно считать проявлениями «системного» терроризма. Известный российский историк О. В. Будницкий писал о возникновении современного терроризма, обозначая его появление второй половиной XIX в.: «Можно с уверенностью сказать, что превращение терроризма в систему было бы невозможно ранее по чисто техническим обстоятельствам. Возникновению терроризма нового типа способствовал технический прогресс — изобретение динамита, а также развитие средств массовой информа ции и способов передачи информации, в частности телеграфа. Это многократно увеличило пропагандистский эффект террористических актов»3.

Умение театрализировать собственные преступления, высокая боевая подготовка боевиков, мощное информационное воздействие особенно свойственны «Аль-Каиде» и ДАИШ, ставшими частью глобального мира и научившимися через современные технологии продвигать и обеспечивать реализацию своих идей и военно-политических задач. В данной главе рассматривается только Исламское государство — ИГ (ДАИШ)4, хотя на Ближнем Востоке и в Центральной Азии действовали разные группировки террористического характера, включая и международные. Так, в 2014 г. отмечалась активизация в Центрально-Азиатском регионе деятельности таких структур, как «Исламское движение Узбекистана, «Исламский джихад», «Исламское движение Восточного Туркестана», а также таких новых террористических организаций, как «Солдаты Халифата», движение «Салафия»5.

Многочисленность террористических группировок не означает равномерного распределения влияния, террористических атак и жертв. В конечном итоге в качестве главных драйверов, символов и организаторов террористических нападений выступают лишь несколько хорошо известных организаций. «В 2013 г. семь наиболее смертоносных группировок в мире были радикально-исламистскими: «Талибан» в Афганистане, ИГИЛ (Ирак и Сирия), «Техрик-э-Талибан» (Пакистан), «Боко Харам» (Нигерия), «Лашкар-э-Джангви» (Пакистан), «Джабхат аль-Нусра» (Сирия), «аш-Шабаб» (Сомали)... Отметим, что все эти группировки наряду с применением террористических методов являлись активными участниками военных действий (и сторонами — комбатантами — в вооруженных локально-региональных конфликтах). Кроме того, все они служат примерами трансграничного характера и регионализации радикально-исламистской повстанческо-террористической активности»6, — писала российский специалист по этим проблемам Екатерина Степанова.

ДАИШ все же выделялось в ряду основных террористических негосударственных акторов охватом территории (до военного разгрома 2017 г. в Ираке и Сирии), размахом рекрутирования, огромными финансовыми ресурсами, собственной идеологией, претензиями на построение мирового порядка за счет разрушения границ и государств, попытками создания собственного государства и наибольшим числом атак и жертв7. Его адепты и боевики, прибывшие из разных стран мира, легко переходят через границы, способны растворяться в пусты не или в зонах племен, а после военных поражений вновь возникать и мобилизовываться. Лидерам ДАИШ удалось поставить эту организацию в центр международной повестки дня, привлечь к ней особое внимание.

Идеология и практика

ДАИШ возникло для внешнего мира в 2013—2014 гг.8. В то время иракская ветвь «Аль-Каиды» стала восприниматься внешним миром как самостоятельная организация с новым названием, политическими амбициями и с широкой международной повесткой дня. Смена названия с «Исламского государства Ирака» на «Исламское государство» акцентировало внимание на готовности к реализации «амбициозного политического проекта: создания государства в Ираке (протохалифата), которое в конечном счете расширится на регион, провозгласит себя полнокровным халифатом и затем начнет покорять остальной мир»9.

Оформление движения было быстрым и неожиданным для многих наблюдателей и специалистов. «Исламское государство» в Ираке в определенной мере было побочным продуктом американского вмешательства и переформатирования Ирака — политической маргинализации суннитов за счет роспуска армии и ликвидации партии Баас (закон о дебаасизации), а также за счет проведения выборов, автоматически обеспечивших приход к власти представителей шиитского большинства. Оно оказалось неспособным поставить во главу угла национальные, а не общинно-конфессиональные интересы. В результате именно представители суннитской общины, включая профессионально подготовленных офицеров, управленцев, влились в ряды ИГ, предложившего им альтернативу жалкому прозябанию.

Вопрос о том, можно ли было предотвратить появление ДАИШ, остается открытым. Формирование и взлет этой организации в итоге были результатом действия культурно-исторических факторов, местной и региональной динамики, острого социального запроса на справедливость, радикальный ответ на который в условиях ослабления светских идеологий в арабском мире могли предложить исламисты. В то же время политические просчеты США, как полагают американские исследователи, стали факторами, позволившими ДАИШ с большей легкостью осуществить этот взлет. «Если бы политики в США сделали другой и при этом вполне допустимый выбор в наиболее важные моменты, ИГИЛ, возможно, и не появилось бы как масштабный вызов, каким оно стало в конечном итоге. Если бы США не осуществили вторжение в Ирак в 2003 г., а затем успешно не отстранились от иракской политики в 2010-м, не обеспечив пребывание хотя бы небольших сил в стране после 2011 г., или если бы они нанесли удары по военной силе ИГИЛ в критические месяцы перед падением Мосула в июне 2014 г., ИГИЛ могло бы совсем не появиться или, по крайней мере, военная угроза и посеянный им стратегический хаос могли бы быть серьезно снижены, а США и их партнеры были бы лучше подготовлены к ответу»10.

Нет оснований отрицать допущенные американскими политиками ошибки, их нежелание прислушиваться к профессионалам, знающим особенности местных обществ и способным прогнозировать развитие событий. Особенно очевидным такое пренебрежение к мнению экспертов было накануне вторжения в Ирак в 2003 г. В то же время нет оснований связывать формирование идейных движений на Ближнем Востоке исключительно с внешними факторами.

ДАИШ удивительным образом сочетало самодостаточность с масштабностью целей. Если механизм его формирования в Ираке, а затем его появление в соседних арабских государствах и за пределами региона более или менее ясны, то гораздо более сложным вопросом остаются причины притягательности выдвигаемых террористами целей, которые оказались востребованными самыми различными в культурном и этническом планах обществами и отдельными слоями и группами как на Востоке, так и на Западе. Даже некоторые немусульмане, считавшиеся вполне успешными в своем окружении, неожиданно наряду с бедными и малообразованными «искателями новой жизни» из государств Ближнего Востока и Центральной Азии обрели ценностные и жизненные ориентиры в присоединении к рядам игиловцев.

в» В основе идеологии ДАИШ лежит джихадизм, трактующий джихад в его сугубо военном понимании как вооруженную борьбу против неверных и почитающий его одной из священных обязанностей мусульманина. Более того, его неисполнение влечет за собой обвинение в неверии (такфир).

Джихадизм связан с методами реализации священных целей, и в современных политологических понятиях он скорее инструмен-тален. Однако борьба за халифат обладает особой притягательностью, отвечает чаяниям многих мусульман, воспринимающих его как идеальную форму государственного устройства.

Эта тема была актуализирована и привнесена в политическую повестку дня организацией «Братья-мусульмане», и прежде всего ее наиболее радикальными последователями. При этом «братья» отдавали себе отчет в том, что цель эта в практическом плане недостижима, требует огромных усилий и подготовки. В последние десятилетия исламские радикалы крайне редко обращаются к учению «Братьев-мусульман», полагая его не соответствующим истинной теологии, базируя свой идеологический выбор на ваххабитской традиции. Еще одним источником идеологии ДАИШ стал салафизм ваххабитского типа — теологическое суннитское движение, направленное на очищение веры, твердо придерживающееся принципа единобожия. К этому можно добавить, что в теологическом плане важнейшая роль принадлежала молодому поколению джихадистских теологов, восставших против старшего поколения богословов «Аль-Каиды». Предлагаемый идеологами ДАИШ вариант государственного устройства выглядит не более чем фантазия, утопия или антиутопия (в зависимости от угла зрения), но не исключено, что они в принципе собирались более глубоко проработать этот вопрос.

Для исламистов ислам — не подверженный сомнениям и конъюнктуре источник легитимности, альтернатива утратившим привлекательность глобальным идеологиям, которые в свое время охватили весь мир, и поиски корней их идеологии в исламе, разумеется, обоснованны. Но при этом, как представляется, не стоит отбрасывать политические цели, ради которых они готовы предложить разочарованному и утратившему ориентиры и ценности поколению нафантазированное будущее государственное устройство, справедливое и идеальное, братскую любовь и взаимовыручку.

Не только идейный кризис заставлял людей тянуться к архаичным философским системам. Не менее важным драйвером стал кризис современных государств и элит, которые оказались неспособными обеспечить обществу и его отдельным группам хотя бы минимальную справедливость. В этом плане достаточно интересны и полезны размышления о связке эффективного и справедливого государства. Рационализм модерна XX в. не дал возможности совместить оба принципа в современном государстве, которые вытесняли и последовательно исключали друг друга, «искрили», по выражению российского политолога И. Н. Тимофеева.

«Всегда существует риск того, что бюрократия выйдет из-под контроля, подмяв под себя и закон, и капитал, и гражданское общество. Но без эффективного государства справедливость невозможна по определению, ее просто некому и нечем будет гарантировать... Поэтому в случаях, когда выстраивание эффективного государства потерпело крах, вопрос о справедливости не стоял в принципе, поскольку спра ведливость пала жертвой анархии, а не сильного государства. Такое положение дел наблюдается во многих странах третьего мира и в некоторых постсоветских государствах. Всеобъемлющая коррупция, внутренние конфликты, отсутствие монополии на насилие блокируют законность, а вместе с ней и справедливость»11.

При этом справедливость является понятием как индивидуальным, так и групповым. Она примеряется к жизненным обстоятельствам того или иного человека, или той или иной группы населения, что определяет особенно острую реакцию личной обиды на действия власти. Унижение, испытываемое человеком, способно вызвать даже у самых слабых и безобидных граждан такой взрыв негодования, которой неожиданно может завершиться трагедией национального масштаба. Канистра с бензином появилась у тунисского торговца фруктами М. Буазизи как его эмоциональная реакция на глубочайшую несправедливость бытия, выраженную в таком на первый взгляд незначительном эпизоде, как грубость полицейского и конфискация его тележки с товаром.

Невозможность обретения справедливости в существующей политической системе приводит к осознанным или мало осознанным общественным поискам иной модели развития, которая может быть основана на непреходящих ценностях справедливости в исламе и связанном с ними мифологизированном историческом опыте. В результате, не являясь глобальной, концептуальная база ИГ обусловила его особое место в современном мире и особую исходящую от нее угрозу.

Если его предшественница «Аль-Каида» оставалась достаточно аморфным и скрытым образованием, то ДАИШ открыто вышло в современный мир не только как террористическая организация, но и как квазигосударственный институт, нацеленный на территориальное расширение и претендующий в качестве государства на равное место с другими основными участниками международных отношений.

Популярность ДАИШ у части мусульманской молодежи была связана и с историко-романтическими реминисценциями. Появление ячейки «Аль-Каиды» во главе с аз-Заркави в Ираке определялось не только прагматическими (наличие ресурсов и союзников) соображениями. Аз-Заркави смог представить свою организацию как продолжательницу дела исламского воителя Нур ад-Дина, который возглавил движение за освобождение аль-Аксы и Иерусалима от крестоносцев, начав свою военную кампанию из Мосула. При этом стоит заметить, что лидеры исламистских группировок действительно живут в такой псевдоисторической реальности, в своего рода средневековой картине мира. Миссию Заркави, убитого в 2006 г., продолжил аль-Багдади, который, опираясь на ценность исторических параллелей, обратился к народу 4 июля 2014 г. в мечети в Мосуле, воздвигнутой в ХТТ в. самим Нур ад-Дином12. Таким образом, претензии ДАИШ на строительство халифата трактуются его последователями как восстановление исторической справедливости и как вполне реальный проект, имеющий под собой традицию и основу.

По сравнению с обесценившимися идеологиями XX в. идеи провозвестников халифата выглядят политически и философски маргинальными и, собственно, остаются таковыми. Вопрос скорее заключается не в масштабах их реального общественного влияния, а в причинах привлекательности средневековой архаики, легко вписавшейся в современный мир. По мнению известного российского востоковеда Г. И. Мирского, исламистами (т.е. сторонниками политического ислама) «движет в первую очередь искреннее желание защитить, сохранить в неприкосновенности свою веру, мусульманские ценности... Секуляризм со всеми его производными, такими как гражданское общество, принципы представительной парламентской демократии и пр., не приемлются категорически»13.

Можно согласиться, что секуляризм действительно неприемлем для исламистов, но что касается связанных с ним принципов управления, то здесь все обстоит далеко не однозначно. Для некоторых исламских партий и групп принципы парламентаризма вовсе не были столь уж чужды, ибо открывали возможности политического представительства. Так, в Иране существует и работает парламентская система, проводятся выборы, которые не отвечают западным стандартам, но которые обеспечивают ротацию кадров и адаптивность иранского режима к меняющейся международной конъюнктуре. Именно выборы как инструмент демократии открыли двери к власти «Братьям-мусульманам» в Египте, партии «Ан-Нахда» в Тунисе, Партии справедливости и развития в Турции, движению ХАМАС в Палестине. Даже после победы они полностью не отказывались от существовавших демократических механизмов. Этого не произошло в Тунисе и Египте, хотя и по разным причинам (более устойчивая система современных политических институтов в Тунисе и военный переворот в Египте). В Турции после попытки переворота 15 июля 2016 г. жесткий удар по реальным и потенциальным оппозиционерам все же не стал сломом всей системы политических свобод.

Модель халифата по рецептам ДАИШ в принципе не имеет отношения к современным политическим механизмам, ибо является альтернативой национальным государствам: халифат трактуется прежде всего как выражение великого смысла и откровения. Тем не менее в своей практической деятельности ДАИШ, выступая в качестве управленца на захваченных территориях Ирака и Сирии, создавало институты (министерства, ведомства), широко пользовалось современными технологиями.

Является ли формирование ДАИШ исключительно исламской альтернативой, отклонением от современных трендов и поворотом к поискам религиозных основ существования в мире, для которого такие искания в целом не были характерны? Очевидно, на такой вопрос следует ответить отрицательно. Как известно, основой модернизма (modernity) признано считать секуляризм, общий смысл которого состоит в том, что он формирует собственную этику и политическую практику без отсылки к религиозным догмам. Однако если в период модерна секуляризм выступает как его естественное воплощение, как уверенность в возможности дать четкую и однозначную картину мира, то этика постмодернизма, отвергающего преклонение перед наукой, перед значимостью фактов, оставляющего больше простора для сомнений и размывающего границу между реальностью и виртуальным миром, естественным образом дрейфует в сторону усиления роли религии. В определяющей степени это относится к исламу, но не только. «Выступления ислама против модернизма были параллельны чувствам тех западников, которые были разочарованы рационально-индустриальным взглядом на мир, но все это заглушалось шумом модерна и постмодерна и игнорировалось...»14. Наблюдаемая в настоящее время во многих странах тенденция к росту религиозности, укреплению религиозных институтов может объясняться как разочарованием общества в попытках «поверить алгеброй гармонию», так и жаждой моральных авторитетов, желанием в беспокойный и непредсказуемый век нащупать надежную почву под ногами.

«Бесконечный поиск интересного не в пределах нормы, а часто именно и преимущественно за ее пределами, расширение разнообразия, начинающее разрушать устойчивость всей системы взглядов, представлений, ценностей, приводит к стремительному разрастанию сферы всего ненормативного, в том числе безобразного, которое в современном культурном контексте становится все более многоликим и в самой действительности, и в искусстве. Набор ценностей становится все более случайным и произвольным, разносистемным... Понятия о норме и даже приличиях исчезают...»15 — отмечала российский социолог В. И. Самохвалова.

Исчезновение понятия о норме и приличиях вряд ли можно отнести к традиционному обществу, которое всеми силами сопротивляется проникновению чуждых ему представлений и практик. Проблема заключается в том, что альтернативой наступлению чужой культуры может стать новая деструкция нормативности, помещенная в привычный культурный контекст и потому воспринимаемая как норма. Претендовать на веру и истину могут различные силы, в том числе очень далекие от того и от другого. ДАИШ позиционирует себя как новый глобальный проект государственного строительства, лишенный издержек, порожденных неверием и отступлением от канонов, борьба за который оправдывает любые ненормативные методы.

Вопрос о том, что привлекает к ДАИШ молодежь (не только мусульманскую) из различных общин и стран, остается предметом внимания исследователей и политиков. По мнению английского премьера Д. Кэмерона, можно назвать четыре основные причины привлекательности ИГ и его популярности. Во-первых, экстремистская доктрина вдохновляет пионерской целью завоевания мира и героизирует убийц. Люди не просто разделяют цели исламского экстремизма, но для них он становится средством существования и самовыражения. Во-вторых, адептам не обязательно изначально разделять представления о необходимости варварского насилия, чтобы принять идеологию. Сначала люди воспринимают то, что можно назвать ненасильственным экстремизмом, когда идеология сопротивления и противостояния чуждым ценностям выходит на первый план. В-третьих, используя современные технологии, экстремистские идеологи активно навязывают свою повестку дня и свой нарратив населению, а рациональные голоса не слышны. И в-четвертых, существует проблема идентичности, которая прежде всего касается мусульманских общин в немусульманских государствах, где вопросы интеграции остаются по объективным и субъективным причинам нерешенными16. В целом перечисленные факторы действительно способствуют тому, что рекрутирование происходит достаточно активно и дает результаты. Успешность ДАИШ — военные захваты и огромные финансовые возможности, перекрывающие возможности любой другой мощной террористической организации17, а также наличие собственного протогосударства, стали залогом роста числа его приверженцев.

Даже военный разгром ДАИШ в Ираке и Сирии, где оно потеряло контроль над территориями, не означал исчезновения организации. Выдвигаемые им идеи остаются востребованными в различных обществах, где запрос на справедливость высок, а перспектив на его удовлетворение практически нет. Тяга к справедливости может являться драйвером и для тех индивидуумов, которые по разным причинам воспринимают свое положение как униженное либо руководствуются более приземленным целями, присоединяясь к террористам.

Немалую роль играли и используемые технологии. ДАИШ полностью вписалось в мир постмодерна, где существование виртуальной реальности делает все более приемлемой для части общества запредельную жестокость. Красиво погибающие герои и залитые кровью враги в многочисленных триллерах и компьютерных играх не воспринимаются как жертвы, гибель которых способна вызывать сожаление и скорбь. Моральную планку снижают и различного рода регулярные и иррегулярные войны и конфликты. Соответственно, предлагаемый ДАИШ мир насилия не отталкивает его адептов, многие из которых являются выходцами из государств и регионов, где высокий уровень насилия остается привычной нормой.

Победа над врагами без всякой жалости, новые острые ощущения — вот что давало своим адептам ДАИШ, выставляя в Интернет профессионально сделанные видео страшных казней.

Жестокость, являющаяся неотъемлемой частью его образа, можно объяснить, помимо идеологических и пропагандистских соображений, еще и тем обстоятельством, что организация стала порождением гражданской войны, а в более широком плане — «незаконным отпрыском» «арабской весны». Гражданское противостояние, тем более щедро сдобренное конфессиональными и межэтническими противоречиями, порождает монстров и отличается особой страстью к глумлению и изощренным пыткам. Примеров достаточно много как в истории, так и в современности. Но и здесь ДАИШ привнесло свой подход. Для его идеологов разрыв с культурой прошедших эпох возводится в абсолют — с их точки зрения, нет и не должно быть ничего ценного помимо своеобразно интерпретируемых ценностей ислама.

Радикализация в Центральной Азии

Центральная Азия испытывает все больший нажим экстремистских группировок, действующих на Ближнем Востоке и в Афганистане. В то время как афганское направление достаточно традиционное (деятельность талибов, «Аль-Каиды» и эмигрировавших в Афганистан центральноазиатских террористических группировок фиксируется давно), «наступление» с Ближнего Востока можно считать относительно недавним феноменом. Эти идущие с разных сторон воздействия не идентичны, различны формы их выражения и группы задействованных в них акторов. Вызов из Афганистана рассматривается многими специалистами как военно-политический, реализуемый прежде всего в давлении на границы. При этом напряженность на границах может быть вызвана не только действиями афганских террористов, но и активностью местных криминальных группировок, борьбой за контроль над потоками контрабанды, политическим соперничеством.

Если сравнивать афганское и ближневосточное направления, то при всей условности такого рода оценок вызов с Ближнего Востока выглядит главным образом как идеологический, что существенно затрудняет выбор средств реагирования. Появление такого влиятельного нового игрока, как ДАИШ, с уникальными финансовыми возможностями, обширными контролируемыми территориями и проектом халифата обусловило особую притягательность исламистского призыва к джихаду.

Вопрос о том, почему Центральная Азия стала предметом пристального внимания международных исламистских группировок, очевиден: огромный регион, сравнительно недавно открытый внешнему миру, с преобладающим мусульманским населением, исповедующим ислам суннитского толка, представляет для них особенно ценный ресурс, борьба за который началась сразу после обретения независимости центральноазиатскими государствами. Она облегчалась повышением интереса населения к религии, обусловленным поиском идентичности. Ответом на него стало распространение религиозной литературы, организация хаджа, восприятие новых элементов обрядности, появление различного рода миссионеров. Общество оказалось не подготовленным к открытию дверей в широкий исламский мир. В первые годы независимости (да и в настоящее время) население весьма неразборчиво относилось к хлынувшему потоку литературы, среди которой было немало сочинений радикалов, к получению грантов на образование в мусульманских учебных заведениях Пакистана и некоторых государств арабского мира.

Нельзя не согласиться с мнением казахстанского специалиста Алмы Султангалиевой, отмечавшей, что «...в Центральной Азии за первые 20 постсоветских лет не сложилось своего направления исламской мысли, учитывающего такие социальные и культурные факторы, как наследие советской модернизации с ее светскими традициями, влияние местных обычаев, культурное многообразие. Вместо этого доминирует некритическое заимствование исламских проектов, появившихся в других частях «мира ислама» — Египте, Пакистане, Саудовской Аравии. Причем начался этот процесс среди узкого круга богословов, которых привлекала радикальность идей мусульманских фундаменталистов

(крайний консерватизм, враждебность к “неверным” и “отступникам от веры”)»18.

При распространении этого процесса на более широкие общественные страты не меньшее, а порой даже большее значение имели, как представляется, социально-культурные проблемы: имущественное расслоение, демонстрация богатства в условиях крайней бедности, отсутствие социальных лифтов, несправедливость, сопровождающаяся невозможностью защитить свои права в судебном порядке, иными словами, добиться защиты от государства. Не случайно, что, приступая к преобразованиям «сверху», президент Узбекистана Ш. М. Мирзиёев в Послании Олий Мажлису в декабре 2017 г. обратил внимание именно на эту вопиющую несправедливость: «К сожалению, до сих пор в большинстве случаев основной задачей правоохранительных и судебных органов остается осуществление репрессивных мер. В этой связи хочу особо подчеркнуть: наш народ устал от привлечения к ответственности на основе надуманных предлогов и ложных доказательств. Пусть это хорошо запомнят все работники правоохранительных органов. Прошло время вмешательства во все сферы, прикрываясь «конторой» и действуя в своих интересах, пренебрегая интересами Родины и народа. Впредь ни один человек не должен привлекаться к ответственности на основе фиктивных доказательств, клеветы и наветов»19.

Безнадежность, вызванная отсутствием перспектив, способствует закреплению в общественном сознании примитивных рецептов общественного переустройства, и особенно тех, которые облечены в традиционные культурно-религиозные понятия и воспринимаются как не подвергающиеся сомнению истины. В последние годы радикализация молодежи, не обладающей иммунитетом против радикальной проповеди, обозначилась более отчетливо. Считается, что в основе этого явления лежит комплекс системных проблем, включающих также слабую идейную привлекательность и неподготовленность к современным вызовам местного духовенства. По оценке Кадыра Маликова, ведущего киргизского специалиста в этой области, базовой причиной стало «разочарование в светских институтах власти и в традиционном духовенстве. Традиционное духовенство не может адекватно отвечать на современные политические вопросы, оно ограничено исключительно исполнением обрядов. На вопросы, связанные с политикой, джихадом, они не могут отвечать, в этих областях они некомпетентны. Вдобавок к этому всему можно упомянуть высокий уровень коррупции, в особенности в правоохранительных органах, несправедливость суда, общую слабость государства, существующие социальные проблемы... Это все накладывает определенный отпечаток. В этом отношении в Центральной Азии складываются прекрасные условия для радикализации»20.

Очевидно, что обозначенные проблемы реально влияют на настроения, но в трудный транзитивный период было бы наивно ожидать перехода государств региона к демократической модели развития и созданию более справедливого общества. Даже в странах Европы, где давно существуют и действуют демократические нормы, ДАИШ смогло найти свою аудиторию и своих симпатизантов.

При этом важно отметить следующее обстоятельство, которое уже отмечали социологи из арабских стран, изучавшие состав тех, кто отправился воевать на стороне «Исламского государства». Присоединение к ДАИШ далеко не всегда связано с желанием новых адептов заработать. Едут и представители относительно зажиточных слоев, для которых важен именно идейный выбор. Есть даже примеры среди имевших собственный средний бизнес. Они ехали в Сирию и Ирак с деньгами, чтобы отдать их на нужды радикальных группировок21.

По имеющимся оценкам, к февралю 2017 г. в рядах ДАИШ в Сирии и Ираке находилось порядка 5000 боевиков из Центральной Азии22. Некоторые из них были из числа гастарбайтеров, тысячами отправляющихся на заработки за границу, преимущественно в Россию. Эти люди особенно подвержены джихадистской пропаганде23. «На российских базарах ислам становится важным средством организации жизни, обеспечивает гигиену и мораль. Именно через ислам таджикские мужчины (речь может идти и о других этнических группах. — И. 3.) превращают унизительный опыт своей работы в позитивные ценности верующих людей. Мечети становятся центральным местом социальной, образовательной и политической активности»24. Закрытые сообщества трудовых мигрантов, не соприкасающиеся или мало соприкасающиеся с российским социумом, культурно далекие от него, становятся объектом исламистской пропаганды. Возвращение трудовых мигрантов на родину в таком контексте служит дополнительным источником радикализации общества.

В современном дискурсе, касающемся радикализации, немалое внимание уделяется возможности возвращения к родным очагам получивших боевой опыт на Ближнем Востоке исламистов. Разумеется, полностью исключать такое развитие событий невозможно, особенно в контексте мощных ударов российской и западной коалиций по боевикам в Сирии и Ираке. Однако их перехват и отслеживание все же являются скорее технической проблемой, которую могут достаточно успешно решать спецслужбы. Более опасным явлением представляется деятельность экстремистов в самих центральноазиатских государствах, наличие спящих ячеек, индоктринация населения в мечетях, подпольных кружках, нелегальных медресе. Несмотря на военный разгром на Ближнем Востоке, джихадисты остаются действенной и опасной силой25.

Многие специалисты обращают в этой связи особое внимание на Ферганскую долину, где в силу географических, экономических, социальных, демографических и культурных условий традиционно существовала и время от времени возникала опасность появления и консолидации экстремистских исламистских группировок. «Особенно беспокоит ситуация в Ферганской долине, разделенной между Киргизией, Таджикистаном и Узбекистаном. Ее территория составляет менее 5% всего региона, но плотность населения — одна из самых высоких в мире. Для сравнения: если в Средней Азии этот показатель составляет 28,8 человека на квадратный километр, в Ферганской долине — 1150 человек на квадратный километр. За последние 10 лет демографический рост здесь показал 32%... Сегодня в долине популярны учения салафизма и ваххабизма, активно работают иностранные проповедники и вербовщики»26.

Можно вспомнить, в частности, что Исламское движение Узбекистана зародилось именно в этом районе, что здесь действовали ячейки «Хизб ут-Тахрир» и «Таблиги Джамаат». Судя по всему, хотя и тахри-ровцы, и таблиги все еще существуют, это по сути пройденный этап. Им на смену могут прийти представители ДАИШ и сходных джихадистских организаций, осваивающих куда более современную тактику «дрейфующих центров» и плавающих очагов напряженности. Такие ячейки и группы имеют шансы получить поддержку отдельных представителей традиционного общества, тесно спаянного наличием как родственных связей, так и группами лояльности. Нельзя сбрасывать со счетов и роль отдельных религиозных деятелей, разделяющих экстремистскую идеологию.

В государствах Центральной Азии больше не осталось возможностей для деятельности легальных исламских партий и организаций. В 2015 г. в Таджикистане была прекращена деятельность парламентской партии ПИ ВТ (Партии исламского возрождения Таджикистана) по обвинению в поддержке вооруженного мятежа Абдухалима Назар-зода. Уход в подполье становится единственным средством существования для сторонников политического ислама, что само по себе способствует их радикализации. Оппозиционная сила ПИ ВТ уже давно не представляла для власти угрозы. И причины усиления административного давления на партию заключались не столько во внутриполитической ситуации в стране, сколько в том, как воспринимались события, происходящие на международной арене. Прежде всего это события на Ближнем Востоке, когда стало ясно, что за исламистов голосует довольно много людей. Если хождение во власть закончилось для «Братьев-мусульман» катастрофой в Египте, то в Тунисе ан-Нахда победила на муниципальных выборах в мае 2018 г. Практически везде исламские партии оказались интегрированными в политическую систему: Марокко, Алжир (с начала 2000 г.), Египет (партия ан-Нур), Иордания. Их активность способствовала исламизации всего политического дискурса. И это не удивительно — политический ислам остается действенной альтернативой в глазах многих его приверженцев.

Республики Центральной Азии существенно отличаются друг от друга как по экономическим возможностям, так и по степени традиционности общества, устойчивости и модернизированное™ политической системы, наличию функционирующих институтов. Тем не менее вызов со стороны джихадистов существует для всех государств региона.

В Таджикистане, по данным Генеральной прокуратуры, в составе ИГИЛ находилось свыше 1100 таджикских граждан27, большинство из которых — приверженцы «салафизма». Из них 400 граждан из Хатлонской области, 272 — из Согдийской области, 254 — из районов республиканского подчинения, 139 — из города Душанбе и 26 — из Горно-Бадахшанской автономной области28. 85% из них являются трудовыми мигрантами и попали в поле зрения вербовщиков ИГИЛ, находясь в Российской Федерации29.

Особую озабоченность у таджикских властей вызывает попадание под влияние идеологов экстремистских движений военнослужащих и сотрудников силовых структур. Правоохранители, будучи ответственными за борьбу с подобными явлениями, порой становятся сторонниками джихадистов, а самые одиозные переходят на службу в ряды террористических организаций наподобие ДАИШ30.

Туркменистан остается самым закрытым государством в Центральной Азии и сведений о политической и религиозной ситуации в республике немного. Тем не менее известно, что в 2014—2015 гг. под влиянием обострения ситуации на туркмено-афганской границе стали появляться сообщения о религиозной радикализации среди молодежи. Это происходит, несмотря на жесткий государственный контроль над религиозными институтами и на привычную политическую пассивность «ислама племен» в Туркменистане. Важным фактором дестабилизации может послужить обострение межплеменных отношений, свя занное с тем, что президент оказывает предпочтение своему племени ахальских теке. В результате в провинции растет недовольство среди представителей других племен. Конфликт наблюдается даже между ахальскими теке и родственными им марыйскими теке, бизнес которых подвергается в последнее время ограничениям. По мнению ряда экспертов, это создает потенциальную угрозу ливийского сценария для Туркменистана31.

В Узбекистане входящая в государство часть Ферганской долины считается очагом распространения экстремизма в Центральной Азии. В стране постоянно ведется борьба с Исламским движением Узбекистана (ИДУ), связанным с ним Исламским движением Туркестана (ИДТ) и другими радикальными группировкам. ИДУ, ослабленное вследствие внутренних расколов, пыталось нарастить свой потенциал, сотрудничая, помимо талибов, с другими исламистскими группировками, действующими как в Афганистане, так и в Пакистане32.

Большое количество узбеков воюют в рядах ИГ, но далеко не все они являются выходцами из Узбекистана. Много также граждан Киргизии узбекского происхождения, которые ощущают на себе киргизский этнонационализм.

Критически важной с точки зрения радикализации ислама является ситуация в двух регионах Казахстана. В Южном Казахстане, относившемся к оседлой зоне, влияние исламских институтов в жизни общества традиционно было сильно. При этом процессы возрождения ислама в этом регионе стали сопровождаться и появлением нетрадиционных его форм, в частности салафизма. Еще более сложная ситуация в последние годы складывается в Западном Казахстане. Интенсивное промышленное освоение нефтегазовых запасов региона привело к тому, что он стал местом концентрации социально маргинализированных групп, особенно мигрантов (прежде всего оралманов — этнических казахов, возвращающихся в Казахстан). В этой среде стали комфортно себя чувствовать радикальные исламистские группировки. В Казахстане в последние годы стали появляться отдельные экстремистские группы, деятельность которых наносит ущерб национальной безопасности. Среди них различные организации ваххабитского толка, политико-исламские организации типа «Изги амал», «Казахстан мусылман одагы» и др.33.

Киргизия традиционно считается наиболее уязвимой с точки зрения деятельности экстремистских организаций. Такое положение связано с периодически возникающей нестабильностью, обусловленной не только соперничеством южных и северных элит, но и сложным со циально-экономическим положением, наличием депрессивных районов и маргинализованных групп населения. Ситуация осложняется высоким уровнем ксенофобии в обществе, наличием этнонационали-стических группировок, выступающих против некиргизских общин. «По данным Государственной комиссии по делам религии при президенте Кыргызской Республики (КР), по состоянию на начало 2016 г. в Кыргызстане судами различной инстанции запрещена деятельность 19 экстремистских и террористических организаций, 18 из которых относят себя к числу исламистских»34.

Если джихадисты и экстремисты действительно представляют собой прямой вызов существующим порядкам и самой государственности в Центральной Азии, то политический ислам так или иначе остается частью их политического развития. Под воздействием активности «Исламского государства» и других террористических и экстремистских группировок на Ближнем Востоке и в Афганистане власть стала с еще большим подозрением относиться к исламистам. Однако правящим элитам в Центральной Азии в любом случае придется искать формулу сосуществования с политическим исламом, которая обеспечила бы его «национализацию», создав одновременно ему возможности легальной (и контролируемой) политической деятельности.

Борьба на два фронта. Соседство с Афганистаном остается для Центральной Азии серьезным вызовом безопасности. Если талибы являются уже привычной угрозой и в значительной степени сосредоточены на решении внутренних афганских вопросов, то появление в Афганистане «Исламского государства» способно изменить привычное соотношение сил. После разгрома в Сирии и Ираке потенциальные рекруты ДАИШ, а также боевики уже в 2017 г. активно присоединялись к битвам в других странах и регионах, включая Афганистан. Афганские власти полагали, что в первые шесть месяцев 2017 г. 100 боевиков, из которых не все были афганцами, проникли в страну и присоединились к ДАИШ35.

Как сообщил начальник Главного разведывательного управления Генштаба ВС России Игорь Сергун, эмиссары ДАИШ вербуют боевиков в восточных и северных провинциях Афганистана, в том числе на границе с Туркменией. «В настоящее время пополнение формирований ИГИЛ, по нашей оценке, осуществляется в основном за счет подкупа полевых командиров талибов, Исламского движения Узбекистана (ИДУ), а также других действующих на афганской территории радикальных религиозных организаций»36.

Регулярно поступающие сведения о расширении состава ДАИШ, о присяге ему на верность лидеров других экстремистских организаций, о создании «Велаята Хорасан» могут объясняться как политическими мотивами привлечения международного внимания37, так и уже упоминавшейся тактикой ДАИШ, которое поглощает отдельные группировки, племена, организации, объявляя их своей неотъемлемой частью.

Не исключено, что отдельные лидеры под влиянием обстоятельств приносят ДАИШ присягу на верность, но при этом в Афганистане ситуация все же остается более сложной. Так, с точки зрения «Талибан», представители ДАИШ в Афганистане — чужаки (а там чужаков не жалуют), имеют свои интересы, не совпадающие с интересами талибов, а поскольку для ДАИШ все исламистские организации с национальной повесткой дня враги, то и талибы для них не являются союзниками, да и потенциалы в Афганистане у них различны. По данным исследования, проведенного Би-би-си, хотя боевики ДАИШ стали более активны в Афганистане, их влияние по-прежнему не сравнимо с влиянием талибов, контролирующих до 70% территории Афганистана38. При этом отдельные подкупленные полевые командиры могут влиться в ряды «Исламского государства». Так, один из лидеров «Талибана» Хайбатулла Ахундзада в октябре 2017 г. обратился к своим сторонникам с призывом прекратить борьбу. «В уезде Муса-Кала состоялось совещание Ахундзады с членами Кветтской Шуры, руководящего совета талибов, базирующегося в пакистанском городе Кветта. Приказ был озвучен на совещании, в котором также принимали участие теневые губернаторы талибов из северных, южных и восточных провинций Афганистана». Ранее сторонники Хайбатуллы Ахундзады выступали против присутствия ИГ в Афганистане39. Сообщалось, что ИДУ также присягнуло на верность ДАИШ, но продолжает действовать в «своем регионе», не выходя за пределы Афганистана и Пакистана.

В Антитеррористическом центре СНГ к возможности одиночных атак со стороны ДАИШ относятся серьезно. Там полагают, что имеет место организация транзита боевиков в Афганистан из Центральной Азии, а также из других регионов по той же логистической схеме, которая была отработана в Сирии и Ираке40.

Вместе с тем преувеличивать потенциал ДАИШ в Афганистане нет оснований. Периодическое обострение ситуации на таджикско-афганской и туркменско-афганской границе, вероятно, связано прежде всего с действиями других террористических группировок. Как внешний игрок в Афганистане ДАИШ работало в основном на «отток кадров», пока его усилия были брошены на борьбу в Сирии и Ираке. В любом случае, сосредоточение на Центральной Азии бесперспективно и затратно, учитывая местные реалии, а вот завербовать на местах пару сотен или даже тысяч опытных боевиков — вполне посильная задача41.

На практике оба фронта, в середине которых находится Центральная Азия, все больше смыкались. Так, по имеющимся данным, в Сирии воевали и этнические группировки — уйгурская «Катибат аль-Таухид валь-Джихад» из этнических уйгуров — граждан Киргизии, состоящий в основном из узбекских граждан «Батальон имама Бухари», а также таджикско-узбекский «Сабри Джамаат»42.

Трансграничный терроризм в виде ДАИШ и ей подобных организаций является не столько продуктом региональных потрясений (результатом вторжения западной коалиции в Ирак, «арабской весны» или гражданской войны в Афганистане), сколько прежде всего продуктом такого мощного тренда, как глобализация. Именно глобализация, которая объективно ослабляет институт государства и подрывает его роль, не только открыла двери свободному рынку и обмену информацией, но и привела к ограничению дееспособности государств, в том числе в вопросах безопасности. Даже самые архаичные (по идеологии) организации нарастили международный вес, используя и адаптируя к собственным нуждам эти международные процессы. Конфликты, порождением которых они стали и которые они углубили и обострили, были на этом фоне лишь маркерами происходящих перемен.

Примечания

  • 1 Hardman J. В. S. Terrorism: A Summing Up in the 1930s//The Terrorism Reader: A Historical Anthology / Ed. by Walter Laqueur. L., 1979. P. 223, 229. Цит no: Будницкий О. В. Указ. соч. С. 9—10.
  • 2Бжезинский 3. Выбор. Мировое господство или глобальное лидерство. М.: Международные отношения, 2004. С. 64.
  • 3 Будницкий О. В. Терроризм в российском освободительном движении: идеология, этика, психология. Вторая половина XIX — начало XX в. М.: РОССПЭН, 2000. С. 12.
  • 4Далее в тексте термины ДАИШ (арабское название «Исламского государства») и ИГ употребляются как синонимы.
  • 5 Подробно о деятельности террористических организаций в Казахстане, их генезисе и составе см.: Ерлан Карин. «Солдаты Халифата»: мифы и реальность. Атматы: Издательский дом Уласть, 2014. — 173 с.
  • 6 Степанова Екатерина. Основные тенденции в области современного терроризма // Индекс безопасности. 2014. № 3 (ПО). Т. 20. С. 104-105.

7 «Три из четырех самых жестоких террористических групп — «Боко Харам», «Талибан» и «Аль-Каида» в 2016 г. причинили меньше жертв. Однако ИГИЛ было исключением из этого тренда и несет ответственность за убийства в прошлом году (2016 г. — И. 3.) 9132 человек. Если посчитать жертвы, которые относят к деятельности связанных с ней группировок, то тогда ИГИЛ уничтожило более 11 500 человек. В 2016 г. действия этой организации затронули 308 городов в 15 странах по всему миру, в четыре раза больше, чем в предыдущем году». — Global Terrorism Index 2017. URL: http:// globalterrorismindex.org/.

s Было создано в Ираке в 2006 г. как Исламское государство Ирака, затем перекочевало в Сирию, где захватило обширные территории, одновременно сохранив свои завоевания в Ираке. В 2014 г. провозгласило себя всемирным халифатом.

  • 9 Bunzel Cole. From Paper State to Caliphate: The Ideology of the Islamic State. The Brookings Project on U.S. Relations with the Islamic World // Analytical Paper. March 2015. No 19. P. 6.
  • 10 Brands Hal and Feaver Peter. Was the Rise of ISIS Inevitable? // Survival. June-July 2017. Vol. 59. No 3. P. 9.

'1 Тимофеев И. H. Дилеммы государства в современном мировом порядке // Вестник МГИМО. 2016. № 1 (46). С. 33.

  • 12 Al-‘Ubaydi Muhammad, Lahoud Nelly, Milton Daniel, Price Bryan. The Group That Calls Itself a State: Understanding the Evolution and Challenges of the Islamic State. The Combating Terrorism Center at West Point, December 2014. P. 11-12. URL: www.ctc.usma.edu.
  • 13 Мирский Г. И. Радикальный исламизм: идейно-политическая мотивация и влияние на мировое мусульманское сообщество. М.: МДК Валдай, 2015. С. 23.
  • 14 Walberg Eric. From Postmodernism to Postsecularism: Re-emerging Islamic Civilization. Atlanta: Clarity Press, 2013. Kindle ed., loc. 260.
  • 15 Самохвалова В. И. Категория нормативности и постсовременный культурный контекст // Философия и общество. 2014. Январь—март. № 1. С. 82.
  • 16 Extremism: PM speech. At Ninestiles School in Birmingham, Prime Minister David Cameron set out his plans to address extremism. 20 July 2015. URL: http:/www. gov.uk/speeches/.
  • 17 «Исламское государство», по данным на 2015 год, ежемесячно получало от торговли нефтью 40 млн долл., передает слова помощника министра финансов США по борьбе с финансированием терроризма Дэниэла Глейзера телеканал Fox News. Это позволяет организации оплачивать услуги своих боевиков — по 1000 долл, в месяц. Информацию об этом Вашингтон получил в результате операции по уничтожению одного из лидеров ИГ Абу Сайяфа, который контролировал нефтегазовую добычу на востоке Сирии и владел финансовой информацией группировки. Финансовое состояние ИГ увеличилось после захвата в июне 2014 г. Мосула, второго по величине города Ирака, расположенного в нефтяной провинции на севере страны. В результате экстремисты получили от 500 млн долл, до 1 млрд долл. — средства, находившиеся в 90

захваченных ими банках. См.: «Ведомости». [Электронный ресурс]. — Режим доступа: www.vedomosti.ru.

  • 18 Султангалиева А. К. «Возвращение ислама» в Казахстан. Алматы: Компьютерно-издательский центр ТОО «378», 2012. С. 20.
  • 19 См.: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.review.uz/ novosti-main/item/12796-poslanie-prezidenta-uzbekistana-shavkata-mirzijoeva-olij-mazhlisu.
  • 20 Кадыр Маликов об исламской угрозе в ЦА. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.islamsng.com/authors/Malikov/9334 01.07.2015.
  • 21 Кадыр Маликов. Указ. соч.
  • 22 Barrett Richard. Beyond the Caliphate: Foreign Fighters and the Threat of Returnees. The Soufan Center, The Global Strategy Network, October 2017. P. 12.
  • 23 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://golosislama.com/news. php?id=26861. 03.06.15.
  • 24 Подробно см.: Sophie Roshe. The Role of Islam in the Lives of Central Asian Migrants in Moscow // CERIA Brief. 2014. October. No 2.
  • 25 Karin Erian. Central Asia: Facing Radical Islam. Russie. Nei. Visions N 98. Ifri. February 2017. P. 1-27.
  • 26 Шарифов Баходур, Скоробогатый Петр. Своя игра в Средней Азии. 16.11.15. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://expert.ru/expert/2015/46/svoya-igra-v-srednej-azii/.
  • 27 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://news.tajinfo. org/2016/10/11 /genprokuratura-90-tadzhikskih-boevikov/.
  • 28 Кабулов Саид. Таджикские военные на службе «Исламского государства». [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.e-tadjikistan.org/analitika/tadzhikskie-voennye-na-sluzhbe-islamskogo-gosudarstva.html. 28.05.2016.
  • 29 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.e-tadjikistan.org/ bezopasnost/genprokuratura-90-tadzhikskix-boevikov-zaverbovano-v-igil-po-internetu.html.
  • 30 Кабулов Саид. Указ. соч.
  • 31 Угроза международного терроризма и религиозного экстремизма государствам-членам ОДКБ на центральноазиатском и афганском направлениях / Под ред. И. Н. Панарина, А. А. Казанцева. М.: Аналитическая ассоциация ОДКБ; Институт международных исследований МГИМО МИД России, 2017. С. 26.
  • 32Там же. С. 23.
  • 33 Подробно см.: Там же. С. 23—26.
  • 34 Там же. С. 26.
  • 35 Barrett Richard. Op. cit. P. 20.
  • 36 Подробнее см.: [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www. rosbalt.ru/exussr/2015/10/15/1451559.html.
  • 37 Например, по оценкам иранской стороны, в настоящее время представители служб безопасности Афганистана тоже предупреждают о том, что в Север ном Афганистане на границе с Центральной Азией все заметнее присутствие группировок, которые соотносят себя с ИГИЛ. Утверждается, что экстремисты, обосновавшиеся в афганской провинции Бадахшан, также присягнули на верность «Исламскому государству» и заменили свои прежние флаги на черный стяг игиловцев. Сейчас на таджикской границе располагаются до пяти тысяч, а на туркменской — порядка двух тысяч боевиков из ИГИЛ. Афганские провинции Кундуз, Баглан, Сари-Пуль, Фарьяб, Джаузджан стали местом скопления террористов родом из Таджикистана, Узбекистана, Северного Кавказа, Саудовской Аравии и Пакистана. (Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://inosmi.ru/irdiplomacy_ir/. Перевод из Iranian diplomacy 23/03/15.
  • 38 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.newsru.com/ world/31 jan2018/talib70bbc.html.
  • 39 Коммерсантъ. 2017. 8 октября.
  • 40 [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.newsru.com/ world/20feb2018/newisis.html?utm_source=tema-main.
  • 41 Ефимова Мария. Имя угрозы. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.kommersant.ru/doc/2846517.
  • 42 Karin Erian. Op. cit. P. 23—24.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >