Ион (перевод В. С. Соловьева)

(или об «Илиаде»)

В диалоге участвуют

СОКРАТ

ИОН

Сократ. Здравствуй, Ион! Откуда это ты теперь к нам прибыл? Или из дому — из Ефеса? 530

Ион. Совсем нет, Сократ, а из Епидавра, с празднеств Асклепия1.

Сократ. Не учреждают ли епидавряне и состязание рапсодов[1] в честь бога?

Ион. Конечно, как и по другим искусствам.

Сократ. Ну, что же? Состязался и ты у нас? И как состязался?

Ион. Первую награду мы получили, Сократ!

Сократ. Вот это хорошо! Смотри, чтобы и на Пана-финеях нам тоже быть победителями. В

Ион. Да так и будет, если бог захочет.

Сократ. Правду сказать, Ион, часто завидовал я вам, рапсодам, из-за вашего искусства, потому что оно требует от вас и по части телесного убранства всегда являться в самом красивом виде, а вместе с тем завидно и то,

что вам необходимо иметь постоянно дело как с другими многими и хорошими поэтами, так и особенно с Гомером, лучшим и божественнейшим из поэтов, чтобы изучать его мысль, а не только слова. Ведь нельзя же стать С рапсодом, если не смыслишь сказанного поэтом; так как рапсод должен сделаться толкователем мысли поэта для слушающих, а это невозможно хорошо делать, не зная того, что говорит поэт. Вот это все и завидно.

Ион. Правду говоришь, Сократ, это-то мне и доставляло всего больше труда в моем искусстве, и я думаю, что прекраснее всех людей говорю о Гомере, так что ни Ме-тродор Лампсакенец, ни Стезимброт Оазиец, ни Глав-кон, ни другой кто из когда-либо бывших не может ска-D зать столько и таких прекрасных мыслей о Гомере, как я.

Сократ. Хорошо говоришь, Ион; ясно ведь, что ты не будешь так зложелателен, чтобы не показать этого мне.

Ион. Да и стоит послушать, Сократ, как я разукрасил Гомера, — так, что я считаю себя достойным того, чтобы Гомериды увенчали меня золотым венцом.

Сократ. Да я еще доставлю себе досуг, чтобы послу-531 шать тебя; а теперь вот на что ответь мне: силен ли ты по части одного Гомера или также по части Гесиода и Архилоха?

Ион. Никоим образом, но только по части одного Гомера: кажется мне, что этого достаточно.

Сократ. Но есть ведь и такое, о чем Гомер и Гесиод говорят одно и то же?

Ион. И много такого, я думаю.

Сократ. Так разве об этом ты лучше растолковал бы то, что говорит Гомер, нежели то, что Гесиод?

Ион. Да одинаково хорошо, Сократ, — то, о чем они говорят — одно и то же.

Сократ. Ну, а о чем они говорят не одно и то же? На- В пример, об искусстве гадания говорит что-нибудь Гомер, а также и Гесиод?

Ион. Конечно.

Сократ. Так что же? То, что одинаково, и то, что различно, говорят об искусстве гадания эти два поэта, кто бы лучше растолковал: ты или кто-нибудь из хороших гадателей?

Ион. Кто-нибудь из гадателей.

Сократ. А если бы ты был гадатель, то, будучи способен объяснить одинаково сказанное, разве ты не умел бы растолковывать и различно сказанное?

Ион. Ясно, что умел бы.

Сократ. Так как же теперь ты по части Гомера силен, С а по части Гесиода — нет, а также и прочих поэтов. Разве Гомер говорит о других вещах, нежели о чем все прочие поэты? Разве не распространялся он большею частью о войне и о взаимных сношениях людей добрых и злых, частных лиц и должностных, и о богах, — как они обращаются между собою и с людьми, — и о небесных явлениях и о тех, что в Преисподней, и о происхождении богов и героев? Не об этом ли Гомер создал свои поэмы? D

Ион. Правду говоришь, Сократ.

Сократ. Что же? Разве не о том же самом и другие поэты?

Ион. Да, Сократ, но не одинаково с Гомером.

Сократ. Или хуже?

Ион. Да, и гораздо.

Сократ. А Гомер — лучше?

Ион. Да уж получше, ей-богу!

Сократ. Ну, Ион, милый ты человек, а когда по части счисления многие рассуждают, и один скажет всех лучше, ведь распознает кто-нибудь хорошо говорящего?

Ион. Полагаю.

Сократ. Тот ли самый, кто узнает и дурно говорящих, Е или другой?

Ион. Тот самый, конечно.

Сократ. А не есть ли это тот, кто владеет арифметическим искусством?

Ион. Да.

Сократ. Что же? Когда при разговоре многих о полезных для здоровья кушаньях, какие они, один кто-нибудь скажет всех л)лше, два ли разных знатока будут распознавать, кто сказал лучше и кто — хуже, или один и тот же?

Ион. Ну ясно, что тот же самый.

Сократ. Кто же он? Какое ему имя?

Ион. Врач.

Сократ. Так не скажем ли мы вообще, что тот же самый всегда будет знать относительно многих, говорящих об одних и тех же вещах, кто из них хорошо гово-532 рит и кто дурно; или если не узнает дурно говорящего, ясно, что не узнает и хорошо говорящего — об одном и том же?

Ион. Так.

Сократ. Значит, тот же самый бывает силен по части обоих?

Ион. Да.

Сократ. Ну а ты разве не заявляешь, что и Гомер и другие поэты, между ними и Гесиод и Архилох, говорят о том же самом, только не одинаково, но один хорошо, а другие — хуже?

Ион. И правду говорю.

Сократ. Так если ты хорошо говорящего знаешь, то знал бы и хуже говорящих, именно, что они хуже говорят?

Ион. Казалось бы.

Сократ. Значит, о любезнейший, мы не погрешим, признавая Иона одинаково сильным по части Гомера и по части прочих поэтов, так как он сам соглашается, что один и тот же судья подобает для всех говорящих об одних и тех же вещах, поэты же почти все сочиняют об одном и том же?

Ион. Что же тут за причина, Сократ, что когда кто-нибудь разговаривает о другом поэте, я и внимания не обращаю и не могу ничего дельного прибавить, но попросту дремлю, а как только кто-нибудь упомянет о Гоме- С ре, так сейчас пробуждаюсь и внимательно слушаю и легко нахожу что сказать?

Сократ. Нетрудно это объяснить, дружище, но всякому ясно, что ты неспособен говорить о Гомере посредством искусства и знания; потому что, если бы ты имел эту способность через искусство, ты был бы способен говорить и обо всех других поэтах; поэтическое искусство ведь есть нечто целое. Или нет?

Ион. Целое.

Сократ. И ведь если взять и другое какое-нибудь искусство как целое, не выйдет ли один и тот же способ D рассмотрения относительно всех искусств? Желаешь ты от меня услышать, Ион, как я это разумею?

Ион. Да ей-богу, Сократ, и очень желаю: рад послушать вас, мудрецов.

Сократ. Хотел бы я, чтоб ты говорил правду, Ион; но мудрецы-то вы, рапсоды и лицедеи, и те, чьи поэмы вы поете, а я ничего другого не говорю, кроме истины, как оно подобает человеку непосвященному. Вот и насчет того, о чем я тебя теперь спрашивал, гляди, как не важно и простовато и всякому доступно то, что я ска- Е зал, именно что если взять целое искусство, то одно и то же будет рассмотрение. Ну возьмем в порядке; ведь живопись есть некоторое искусство, — в целом?

Ион. Да.

Сократ. А ведь есть много живописцев, и бывают они хорошие и дурные?

Ион. Конечно.

Сократ. Ну а видал ты хоть кого-нибудь, кто был бы по части Полигнота, сына Аглаофонтова, силен показать, что он хорошо пишет и что нет, а относительно 533 других живописцев этого не мог бы? И когда кто-нибудь показывает произведения других живописцев, он дремлет и недоумевает и не имеет что от себя сказать; когда же о Полигноте — или о ком хочешь другом, но только об одном-единственном из живописцев — нужно ему высказать мнение, тогда он пробуждается и становится внимательным, и находит в себе много, чего сказать.

Ион. Нет, ей-богу, такого-то я не видал.

Сократ. Ну а насчет ваяния, видал ты кого-нибудь, кто В относительно Дэдала, сына Метионова, или Епейя, сына Панопова, или Феодора Самосского, или другого какого-нибудь одного ваятеля, был бы силен истолковать, что тот хорошо изваял, относительно же произведений других ваятелей недоумевал бы и впадал в дремоту, не имея что сказать?

Ион. Нет, ей-богу, — и такого не видывал.

Сократ. Но ведь, я думаю, ни в игре на флейте, ни на кифаре, ни в искусстве пения с кифарой, ни в искусстве рапсодии никогда не видал ты такого человека, который был бы силен толковать об Олимпе, или о Фа-С мире, или об Орфее, или о Фемие, ифакийском рапсоде, относительно же Иона Ефесского недоумевал бы и не мог бы от себя ничего сказать о том, что он хорошо распевает и что нет.

Ион. Не имею ничего тебе против этого сказать, Сократ; но это я в себе самом сознаю, что относительно Гомера я говорю прекраснее всех людей и с легкостью, да и все другие заявляют, что я хорошо говорю, а относительно прочих поэтов — нет. Вот и разбери, что это такое.

Сократ. И разбираю, и тебе готов объяснить, в чем тут дело, по-моему: толковать хорошо о Гомере — это D ведь у тебя не искусство, о чем я и сейчас говорил, а божественная сила, которая тебя двигает, как в том камне, что Еврипид назвал магнитом, а народ называет гера-клейским. Дело в том, что этот самый камень не только тянет железные кольца, но и влагает в кольца силу, чтобы они могли делать то же самое, что и камень — тянуть другие кольца, так что иногда висит большая цепь из тя- Е нущих друг друга железных колец, а у них у всех сила зависит от того камня. Так же и Муза — боговдохновенными-то делает (людей) сама, а через этих боговдохновенных привешивается цепь других восторженных. Ведь не посредством искусства (действуют) и все хорошие творцы былин, но, будучи боговдохиовенными и одержимыми, производят они все эти прекрасные творения, и песнотворцы хорошие точно так же, — как корибантству-ющие пляшут будучи не в своем уме, так и песнотворцы 534 не в своем уме творят эти прекрасные песни, но когда войдут в действие лада и размера, то опьяненные и одержимые, точно вакханки, которые черпают из рек мед и молоко в состоянии одержимости, — а пока в своем уме, то нет, — так и душа песнетворцев производит то, что мы от них слышим. Ведь говорят же нам поэты, что в неких В садах и рощах Муз собирают они из медоточивых источников и приносят нам те песни, как пчелы, и так же, как они, летая, и правду говорят; потому что легкое существо поэт и крылатое и священное, и творить он способен не прежде, чем станет боговдохновенным и исступленным и потеряет присутствие ума; а пока владеет умом, никакой человек не способен творить и прорицать. Так как не в силу искусства творят они и говорят многое и прекрасное о разных предметах, как вот ты о Гомере, С а в силу Божьего назначения, то каждый способен хорошо творить только то, к чему его возбуждает Муза, — один дифирамбы, иной хвалебные песни, тот плясовые, этот былины, а кто — ямбы, а в прочих родах каждый из них плох. Следовательно, не искусством они это производят, а Божьею силой, так как если бы они по искусству умели хорошо говорить в одном роде, то и во всех других; потому то Бог, отнимая у них ум, употребляет их себе в служители, как и прорицателей и гадателей бо-D жественных, чтобы мы, слушающие, знали, что не эти люди, которые не в своем уме, говорят такие важные вещи, а что говорящий есть сам Бог, через них же он гласит к нам. Величайшее же тому свидетельство — Тин-них Халкидец, который никогда не произвел никакого другого стихотворения, стоящего упоминания, кроме того пэана, что все поют, — едва ли не прекраснейшую из всех песен и прямо, как он сам говорит, находку Муз. Вот в нем-то, мне кажется, Бог всего более показал нам, Е чтобы мы не сомневались, что не человеческое имеют свойство и не от людей происходят те прекрасные творения, а божеское и от богов, поэты же не что иное, как толмачи богов, одержимые тем, в чьей власти кто нахо-535 дится. Чтобы это показать, Бог нарочно пропел самую прекрасную песнь через самого плохого поэта. Или тебе не кажется, что я правду говорю, Ион?

Ион. Видит Зевс, мне кажется, что правду; потому что ты как-то захватываешь меня за душу своими слова ми, Сократ, и мне представляется, что именно Божьим назначением хорошие поэты передают нам (внушенное им) от богов.

Сократ. Ну а вы, рапсоды, не передаете ли полученное от поэтов?

Ион. И в этом правду говоришь.

Сократ. Так не становитесь ли вы толмачами толмачей?

Ион. Совершенно так.

Сократ. Ну поведай же мне и вот что, Ион, и не скрой, В о чем спрошу тебя. Когда ты хорошо скажешь былину и наиболее поразишь зрителей, — Одиссея ли ты поешь как он прыгает на порог, является женихам и высыпает стрелы перед ногами, или Ахилла, устремляющегося на Гектора, или что-нибудь жалостное об Андромахе, или о Гекубе, или о Приаме — находишься ли ты тогда в своем уме, или же становишься вне себя и тебе кажется, что душа твоя в восторженном состоянии присутствует при тех самых делах, о которых ты сказываешь, — С

в Итаке ли они, или в Трое, или где бы ни происходили былины?

Ион. Какое это ясное для меня доказательство привел ты, Сократ! Потому что не скрываясь скажу тебе: когда я передаю что-нибудь жалостное, слезами наполняются глаза мои, когда же страшное или ужасное, прямо волосы встают от страха и сердце прыгает.

Сократ. Так что же, Ион? Сказали бы мы, что в своем уме тот человек, который, стоя изукрашенный в пестром D платье и золотых венках, плакал бы между жертвенными пиршествами и празднествами, не потерявши ничего из этого, или впадал бы в страх среди более чем двадцати тысяч дружелюбных людей, когда никто не обирает и не обижает его?

Ион. Ну, — видит Зевс! — не совсем-то в своем уме, Сократ, коли уж правду сказать.

Сократ. А ведь ты знаешь, что и многих из зрителей вы делаете точно такими же исступленными?

Ион. И прекрасно знаю; потому что я каждый раз Е смотрю с помоста, как они плачут и испуганно таращат глаза и поражены сообразно рассказу. Ведь и следует мне очень обращать на них внимание; так как ежели я их заставлю плакать, то сам буду смеяться, получая деньги, а ежели заставлю смеяться, то сам, лишившись денег, заплачу.

Сократ. Так ты знаешь, что этот самый зритель есть крайнее из тех колец, о которых я говорил, что они получают силу от магнита друг через друга? А среднее коль-536 цо — ты, рапсод и лицедей, первое же — сам поэт; божество же через всех них влечет душу людей, куда хочет, прицепляя силу от одного к другому. И как у того камня, (так и здесь) висит большущая цепь хористов, учителей хора и подучителей, привешенных сбоку к тем кольцам, что прицеплены к Музе. И один из поэтов зависит от одной Музы, другой — от другой. Зависимость же эту мы называем одержимостью. И это близко к делу: потому В что (поэт) держится (Музой). А к этим первым кольцам, поэтам, к каждому привязаны опять другие вдохновляющееся им: одни Орфеем, другие Мусеем, большинство же одержимы и держимы Гомером, один из коих и ты, Ион; тобою владеет Гомер, и когда кто-нибудь поет из другого стихотворца, ты спишь и недоумеваешь, что сказать, а как только затянет кто-нибудь песнь этого поэта, сейчас пробуждается, и пляшет твоя душа, и много С чего находишь сказать; потому что не в силу искусства и не в силу знания говоришь ты о Гомере то, что говоришь, а в силу Божьей доли и одержания; как пляшущие по-корибаитски имеют острый слух лишь к песне того бога, которым они одержимы, и под эту песню легко находят и телодвижения и слова, а на другие не обращают никакого внимания, так и ты, Ион, когда про Гомера кто помянет, изобилуешь (речью), а когда про других — недоумеваешь. Причина того, о чем меня спрашиваешь, — почему относительно Гомера ты богат мыслями и словами, а относительно других нет, — и есть именно то, что D ты сильный хвалитель Гомера не чрез искусство, а чрез Божью долю.

Ион. Хотя хорошо говоришь ты, Сократ, но я бы удивился, если бы ты настолько хорошо говорил, чтобы убедить меня, что я хвалю Гомера как одержимый и безумствующий. Да и думается мне, что я не показался бы тебе таким, если бы ты послушал меня говорящего об Гомере.

Сократ. И охотно послушаю, но только не прежде, чем ты мне ответишь вот на что: из предметов, о которых говорит Гомер, про какой именно хорошо говоришь, — ведь не про все же, конечно?

Ион. Твердо знай, Сократ, что про всякий без исключения!

Сократ. Не про такие же, однако, предметы, которых ты-то не знаешь, Гомер же говорит о них?

Ион. А это какие же такие, про которые Гомер говорит, а я вдруг не знаю?

Сократ. А разве не говорит Гомер часто и много о различных искусствах? Например, об искусстве управлять 537 колесницами — если вспомню слова, скажу тебе.

Ион. Дай скажу: я-то ведь помню.

Сократ. Так скажи мне, что говорит Нестор Антилоху, своему сыну, уговаривая его быть осмотрительным при повороте на бегах в честь Патрокла.

Ион. Сам же, — говорит он, —

Сам же ты, в кузове стоя, подайся немного всем телом Влево от быстрых коней и хлестни свою правую в лошадь,

Голосом громким окликни и вожжи ослабь ей немедля. Левая в то же мгновенье пусть цепь огибает вплотную, Так, чтоб казалось тебе, будто ось колеса ее тронет, Но осторожнее будь, берегись, не задеть бы о камень.

Сократ. Довольно. Вот эти-то слова, Ион, правильно ли говорит Гомер или нет, — который же из двух лучше бы узнал; врач или возничий?

Ион. Возничий, разумеется.

Сократ. Потому ли, что он владеет этим искусством, или почему-нибудь другому?

Ион. Не иначе как от искусства.

Сократ. Так не каждому ли из искусств отдано богом в заведывание одно какое-нибудь дело? Ведь не так бывает, чтобы то, что мы знаем чрез мореплавательное искусство, мы знали бы и чрез врачебное.

Ион. Нет, разумеется.

Сократ. Ни того не бывает, чтобы познаваемое чрез врачебное искусство познавалось и через зодчество.

Ион. Нет разумеется.

D Сократ. Так ведь и относительно всех искусств: что мы познаем чрез одно искусство, того не познаем чрез другое. Но вот что сперва мне ответь: скажешь ли ты, что бывает искусство и искусство?

Ион. Да.

Сократ. Значит, как я в своем рассуждении, когда различны предметы того или этого познания, то и заведующие этими предметами искусства называю различно, так и ты?

Ион. Да.

Сократ. Потому что если есть у нас какое-нибудь познание одних и тех же предметов, то с чего же бы нам го- Е ворить, что вот одно, а вот другое, когда с обеих сторон познавалось бы одно и то же? Каким способом я знаю, например, что вот этих пальцев — пять, и ты таким же способом, как я, знаешь об этом то же самое; и если бы я тебя спросил, знаем ли мы с тобою одно и то же посредством того же самого искусства, именно арифметического, или посредством разного, ты, конечно, сказал бы, что посредством того же самого.

Ион. Да.

Сократ. Так вот — о чем я тебя раньше собирался спросить — скажи теперь: относительно ли всех искусств 538 тебе так кажется, что посредством того же самого искусства необходимо познавать то же самое, а посредством другого — не то же, но если искусство иное, то необходимо и познаются чрез него другие предметы?

Ион. Так мне кажется, Сократ.

Сократ. Значит, кто не владеет каким-нибудь искусством, тот и не будет способен хорошо знать то, что излагается или производится в этом искусстве?

Ион. Правду говоришь. В

Сократ. Ну а относительно тех стихов, что ты сказал, кто лучше узнает, хорошо ли говорит Гомер или нет — ты или возничий?

Ион. Возничий.

Сократ. Потому что ты-то рапсод, а не возничий.

Ион. Да.

Сократ. Рапсодироваиие же есть другое искусство — не то, что управление колесницами?

Ион. Да.

Сократ. А если другое, то и ведает другие предметы.

Ион. Да.

С Сократ. Ну а что же, когда Гомер говорит, как раненому Махаону Нестерова прислужница Гекамеда дала выпить укрепляющей смеси, и говорит он так:

Козьего сыру она с вином прамнийским смешала,

Медною теркой тот сыр натерев и мукою осыпав, —

вот в этом правильно ли говорит Гомер или нет, каким искусством распознать, как следует: врачебным или рапсодическим?

Ион. Врачебным.

Сократ. Ну, а когда говорит Гомер:

В бездну нырнула богиня, как груз упадает свинцовый, Если, привязанный к рогу степного быка, он стремится

Быстро ко дну и приносит погибель прожорливым рыбам —

тут как скажем: которому искусству более следует судить, что это он говорит и хорошо ли говорит, или рыболовному искусству, или рапсодическому?

Ион. Ясно, Сократ, что рыболовному.

Сократ. Смотри теперь, если бы ты был спрашиваю-Е щим и спрашивал бы меня: Так как ты вот, Сократ, для этих искусств находишь у Гомера то, что каждому из них следует разбирать, ну так найди мне и для гадателя и искусства гадания, что ему следует быть в состоянии распознавать, хорошо ли, или плохо оно сочинено, — смотри, как легко и верно я тебе отвечу. Не раз ведь и в «Одиссее» он (об этом) рассказывает, как, например, и то, что говорит женихам гадатель Феоклимен из рода Меламподидов:

Вы злополучные, горе вам, горе! невидимы стали 539 Главы мне ваши во мгле, и невидимы ваши колена;

Слышен мне стон ваш, слезами обрызганы ваши ланиты.

Вот привиденьями в бездну Эреба бегущими, полны Сени и двор, и на солнце небесное, вижу я, всходит Страшная тень, и под ней вся земля покрывается мраком.

Часто же и в «Илиаде», как, например, при сражении

у стен: и там он говорит: В

Птица явилась им слева, орел, в поднебесье парящий,

С чудищем страшным в когтях, со змеей, обагренною кровью;

Та извивалась еще и, живая, готовилась к битве, С

Ибо, назад изогнувшись, орла, что держал ее крепко, В грудь укусила близь шеи, и он, застонавши от боли, На земь швырнув ее прочь, уронил среди войска данайцев,

Сам же, пронзительно крикнув, с дыханием ветра помчался,

вот про эти и тому подобные места я скажу, что прихо- D дится прозорливицу и рассматривать и обсуждать их.

Ион. Твоя правда, Сократ.

Сократ. Ну и ты, Ион, в этом правду говоришь.

Пожалуй-ка и ты ко мне; как я тебе выбрал и из «Одиссеи»

и из «Илиады», что принадлежит гадателю и что — врачу, Е и что — рыболову, так ты мне выбери, — ты же притом

и более меня сведущ по части Гомера, — что у него принадлежит рапсоду, Ион, и рапсодическому искусству, что следует рапсоду и рассматривать и обсуждать преимущественно перед другими людьми.

Ион. Да ведь я же говорю, Сократ, что всё.

Сократ. Ну этого-то не говорил ты, Ион, что — всё. Или ты так забывчив? А ведь не подобало бы мужу, именуемому рапсодом, быть забывчивым!

540 Ион. Это что же такое я забываю?

Сократ. Разве не помнишь, как сам сказал, что рапсодическое искусство есть другое, отличное от искусства возничего?

Ион. Помню.

Сократ. И разве не согласился ты, что оно, будучи другим, другие предметы и ведает?

Ион. Да.

Сократ. Значит, по твоему же слову, не все ведает рапсодическое искусство и рапсод.

Ион. А может быть, все, кроме подобных вещей, В Сократ.

Сократ. А говоря «кроме подобных вещей», ты разумеешь именно кроме того, что принадлежит другим искусствам. Но о чем же знает твое искусство, так как оно не знает обо всем?

Ион. А о том, я думаю, что прилично говорить мужчине и что — женщине, что — рабу и что — свободному, что — подчиненному и что — начальнику.

Сократ. Так ты полагаешь, что когда на море корабль подвергается буре; то рапсод будет лучше знать, чем кормчий, что начальнику подобает говорить?

С Ион. Нет, это-то кормчий знает лучше.

Сократ. Ну а о том, что должен говорить заведующий больным, рапсод будет лучше знать, чем врач?

Ион. И не об этом.

Сократ. Ну так о том ты хочешь сказать, что подобает рабу?

Ион. Да.

Сократ. Например, что должен говорить пастух, укрощающий взбесившихся быков, это рапсод будет знать лучше, чем пастух?

Ион. Ну нет.

Сократ. А то, что женщине-пряхе следует говорить насчет приготовления шерсти? D

Ион. Нет.

Сократ. Ну так то, что прилично говорить для военачальника, увещевающего воинов?

Ион. Да. Вот это-то уж рапсод будет знать.

Сократ. Как так? Рапсодическое искусство есть то же, что военачальническое?

Ион. Да уж знал бы я, что военачальнику прилично сказать!

Сократ. Потому что ты, может быть, и владеешь искусством полководца, Ион. Ведь если бы тебе случилось быть зараз наездником и кифаристом, ты бы, конечно, распознавал бы хорошо и дурно выезженных лошадей; Е но если бы я тебя спросил: чрез которое искусство, Ион, узнаешь ты хорошо выезженных лошадей, — чрез то, которое делает тебя наездником, или чрез то, которое делает тебя кифаристом? Что бы ты мне ответил?

Ион. Да чрез то, по которому я наездник, конечно.

Сократ. Значит, если бы ты распознавал и тех, что хорошо играют на кифаре, ты бы согласился, что умеешь это в качестве кифариста, а не в качестве наездника?

Ион. Да.

Сократ. А так как ты вот знаешь воинское дело, то знаешь ли ты его как владеющий воеиачальническим искусством или как хороший рапсод?

Ион. Никакого, мне кажется, нет тут различия.

541 Сократ. Как, говоришь, никакого различия? полагаешь ты, что рапсодика и стратегика — одно искусство или два?

Ион. Одно, мне кажется.

Сократ. Значит, кто хороший рапсод, тот, оказывает-В ся, и хороший военачальник?

Ион. Совершенно так, Сократ.

Сократ. Значит и так, что кто оказался хорошим военачальником, тот и хороший рапсод?

Ион. Ну, этого я опять-таки не думаю.

Сократ. Однако ты думаешь, что кто хороший рапсод, тот и хороший военачальник?

Ион. Конечно.

Сократ. А ведь ты самый лучший рапсод у эллинов?

Ион. Еще бы, Сократ!

Сократ. Так не ты ли, Ион, и лучший полководец у эллинов?

Ион. Знай, что так, Сократ. И научился я этому из творений Гомера.

Сократ. Как же это однако, скажи ради богов, Ион? Будучи и тем и другим, и лучшим полководцем у эллинов, и лучшим рапсодом, — рапсодии-то ты эллинам, странствуя, распеваешь, а войсками начальствовать не начальствуешь? Или ты думаешь, что у эллинов большая надобность в рапсоде, увенчанном золотым венком, С в полководце нет никакой надобности?

Ион. Над нашим-то городом, Сократ, и над войсками начальствуете вы, и никакого полководца нам не нужно, а у вас и у лакедемонян меня бы в полководцы не выбрали, потому что вы думаете, что и самих хватит.

Сократ. Любезнейший Ион! Разве ты не знаешь Апол-лодора Кизического?

Ион. Какого это?

Сократ. Да того, которого афиняне часто выбирали себе в полководцы, хоть и чужеземца. А Фаносфена Ан-дрийского и Гераклида Клазоменского, которых, хотя D и чужеземцев, но как показавших свое достоинство, город назначает и в полководцы и на другие начальнические места. А Иона Ефесского не выберет в полководцы и не почтит, если он окажется этого достойным? Что же? Разве вы, ефесяне, не афиняне изначала и разве Ефес уступает какому-нибудь другому городу? Но ты-то, Ион, если говоришь правду, что чрез искусство и знание ты способен восхвалять Гомера, неправедно поступаешь, так как, Е заверивши меня, что знаешь много прекрасного о Гомере, и мне обещавши показать, обманываешь меня, и не то чтобы показать, а даже вовсе не хочешь сказать, что это такое, в чем ты силен, чего я уж давно добиваюсь, но совсем точно, Протей, становишься ты всеобразным, изворачиваясь туда и сюда, пока наконец, ускользнувши от меня, не являешься вдруг военачальником, лишь бы не показать, как силен ты в мудрости по части Гомера. Значит, если ты, будучи искусным знатоком, обманываешь меня, как я теперь сказал, в своем обещании научить меня по части Гомера, то ты поступаешь несправедливо. 542 Если же ты не знаток, но, будучи одержимым по Божьему назначению, ничего не зная из Гомера, говоришь об этом поэте многое и прекрасное, как я про тебя утверждаю, то никакой неправды ты не делаешь. Так выбирай же, кем ты хочешь чтоб мы тебя считали: неправедным человеком или божественным?

Ион. Большая в этом разница, Сократ; гораздо ведь прекраснее почитаться за божественного.

Сократ. Ну так это прекраснейшее ты от нас и получи, Ион: быть божественным, но не сведущим хвалителем Гомера.

  • [1] Асклепий — бог врачевания. 2 Рапсоды — исполнители эпических поэм.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >