Популяризаторы правительственного мнения

«Влияние Университетов простирается на юношество, на грядущее России. Литература, посредством журналов, действует на настоящее, на всю современную массу читающего народа»[1], - писал С. П. Шевырев, обращаясь к правительству с предложением учредить два журнала: один в Москве, а другой в Петербурге. Развивая свою мысль, он отмечал, что журналы, «будучи издаваемы в духе истинно Русском, служили бы средоточием для всех ученых и литераторов России, а с тем вместе и предлагали бы читающей публике здравые и основательные сведения о ходе наук и словесности у нас в отечестве и в других странах Европы, в противоположность действиям частных издателей». Шевырев говорил об изданиях, учреждаемых по инициативе правительства и действующих под непосредственным его контролем. Однако, учитывая направление, предлагаемое этим журналам, можно сказать, что частично ожидания его оправдались, когда в 1841 г. в Москве вышел первый номер «Москвитянина».

В 1851 г., когда после революций 1848-1849 гг. в правительственном курсе произошла смена приоритетов и в борьбе с вредными идеями делался акцент, прежде всего, на проведение жестких ограничительных мер, барон М. А. Корф в частном письме к министру народного просвещения все же писал о «необходимости у нас такой газеты, которая имела бы главною целью распространять здравые и патриотические мысли о событиях внутренних и внешних и противоборствовать всяким вредным или ложным толкам».

Подобные высказывания были не единичными и отчетливо демонстрируют значение, предававшееся их авторами печатному слову в качестве одного из главных проводников правительственного мнения. Это, в свою очередь, обусловлено рядом причин.

В любом государстве рост городского населения, живущего в несколько иных социальных условиях, чем сельское, сопровождается постепенной деактуализацией и ломкой механизмов социальной регуляции, действующих посредством традиции или обычая. На смену им приходят новые социальные и культурные институты, продуцирующие новые системы социальной и поведенческой регуляции. Следует добавить также, что «формирование “культуры” как своеобразной секулярной идеологии, базирующейся на представлениях о естественных врожденных способностях, идеях и правах человека, и, стало быть, общих всему человечеству Разуме, нравственности, инстинктах и проч., предполагает уже полное развитие и экспансию письменности во все сферы общества»[2]. Россия, несмотря на то что долгое время оставалась государством с преимущественно сельским необразованным или малообразованным населением, также была подвержена общим тенденциям, сопровождаемым ростом значения печатного слова. Ко всему прочему, в первой половине XIX в. наблюдается стремительный рост читательской аудитории, в которую наряду с элитарными и наиболее образованными группами общества активно включаются представители провинциального дворянства, а также среднего и отчасти низшего сословий.

Наконец, первая половина XIX в. - время, когда в России медленно, но неуклонно набирает обороты процесс формирования общественного мнения. Будучи сосредоточенным, главным образом, в пределах светского общества, определяющего свою общественно-политическую позицию в различного рода кружках и салонах, процесс этот, однако, выходил за довольно ограниченные рамки салонных дискуссий во многом именно через литературную деятельность. В связи с этим опасения Николая I по поводу самостоятельного развития литературы и то внимание, какое III отделение уделяло данному вопросу, выглядят вполне обоснованными.

В данной главе речь как раз и пойдет о не менее важном, чем образовательная система, инструменте воспитания политической лояльности общества - литературе и журналистике. Действительно, журналы, выходя далеко за пределы образовательной среды, охватывая большее

интеллектуальное пространство, принимали активное участие не только в репрезентации общественного мнения, но и в его дальнейшем развитии. Они создавали собственный образ социокультурной и политической реальности и через его экспликацию получали возможность участвовать в формировании мировоззренческой позиции своего читателя.

Долгое время историю русской журналистики XIX в. традиционно рассматривали в контексте развития освободительного движения. При этом, как правило, особое внимание уделялось так называемой прогрессивной журналистике (либеральной, радикально-демократической), открыто или завуалировано стоящей в оппозиции к правительственному мнению. Тем не менее считать, что основная задача, которую решало правительство в борьбе с оппозиционным мнением, заключалась лишь в установлении жестких цензурных ограничений, было бы неверно. В предыдущих главах уже обращалось внимание на то, что во второй четверти XIX в. в России осознание властью необходимости не только контролировать развитие общественной мысли, но и принимать участие в его формировании стало важным детерминирующим фактором в стремлении к активному навязыванию собственных оценочных категорий в восприятии окружающей действительности.

Одним из первых, кто в николаевское царствование обратил внимание на ту роль, какую могла играть литература, а также журналистика как одна из ее составляющих в условиях создания положительного образа власти и воспитания политической лояльности различных слоев общества, был Ф. В. Булгарин. На фоне преодоления правительством политического кризиса, вызванного восстанием декабристов, Булгарин предложил со своей стороны, по сути, новую модель взаимоотношений между властью и обществом, подразумевающую не только контроль за формированием общественного мнения, но и возможность направлять его вектор в нужную для правительства сторону. Учитывая сферу деятельности самого Булгарина, вполне понятно, что он акцентирует внимание, прежде всего, на литературе.

В середине мая 1826 г. Булгарин подготовил и подал на имя императора обширную записку «О цензуре в России и книгопечатании вообще». С момента ее написания и начинается фактически процесс сближения Булгарина с правительством и впоследствии с III отделением. Содержание этой записки и еще одной, написанной им чуть позднее («Нечто о Царскосельском лицее и духе оного»), несколько шире их названий. Именно в них автор предлагал правительству программу построения взаимоотношений власти и общества, а также план действий в таких сферах, как образование и воспитание общества, предвосхитив в какой-то мере идею С. С. Уварова об «умственных плотинах».

Несмотря на то что записки неоднократно уже становились объектом внимания исследователей, все же есть необходимость остановиться на них чуть подробнее. Булгарин не представляет каких-то новых идеологических построений, он предлагает правительству лишь «схему, которая может наполниться любым содержанием»[3]. Не последнее место, что вполне объяснимо, в рассуждениях Булгарина занимает проблема западного влияния. Считая вопрос о его ограничении наиболее актуальным, он, тем не менее, выступал категорически против применения силовых мер: «Ныне наступил век убеждения, и чтобы заставить юношу думать, как должно, надобно действовать на него нравственно». Общественное мнение уничтожить невозможно, поэтому гораздо проще и выгоднее было бы сделать так, чтобы оно совпадало с мнением правительства. Политика по его «приручению» была достаточно простой, но в определенной степени новой для российских реалий. Разделив все более или менее образованное, умеющее читать население России на четыре категории (богатые и знатные, среднее состояние, нижнее состояние, ученые и литераторы), Булгарин предложил свой подход к каждой из них. Основным средством формирования общественной мысли должны были стать литература и журналистика.

Для управления самым многочисленным средним состоянием Фаддей Венедиктович советовал разрешить гласность, но ограниченную и находящуюся под контролем правительства: «Совершенное безмолвие порождает недоверчивость и заставляет предполагать слабость; неограниченная гласность производит своеволие; гласность же, вдохновенная самим правительством, примиряет обе стороны и для обеих полезна» .

Вполне естественно, что основным объектом споров и обсуждений должны были стать различного рода безделицы и пустяки, не имеющие отношения к вопросам государственного значения. Булгарин допускал возможность обсуждения в обществе и некоторых вопросов политического характера, но только тех, которые не способны поколебать доверие и любовь к своему монарху, а, наоборот, укрепляют их. Другими словами, это должна была быть не гласность в прямом смысле слова, но некая ее иллюзия, создаваемая властью с целью поддержания собственного авторитета в глазах общества.

По отношению к нижнему состоянию необходимо было применить силу убеждения, выдвинув какой-нибудь символ. По мнению Булгарина, «магический жезл, которым можно управлять по произволу

нижними состояниями, есть Матушка Россия». «Искусный писатель, представляя сей священный предмет в тысяче разнообразных видов,

- 9

как в калейдоскопе, легко покорит умы нижнего состояния» .

Что касается первой категории - знатных и богатых, - то на них нужно было обратить особое внимание. Именно среди представителей высшего сословия преимущественно, по мнению Булгарина, свил себе гнездо европейский либерализм. Это вполне объяснимо, если учесть, что воспитанные французскими гувернерами дворянские отпрыски вырастали, совершенно не зная России. Мысля западными категориями, взирая на существующий порядок вещей «французскими глазами», они в итоге обнаруживали в своих умах идеи «вредные для них самих и для правительства»[4].

Положение осложнялось тем, что именно они считались наиболее образованными и авторитетными в вопросах воспитания. Желание подражать им могло способствовать распространению вредных идей, присутствовавших зачастую в их мировоззрении. В связи с этим Булгарин предлагал создать их мнениям и возможному влиянию на остальные сословия интеллектуальный противовес, основой которого должны были стать лояльные правительству писатели и журналисты. Для этого необходимо предоставить последним определенную свободу действий и через литературу и журналистику воздействовать на умы читателей, давая тем самым правильное и более выгодное направление их нравственному и политическому воспитанию.

Таким образом, не цензурные запреты, а противостояние идей, строительство своеобразных идейных заслонов с помощью преподавателей и писателей должны стать главным средством предотвращения заражения общего мнения вредными понятиями. Подобное определение «умственных плотин» было во многом близко и С. С. Уварову, который считал главной задачей правительства в области просвещения не усиление репрессивных мер, а проведение, в первую очередь, политики убеждения и воспитания, основанного на вере в «истинно русские охранительные начала» .

Несомненно, что сам Уваров прекрасно осознавал ту роль, какую приобретали журналы и газеты в ходе определения ориентации общественного сознания. Выше, рассматривая политику правительства в области цензуры, уже упоминалось об отношении министра просвещения к данному вопросу. Поэтому здесь отметим лишь то, что одной из первых попыток Уварова включиться в процесс была организация издания уже не раз упомянутого Журнала Министерства народного

просвещения и схожих с ним по общему направлению «Ученых записок Московского университета». Во многом в силу чисто научного содержания круг читателей указанных журналов нельзя назвать обширным. Особой непопулярностью пользовалось главное детище Уварова -Журнал Министерства народного просвещения. Публикуемые в нем списки подписчиков ясно показывают, что в числе последних преобладали различного рода государственные учреждения, которым это порой ставилось в прямую обязанность. Число же частных лиц, покупавших журнал, было, как правило, незначительным, что не позволило реализоваться главному плану Уварова по организации этих изданий как основных проводников государственной идеологической доктрины.

В целом в 1830-1840-е гг. наблюдался рост числа официальных газет и журналов. По данным, представленным А. А. Краев-ским за 1834 г., только в одном Петербурге насчитывалось восемь газет и семь журналов такого рода[5]. Созданием «казенных научнолитературных органов», по мнению В. Г. Березиной, правительство ~ 13 старалось по возможности отвлечь сотрудников от частных издании . Было ли это наиболее приоритетной целью, сказать трудно, но вполне возможно, что Уваров и его сторонники могли руководствоваться подобными мотивами.

Вместе с тем довольно жесткую фильтрацию публикуемой информации в таких изданиях, а также во многих частных газетах, носящих практически полуофициальный характер, очень образно охарактеризовал современник: «... наши газеты созданы были, по-видимому, с исключительною целью: сообщать только о том, что все обстоит благополучно и все к лучшему в лучшем из государств. Обо всяком не благополучном событии, если его уже нельзя было скрыть, в газетах говорилось весьма глухо, коротко и неясно. Об обличении каких-нибудь общественных, даже городских и, тем более, административных недостатков нечего было и думать» .

В частных изданиях и вовсе запрещалось затрагивать какие-либо вопросы, связанные с политикой и деятельностью правительства. Единственным, наверное, исключением была газета «Северная пчела», издаваемая Ф. В. Булгариным, где публиковались политические известия, обработанные в явно проправительственном духе. Цензура, сильно ограничивающая возможности авторов в собственной рефлексии и интерпретации окружающей действительности, обусловила

в рассматриваемый период практически полное отсутствие какой-либо политики на страницах журналов и преобладание работ, посвященных вопросам истории, философии и литературной критики. Б. Н. Чичерин вспоминал, что, несмотря на то что «публика научилась читать между строками», любое серьезное обсуждение актуальных для современников политических вопросов «становилось невозможным»[6].

«Никогда, может быть, не говорили и не писали у нас так много и так основательно о народности, о русизме, о необходимости отвыкнуть от привычки к подражанию и стряхнуть с себя иго чужеземных, несвойственных нам обычаев и мнений, - как в настоящее время». Этими словами начинается статья молодого журналиста А. А. Краев-ского «Мысли о России», которую он, будучи редактором «Литературных прибавлений» к «Русскому инвалиду», опубликовал в первых двух номерах этого издания за 1837 г. Заключение, сделанное Краевским, во многом соответствовало истине, так как в общественной мысли России второй четверти XIX в. явно преобладали и наиболее остро обсуждались два главных вопроса: возможность отождествления российского государства с западноевропейским миром и их противопоставление. Внутри этого дискурса решались и вопросы дальнейшего политического, экономического и социального развития России. При этом очевидно, что идеологема «православие, самодержавие, народность», сформулированная С. С. Уваровым, не стала парадигмой в оценке проблемы Россия - Запад. В процессе поисков правильного ответа, споров по этому поводу, помимо официальной версии, сформировалось две доминирующие противоположные точки зрения, выразителями которых стали славянофилы и западники. Славянофилы, чьи взгляды были наиболее приближены к официальной точке зрения, однако также представили свою интерпретацию исторического развития России.

Тем не менее нужно признать, что многие журналисты и писатели, публикующие свои работы в «Москвитянине», «Северной пчеле», «Сыне Отечества, «Русском вестнике», «Библиотеке для чтения» и других изданиях, решали этот вопрос, опираясь, прежде всего, на основные положения государственной идеологической доктрины.

Сам Краевский, развивая в статье «Мысли о России» свой взгляд на проблему Россия - Запад, предвосхищал, по мнению Н. И. Цим-баева, некоторые положения будущих славянофилов, в целом, однако, следуя официальной идеологии. Начиная свою журналистскую карьеру, выпускник Московского университета Краевский какое-то время

сотрудничал в Журнале Министерства народного просвещения (позже в качестве помощника редактора), публикуя свои статьи, а также ведя обозрение выходивших в России периодических изданий и научных книг. Уже тогда он активно отстаивал идею о мессианской роли России. Перенимая чужой опыт, усваивая «вековые творения Европейского ума» и при этом сохраняя «драгоценные залоги народности своей», Россия, по его мнению, способна в скором времени показать свое превосходство перед Европой в развитии истинного просвещения[7].

В 1836 г. Краевский совместно с В. Ф. Одоевским попытался реализовать идею об издании нового журнала «Русский сборник». При всем разнообразии содержания журнал должен был по замыслу издателей приобрести черты полуофициального органа, способствующего распространению правительственного мнения и продвижению государственной идеологии. В особой записке, приложенной к общей программе журнала, издатели обращались непосредственно к Уварову, уговаривая его стать особым покровителем нового издания « и давать ему по временам направление, как изданию, назначаемому действовать в духе благих попечений правительства о просвещении в России <... > чуждому неблагонамеренных расчетов, а тем менее каких-либо сторонних, несогласных с духом правительства видов».

Министр просвещения, несомненно, не мог не воспользоваться случаем получить дополнительный печатный орган, действующий в благонамеренном по отношению к правительству духе и способствующий пропаганде государственной идеологии. Однако его содействие не помогло Одоевскому и Краевскому в реализации их планов. Ходатайствовать об издании новых журналов в 1836 г. было запрещено, и Николай I, не вдаваясь в подробности дела, наложил свою обычную для того периода резолюцию: «И без того много». Новый журнал, таким образом, не состоялся, а написанная специально для него программная статья была опубликована, как указывалось выше, в первых номерах за 1837 г. «Литературных прибавлений» к «Русскому инвалиду».

Статья, по словам И. И. Панаева, произвела «большое впечатление на многих литераторов, с которыми г. Краевский вступил уже в приятельские связи». Само ее содержание точно характеризует направление, в котором предполагалось издавать «Русский сборник». Отмечая, что мысль об оригинальности русского народа стала к моменту написания статьи господствующей в русском обществе, автор сам определял Россию как шестую часть света, которую нельзя в полной мере отнести

ни к Европе, ни к Азии. Говоря об отличительных признаках русского народного характера, Краевский вполне в духе официальной доктрины выделял приверженность народной вере, смирение, терпение, любовь к царскому дому и преданность ему, полное доверие к деятельности правительства. Как и Н. Г. Устрялов, он в качестве одного из главных аргументов приводил события Смутного времени, когда «беспредельная любовь к племени царскому была причиною удачной борьбы самозванцев с Годуновым и Шуйским, когда народ в усердии своем не хотел верить, чтоб угас дом Иоаннов и желал спасти последнюю его отрасль, принимая обманщика за истинного Дмитрия»[8].

Согласно с устряловской концепцией исторического развития России в новое время Краевский оценивал и реформы Петра Первого. Петровские преобразования, по его мнению, при всей их значимости не затронули ничего из «коренных оснований русской жизни». Основы русской народности, языка, нравов, общественного быта, а главное, народной религии остались неприкосновенными. Это позволило России принять от Европы лишь «общие всему человечеству умственные познания», не влияющие коренным образом на внутреннюю жизнь и общественное устройство России.

Нашлось в статье Краевского место и для критики декабристов, которые, по его мнению, «думали внести в Русскую жизнь идеи, заимствованные у Запада», а в результате «сделались предметом посмеяния, и навлекли на всю нацию от опрометчивых судей порицание в бессмысленной охоте к подражанию». «Между тем народ, - по словам Краевского, - никогда не разделял желания подражать Европе, которую и до сих пор мало знает, ибо не имеет с нею ничего общего».

Таким образом, Краевский, получивший впоследствии репутацию либерала, ставший в будущем редактором прогрессивных «Отечественных записок», где сотрудничали В. Г. Белинский, Т. Н. Грановский, С. М. Соловьев и др., в данном случае выражал свои взгляды практически в рамках государственной идеологии. Оценивать однозначно направление, проводимое каким-либо журналом, общественно-политическую позицию, занимаемую тем или иным журналистом или писателем, в контексте исследуемой проблемы очень сложно. Связано это не только с цензурными ограничениями, порой не позволяющими прямо выражать свои взгляды, но и с определенной идейной эволюцией, наблюдаемой во взглядах и деятельности многих представителей русского общества.

Особенно сложным такой подход выглядит относительно 1830-х гг., когда идейные искания мыслящей части русского общества

не выходили преимущественно за пределы философских увлечений (что было, помимо прочего, обусловлено и невозможностью открыто обсуждать социальные и политические проблемы), когда наблюдалось некоторое «поправение» русской общественной мысли под впечатлением восстания декабристов, французской революции и восстания в царстве Польском. Универсализм уваровской формулы «православие, самодержавие, народность» позволил ей некоторым образом укорениться в общественном сознании. Общественный консерватизм, смыкаясь с государственным, значительно укрепил свои позиции. Мысль о противопоставлении России Западу как особого социально-политического и духовного пространства становится главным ориентиром в идейном поиске того времени. Категория народности приобретает все большую популярность.

Характерным примером здесь могут выступать журнал «Телескоп» и его издатель Н. И. Надеждин. В 1836 г. издание журнала было запрещено из-за публикации знаменитого «Философического письма» П. Я. Чаадаева, по всем параметрам противоречившего официальной пропаганде. Но изначально журналу было задано направление в явно промонархическом духе. На страницах «Телескопа» жесткой критике подвергались июльские события 1830 г. во Франции, восстание в царстве Польском. В том же 1836 г. Надеждин опубликовал обширную статью «Европеизм и народность, в отношении к русской словесности». Говоря о народности, автор статьи понимает ее как «совокупность всех свойств, наружных и внутренних, физических и духовных, умственных и нравственных, из которых слагается физиономия русского человека, отличающая его от всех прочих людей - европейцев столько ж, как и азиатцев»[9] . Не выступая против европеизма как социокультурного феномена, Надеждин все же считал, что главным принципом дальнейшей культурной модернизации русского общества должно стать (по примеру европейских стран) сохранение собственного национального лица. Завершил свою статью издатель «Телескопа» формулой, окончательно смыкавшей его понимание народности с официальной пропагандой: «В основание нашему просвещению положены православие, самодержавие и народность. Эти три понятия можно сократить в одно, относительно литературы. Будь только наша словесность народною: она будет православна и самодержавна!»16

Определенную роль в развитии консервативных идей, близко примыкающих к доктрине Уварова, сыграл «Московский наблюдатель». Редактором его был первоначально В. П. Андросов. Журнал нельзя отнести безоговорочно к официальному лагерю, так как изначально

в его составлении принимали участие авторы с разными мировоззренческими позициями, что определило его своеобразный идеологический эклектизм. Одной из главных задач, стоявших перед журналом и объединявших его авторов, как известно, была борьба с направлением в литературе и журналистике, проводниками которого считались Ф. В. Булгарин, Н. И. Греч и О. И. Сенковский. Но при всей идейной неоднородности этого издания именно на его страницах некоторые бывшие «любомудры» все больше смыкаются с правительственной идеологией. В журнале публиковался М. П. Погодин, активное участие в его издании принимал С. П. Шевырев. В первом же номере за 1835 г. были опубликованы отрывки из повести В. Ф. Одоевского «Петербургские письма» (автор выступил под псевдонимом В. Безгласный). В них подчеркивалось значение государственной службы в России, а также, что более важно, приводилась распространенная в то время мысль о превосходстве просвещенного правительства, ведущего свой народ к прогрессу. «У нас нет врожденного, непроизвольного стремления к просвещению», - пишет автор письма своему адресату[10].

Критическим отделом в журнале ведал С. П. Шевырев. В своих рецензиях он дал развернутую характеристику русскому национальному сознанию. Рассуждая о движении национального духа в переломные для России исторические периоды, Шевырев привязывал определение народности к концепции самодержавия. Идея царя становилась базовой категорией политического мировоззрения русского народа, а самодержавная власть - фундаментом российской государственности. События начала XVII в. во многом были обусловлены тем, что «главная опора всего органического Русского состава была внезапно отнята от него рукою Провидения: не стало царского племени. Не стало его, но идея Царя, без которой не могла и не может существовать Россия, присутствовала тут, жила в народе неистребимо и неосязаемым бытием своим еще связывала рознятые и изнеможенные члены тела России».

В 1838-1839 гг. фактическим редактором «Наблюдателя» стал В. Г. Белинский. Однако именно в тот период будущий ярый противник «официальной народности», во многом благодаря своему товарищу М. А. Бакунину, находился под сильным влиянием философии Гегеля. Провозглашая гегелевский тезис: «Все, что есть, то необходимо, разумно и действительно», Белинский руководствовался в своем творчестве идеей примирения с действительностью. Сам Бакунин, опубликовавший в «Наблюдателе» две статьи, одна из которых была посвящена «Гимназическим речам» Гегеля, также в то время склонен

был к идеализации русской действительности, выступая против революций и признавая русским человеком только того, кто был предан 29 царю и отечеству .

Впоследствии Белинский сам себя критиковал за подобное заблуждение. Однако даже на первом этапе своего сотрудничества с «Отечественными записками» он еще следовал заданной установке, раскрывая свои взгляды в критических статьях и рецензиях. В 1839 г. в статье, посвященной «Бородинской годовщине» В. А. Жуковского, он вполне в духе официальной идеологии провозглашал, что «ход нашей истории обратный в отношении к европейской: в Европе точкою отправления жизни всегда была борьба и победа низших ступеней государственной жизни над высшими <...>; у нас совсем, наоборот: у нас правительство всегда шло впереди народа, всегда было звездою 30 путеводною к его высокому назначению» .

Более последовательно руководствоваться принципами, заложенными в доктрине Уварова, удавалось издателям журнала «Москвитянин». Сам Уваров принимал активное участие в подготовке этого издания, ходатайствуя за него перед императором. «Вы можете быть уверены, - писал он в сентябре 1840 г. М. П. Погодину, - в моем содействии более, нежели официальном: в моем душевном участии и в моей готовности споспешествовать изданию журнала, соответствующего положению умов и видам правительства»[11] . Первый номер этого журнала министр просвещения с наилучшими рекомендациями преподнес императору, отметив, что, сохраняя свое направление, «Москвитянин» мог бы «служить и образцом для русской журналистики» . Впоследствии он настоятельно рекомендовал выписывать этот журнал 33 гимназиям и духовным училищам .

В обществе появление нового журнала встретили благожелательно. П. А. Вяземский в июне 1841 г. писал С. П. Шевыреву: «Читаю “Москвитянин” с большим удовольствием, и вообще он здесь хорошо принят. Продолжайте, и мы будем иметь журнал».

М. А. Максимович, расхваливая в письме к Погодину первый номер журнала, все же заметил: «Знаешь только, не слишком ли ты часто напоминаешь об отчуждении от Запада: пусть оно будет постоянно в виду, но только не каждый раз на выставку». Обращаясь к Погодину

как к главному редактору журнала Максимович явно намекал на статью С. П. Шевырева «Взгляд русского на современное образование Европы», которая многими воспринималась как программная по отношению к журналу в целом. Однако наряду с этой статьей, написанной довольно эмоциональным языком, в том же номере была помещена статья самого Погодина «Петр Великий», и ее также можно в какой-то мере определить как программную. Выводы, сделанные в ней, более уравновешенные и терпимые по отношению к западноевропейской культуре. «Образование западное, - писал Погодин, - отличается точно так же от восточного: одному принадлежит исследование, другому верование; одному беспокойство, движение, другому спокойствие, пре-бываемость... Оба эти образования, отдельно взятые, односторонни, неполны, одному не достает другого. Они должны соединиться между собою, пополниться одно другим, и произвести новое полное образование западно-восточное, Европейско-Русское»[12].

Наряду с русской историей, которой в журнале уделялось значительное место, как и во многих других периодических изданиях, существовал постоянный раздел, посвященный критическому разбору современной словесности. Его вел С. П. Шевырев. Много внимания уделялось истории русской церкви, печатались проповеди известных церковных ораторов. Одной из главных тем, затрагиваемых в журнале, был и славянский вопрос.

В 1845 г. пусть условно и на довольно короткий срок, но «Москвитянин» попадает в руки славянофилов - редактором журнала временно становится один из основателей раннего славянофильства И. В. Киреевский. Проблема соотношения взглядов славянофилов и представителей так называемой теории «официальной народности» еще ждет своего исследователя. Широко известен тот факт, что, например, многие современники в своих оценках не видели большого различия между общественно-политической позицией, занимаемой издателями «Москвитянина» и славянофилами. Тем более что славянофилы, не имея своего журнала, иногда публиковали статьи в издании М. П. Погодина и С. П. Шевырева. Нет никаких сомнений, что последние по своим взглядам очень близко примыкали к государственным идеологам, зачастую не только являясь популяризаторами этой идеологии, но и способствуя своими работами ее дальнейшему развитию.

Частое отождествление ранних славянофилов со сторонниками уваровской идеологии «православия, самодержавия, народности» в то время не выглядит случайным. Уваровская доктрина, как было уже не раз замечено, актуализировала для общественной мысли того времени ряд проблем, касающихся исторического развития Российского государства, противопоставления России Западу, отношений власти и об-

щества. Славянофилы, в свою очередь, стояли гораздо ближе к официальной интерпретации исторического развития России, чем представители других идейных течений. Но находиться рядом еще не означает быть вместе и заодно.

Взгляды славянофилов в николаевское царствование действительно по многим положениям пересекались с официальной доктриной. По сути, славянофилы мыслили теми же категориями, что и идеологи николаевского царствования. Для них также были приемлемы идеи и православия, и самодержавия, и народности. Славянофилы все были монархистами, считая самодержавие наиболее приемлемой формой власти для России, также отводили большую роль православной вере в формировании русской народности. Иногда они, даже более категорично, чем теоретики «официальной народности», выступали против западноевропейской цивилизации и тех ценностей, которые она породила. В то же время при всей противоречивости и некоторой неопределенности идейной системы раннего славянофильства по многим вопросам они принципиально расходились с официальной доктриной «православия, самодержавия, народности». Сегодня уже ни у кого нет в этом сомнений. Еще в 1925 г. историк Н. В. Устрялов заметил, что «та концепция самодержавия, которую защищал кружок Хомякова, имела весьма мало общего с видами тогдашнего правительства. Лишь 37 лозунг звучал одинаково» .

При огромном количестве указаний на отличия во взглядах славянофилов и официальных идеологов самодержавия до сих пор нет работ, затрагивающих проблему в целом и по существу. Статья В. А. Кошелева «Славянофилы и официальная народность» при наличии свежих и интересных наблюдений, тем не менее, лишь ставит проблему, но не предлагает ее решение[13] . Наверное, наиболее удачным выглядит анализ этих вопросов, представленный в книге Анджея Балицкого «В кругу консервативной утопии», хотя и он не закрыл тему, рассмотрев лишь отдельные, интересующие его, аспекты.

В данном контексте хотелось бы сказать несколько слов о полемике, произошедшей в 1845 г. на страницах журнала «Москвитянин» между М. П. Погодиным и П. В. Киреевским. О месте, которое М. П. Погодин занимал в развитии общественной мысли того времени,

уже говорилось в предыдущих главах. Что касается П. В. Киреевского, то вместе с братом И. В. Киреевским он, как известно, являлся основателем раннего славянофильства. Полемика между ними развернулась вокруг статьи Погодина, опубликованной в первом номере «Москвитянина» за 1845 г. «Параллель русской истории с историей западных европейских государств относительно начала». О ее содержании также уже говорилось.

В третьем номере журнала была опубликована статья П. В. Киреевского «О древней Русской истории», представляющая собой критический разбор статьи Погодина. В этом же номере помещен и ответ Погодина Киреевскому.

При всей видимой отвлеченности состоявшейся на страницах журнала дискуссии, посвященной научному разбору исторического развития Древней Руси, она имела и другое, более важное значение. Отвечая П. Киреевскому на его критику, Погодин, по сути, отстаивал не только свои взгляды, но и общую позицию, занимаемую сторонниками официальной идеологической доктрины. П. В. Киреевский в отличие от своего брата И. В. Киреевского не отличался публицистическим талантом. Из-под его пера практически не выходили работы, отражавшие славянофильскую концепцию исторического развития России. Но тем важнее обратиться к полемике, позволяющей более четко уяснить позицию Киреевского и других славянофилов в поднимаемых в ней вопросах.

Нельзя сказать, что этот сюжет оставался за пределами исследовательского интереса. Так, в начале XX в. М. О. Гершензон в очерке, посвященном П. В. Киреевскому, уже обращался к нему. Однако автор свел все главным образом к эмоциональному восприятию проблемы, не заметив общественно-политическое и идеологическое значение дискуссии. При этом некоторые замечания исследователя все же привлекают внимание. Так, в частности, Гершензон о значении статьи П. Киреевского писал, что «в ней впервые изучение древнейшей Руси было поставлено на общеславянскую почву и впервые намечена теория патриархального быта; и то, и другое получило потом дальнейшее развитие в трудах К. Аксакова и вошло в состав славянофильской доктрины»[14]. Более внимательно к разбору этой полемики отнесся А. Балицкий, рассмотревший ее в контексте противостояния двух общественно-политических позиций. Однако и он ограничился лишь решением вопроса о природе русского государства во взглядах славянофилов и редакторов журнала «Москвитянин». Между тем эта, безусловно, важная проблема далеко не исчерпывает всех вопросов, затронутых в споре между Погодиным и Киреевским.

Киреевский в своем разборе статьи Погодина указывает, прежде всего, иа противоречия, существующие в пей и отражающие, по его мнению, непоследовательность взглядов оппонента. Рассуждая о призвании варягов в 862 г., Погодин все-таки делает главный акцент на полном подчинении восточнославянского народа новой политической силе в лице варяжских князей. Киреевский же настаивал на том, что идея о постепенном покорении и подчинении славян варягами размывает саму идею призвания и сближает его с завоеванием. Характерно, что сам Погодин этого не отрицал. По его мнению, «призвание и завоевание были в то грубое, дикое время, очень близки, сходны между собою»[15]. Мирный характер данного процесса на Руси был обеспечен как раз нравственными качествами подчиняемого народа. Именно этим объясняется, что «мы подчинились спокойно первому пришедшему». Подтверждением такой постановки вопроса у Погодина служила идея об изначальной безынициативности русского народа, его неспособности к активной общественной и политической деятельности.

Из всего этого на самом деле делались далеко идущие выводы. На основе идеи полного подчинения и безынициативности русского народа главным образом развивалась схема взаимоотношений власти и общества, которая получала двоякий смысл. Известно, что во второй четверти XIX в. отношение правительства к участию общества в политической жизни страны было однозначным. Концепция политического и социально-экономического развития России получала свое идеологическое обоснование не без участия теоретиков-консерваторов, развивающих и популяризирующих основные положения государственной доктрины. Не отрицая необходимость проведения отдельных реформ, идеологи николаевского царствования не только отстаивали неприкосновенность при этом начал российской государственности, выраженных в идеологеме «православие, самодержавие, народность», но и отводили приоритетное место действиям правительства, не считая возможным вмешательство общественного мнения в процесс выработки и реализации программы реформ.

Самодержавная власть тем самым объявлялась главной созидательной силой, способной привести страну к прогрессу. В то же время обеспеченная преданностью и доверием со стороны русского общества эта власть сама являлась гарантом спокойного и стабильного развития данного процесса. К тому же она обладала огромным творческим потенциалом и всегда была главным интеллектуальным руководителем страны, чем, в частности, объяснялось установление государственного

контроля за развитием просвещения в России. Народ, общество, таким образом, изначально получали роль ведомого.

Изображая Россию в виде «огромной машины», управляемой рукой одного человека, т. е. русского царя, Погодин в письме к наследнику престола Александру Николаевичу одновременно представлял ее как единый организм, одушевленный одинаковым чувством, являющим собой «покорность, беспредельную преданность царю, который для нее есть Бог земный»[16] . В. Г. Белинский, несмотря на весь последующий радикализм своих взглядов, в период примирения с действительностью успел дать этой концепции одну из наиболее удачных и емких характеристик: «Для нас, русских, нет событий народных, которые бы не выходили из живого источника высшей власти». Определяя народность через безусловное повиновение царской власти, он отмечал, что «в царе наша свобода, потому что от него наша новая 44 цивилизация, наше просвещение, так же как от него наша жизнь» . Буквально через несколько лет эволюционировавший в своих взглядах критик в «Обзоре русской литературы за 1846 г.» уже с сарказмом писал Погодину, провозглашавшему смирение, терпение и пассивность главными чертами народного характера: «Битва при Калке, битва Донская, нашествие Литвы, наконец, вторжение в Россию полчищ сына судьбы (Наполеона) не стоили нам ни капли крови, и мы отделались от них одними слезами, мы не дрались, а только плакали!!» Подобное неприятие погодинских выводов проявилось и у Петра Киреевского.

Далее Киреевский перечислил высказывания Погодина, которые на его взгляд противоречат предыдущим рассуждениям. Среди них, в частности, мы находим следующее:

«Рюрик, говорите Вы, был призван в Новгород добровольно и Олег был также добровольно принят в Киев»;

«С народом у нас князь имел дело лицом к лицу, как защитник и судья, в случаях впрочем очень редких', за что и получал определенную дань; вот в чем и состояло все его отношение»;

«Народ на Западе, побежденный и покоренный был обращен в рабство; а у нас остался свободным как был, потому что не был 46

покорен» и т. д.

Именно с этими наблюдениями соглашается оппонент Погодина, утверждая, что они полностью опровергают все выше им сказанное. Однако, как верно подметил сам Погодин в ответном слове, «вы нашли мысли, сходные с вашими, и объявили их справедливыми, а прочие

противоречиями, не рассмотрев внимательно, что я противоречу только вам, а не себе»^1. И в данном случае он был совершенно прав. В статье о параллелях Погодин выступал не столько как ученый, сколько как представитель активно пропагандируемой в то время официальной идеологии. Поэтому его рассуждения об образовании Древнерусского государства приобретали политическую значимость. Можно сказать, что в этих рассуждениях по-своему эксплицировалась модель отношений власти и общества, государства и народа. Идея призвания варягов являлась для идеологов николаевского царствования концептуальной основой образования на Руси государственной власти, и объективные причины и условия этого процесса во многом определяли для них дальнейшее формирование системы взаимоотношений этой власти и общества, о которых уже говорилось выше. В то же время та часть рассуждений Погодина, с которой соглашался Киреевский, должна была подчеркнуть последующее бесконфликтное сосуществование этих институтов, отличное от западноевропейских столкновений. Таким образом, казавшиеся Киреевскому противоречивыми элементы становились аргументами в пользу общей концепции закономерности особого исторического пути России, выводимой историком.

А. Валицкий заметил, что славянофилов не могло удовлетворить утверждение, будто Россия была образована путем добровольного призвания варягов. Для них, по его мнению, наиболее важно было показать самобытный славянский характер русского государства[17] . С этим можно согласиться, но только отчасти. Безусловно, идея о самобытной русской государственности присутствовала во взглядах славянофилов и играла значительную роль. Не случайно Петр Киреевский, принимая идею о призвании, все же пытается дистанцироваться от норманнской теории в традиционном ее восприятии. Критикуя Шлецера, он одновременно отвергает и теорию о славянском народе, не способном воспринять идею государственности самостоятельно, без участия извне. Искусственность создания русского государства отрицали и другие славянофилы. А. С. Хомяков в том же 1845 г. определял Россию как «произведение органического живого развития: она не построена, 49

а выросла» .

В то же время утверждение Балицкого выглядит и несколько категоричным. Нельзя согласиться с его первой частью. Для Киреевского

и его единомышленников также важен был тезис именно о добровольном призвании варягов как общественно-политическом акте, подтверждающем инициативу самого народа в создании государственной власти. Не отвергая самого факта призвания варягов, П. В. Киреевский критикует прежде всего интерпретацию этого события, а также последствия, выводимые из него Погодиным для дальнейшего развития России в теории «двух закономерностей». «Тот народ, который подчиняется спокойно первому пришедшему, - пишет Киреевский, -который принимает чуждых господ без всякого сопротивления, которого отличительный характер составляет безусловная покорность и равнодушие и который даже отрекается от своей веры по одному приказанию чуждых господ - не может внушить большой симпатии. Это был бы народ, лишенный всякой духовной силы, всякого человеческого достоинства, отверженный Богом, из его среды не могло бы никогда выдти ничего великого»[18]. Полного подчинения не произошло, так как добровольно передав политические полномочия государственной власти, народ сохранил свою нравственную, духовную свободу. Народ сохранял эту внутреннюю свободу по отношению к внешней форме своего бытия, т. е. государству, только благодаря тому, что изначально не было ни подчинения, ни покорения.

Идея народного суверенитета, о которой писал А. С. Хомяков в 1850 г., относительно событий 1613 г. (добровольное избрание на царский престол Михаила Федоровича Романова оценивалось им как акт этого суверенитета) может таким образом быть спроецирована и на более ранний период русской истории. Близко к этому примыкали и положения И. Киреевского, который в письме Погодину в 1846 г. определял внутреннюю форму существования народа как его разум, а внешнюю, т. е. государство, как народную волю. «В прежние века, - писал И. Киреевский, - не было безусловных верноподданных. Сколько князей изгонялось за нарушения условий! Одно подозрение на злодеяния Бориса восстановило против него всю Россию. Одно неуважение к обрядам и обычаям Русским уничтожило самозванца». Ранние славянофилы, таким образом, отрицали проповедуемую консерваторами идею о полном подчинении смиренного и терпеливого русского народа верховной власти. Несмотря на близость славянофилов к триаде «православие, самодержавие, народность», между ними и прямыми сторонниками триады существовали серьезные расхождения, касающиеся, в первую очередь, интерпретации ее элементов.

Самодержавие в уваровской версии - это, конечно, петровский абсолютизм, тогда как у славянофилов идеал самодержавия воплощался в московских царях. Если для правительства самодержавие в триаде Уварова становилось главным элементом, а два других играли больше вспомогательную роль, используясь зачастую как инструменты для легитимации существующего политического строя, то для славянофилов именно народность была первичной по отношению к самодержавию субстанцией.

Теория о призвании варягов являлась своеобразной точкой отсчета в формировании русского государства, определяя и вектор дальнейшего его развития. По сути, Погодин в статье о параллелях развития русского и западноевропейских государств создавал определенную мифологему, по примеру мифологемы Смутного времени, занимавшей важное место в идеологической практике первой половины XIX в.

* * *

Особое место в этом журнальном ряду занимал «Маяк», издаваемый С. А. Бурачеком в первой половине 1840-х гг. Сам Бурачек являлся представителем крайне консервативного национально-религиозного направления общественной мысли. Основные принципы, на которых базировалась государственная идеология николаевского царствования, в публикациях журнала, в том числе и написанных Бурачеком, достигали своего предельного выражения.

Бурачек активно ратовал за создание новой «русской философии», основанной на православных началах, что явилось концептуальной основой его собственных работ, а также многих других авторов, публикуемых на страницах «Маяка». В данном случае идеи Бурачека нельзя назвать оригинальными, так как они являлись, по сути, прямым продолжением того направления, которому следовали представители официальной науки николаевского царствования (А. Фишер, О. Новицкий и др.). Именно поэтому положительный отзыв со стороны Бурачека заслужили работы Новицкого, утверждавшего, что одной из главнейших функций, выполняемых этой наукой, является защита веры и основанной на ней нравственности от неверия и суеверия[19]. Сам Бурачек писал о том, что «истинная философия - не только не враг благосостояния обществ и процветания Веры, напротив, служит для них единственным основанием, со стороны ясного разумного сознания и убеждения в непреложности основного порядка обществ, в божественности истин Веры, в чистоте и необходимости постановлений церкви».

При этом концепция, создаваемая им, приобретала ярко выраженный национальный характер. Одинаково жесткой критике подвергались с его стороны практически все философские системы, создаваемые на Западе. Главное обвинение - отсутствие синтеза между разумным и духовным началом, с явным преобладанием последнего. Материализм и безбожие, идущие от века Просвещения, являются основными последствиями данного положения и подчеркивают несостоятельность не только философии, но и всей западноевропейской культуры. Критикуя немецкую философию, основанную на использовании отвлеченного разума, Бурачек писал, что «немецкие мыслители за неразуме-нием истинного Бога, истинного духа <...> создали себе метафизического (т. е. отвлеченного) Бога, метафизического духа», что «у них сплошь все метафизические отвлеченные призраки... »[20]. Запад, по его мнению, «дряхлый старик», который сбился с пути «во всех науках, во всех умозрениях поголовно», в связи с чем необходимо отбросить все, что русское общество приняло от него на слово.

На фоне этой критики западной философии и культуры в целом Бурачек подчеркивал необходимость создания истинно русской философии, основанной на православной религии. В этом он видел главное спасение русского народа от пагубного иноземного влияния. Более того, само развитие русской народности указывает на правильность именно этого пути: «... мы, русские, самым благодатным промыслом Божиим введены в ограду истинной православной кафолической церкви <... > Целость и единство державы нашей крепятся благословенным самодержавием и купно с церковью зовут и ведут нас к единомыслию и единению во всем. Добрая, умная и не испорченная в нравах природа наша делают нас добрыми сосудами, способными к принятию всякой благодати». В то же время подчеркивалось и миссионерское значение истинно русской философии, основанной на национально-религиозных началах. Ее влияние, по мнению Бурачека, способно спасти западную культуру от дальнейшего растления и окончательной гибели. «Мы призваны одушевить мертвое тело “третичной” философии, писал он, оживотворить безжизненную душу “вторичной” философии».

Схожую позицию занимали и многие другие авторы «Маяка». Так, например, Н. Ильин вслед за Бурачеком призывал к объединению Божественного просвещения с человеческим: «Соединение света Откровенного и света научного составляет верх просвещения человеческого и благоденствия народов. Разделение науки от света Откровенного -верх помрачения, источник всех страданий человеческих». К выводу

о необходимости искать истину именно через религию приходил и другой автор - А. Монастырей, рассматривая в своей статье «О Канто-вом формальном начале нравственности» этические взгляды немецкого мыслителя (Маяк. 1843. Ч. 10). Важность религиозной составляющей в культурном развитии общества подчеркивалась и многочисленными публикациями в «Маяке» речей, проповедей и статей известных священников и богословов.

На противопоставлении западнических взглядов и идей, защищающих православие и народность, основаны и некоторые художественные произведения, помещаемые в «Маяке» (например, повесть П. А. Корсакова «Свет и тень»). По мнению Корсакова, при оценке того или иного сочинения необходимо обращать внимание, прежде всего, на те идеи, которые в нем заложены, соответствуют ли они вере, законам и политической жизни читателей. Показательными, в данном случае, выглядят критические статьи А. Мартынова, в частности одна из них, демонстративно озаглавленная «Застой в русской литературе». О Пушкине и Лермонтове автор писал, что «они своими ложными воззрениями на жизнь и природу человека, своими фантастическими взглядами, своими софистическими мнениями и своим пристрастием к изображению мертвой и холодной действительности, унизили высокое значение поэзии...». Причину застоя в русской литературе Мартынов видел в том, что современные писатели уклонились от «коренных стихий народности», избрав тем самым ложное направление. Развивая свою мысль в рамках общей идеологии журнала, он отмечал, что «призвание и дарование всего Русского народа, стало быть и всех его писателей, есть - быть благочестивыми, истинными христианами мыслию, делом и словом»[21].

Бурачек и его журнал представляли собой одну из крайних точек развития русского консерватизма. Радикализмом своих высказываний авторы «Маяка» вполне могли дискредитировать в общественном сознании и основные положения государственной идеологии, сторонниками которой они явно себя позиционировали.

Своеобразным антиподом Бурачека в данном контексте выступает В. Ф. Одоевский - фигура неоднозначная по многим параметрам. Общественно-политические взгляды Одоевского 1830-1840-х гг. оформлялись в контексте общего развития общественной мысли того времени и были тесно связаны с его философскими построениями. Уже в «Обществе любомудрия», участники которого стремились именно к философскому осмыслению окружающего мира, вырабатывались идеи, получившие дальнейшее развитие в рамках решения проблемы Россия-Запад. По мнению В. В. Зеньковского, именно «любомудры»

заложили в 1820-х гг. основу будущей концепции славянофильства[22]. Славянофильские тенденции наблюдаются и во взглядах Одоевского этого периода. Он одним из первых в русском обществе 1830-х гг. провозгласил приговор западноевропейской цивилизации, заявив в эпилоге к роману «Русские ночи», что «Запад гибнет!»

Позиция Одоевского не укладывалась в рамки славянофильства или западничества. Он действительно много говорил о кризисе западно-европейской цивилизации и мессианском значении России. В 1836 г., после публикации «Философического письма» П. Я. Чаадаева, Одоевский писал Шевыреву: «То, что он говорит об России, я говорю о Европе и наоборот». Он подвергал жесткой критике западный капитализм с его рационализмом, меркантилизмом и расчетливостью, но критика эта исходила во многом из эстетических и гуманистических идеалов самого Одоевского. Особое место в его взглядах всегда занимали просветительские идеи. Именно развитие просвещения в широком смысле этого слова он считал основой народного благосостояния. При этом полноценное развитие просвещения напрямую зависело от сочетания рационального научного познания мира с духовным поэтическим началом. Одоевский много внимания уделял проблеме инстинктуального (интуитивного) знания, позволяющего гораздо глубже понимать законы природы и теряемого, как он считал, человечеством по мере развития цивилизации. В данном контексте формировался и критический взгляд Одоевского на проблему развития западноевропейской цивилизации. Западная модель просвещения с рационалистическим и утилитарным подходом к познанию мира, по его мнению, все больше теряла свою нравственную основу. Отсюда кризис в науке и искусстве. Даже религиозное чувство, по мнению Одоевского, теряло на Западе свое главное значение: «Западный храм -политическая арена; его религиозное чувство - условный знак мелких партий». О кризисе (в том числе духовном) писал в 1841 г. и Шевырев в статье «Взгляд русского на современное образование Европы».

Позиции Шевырева и Одоевского внешне близки, но высказывания последнего, в данном случае, имели «более глобальную, общемировоззренческую первооснову, давая сильный импульс гуманистиче-ски-идеалистическому направлению русской мысли».

В то же время Одоевский не отрицал возможности взаимовлияния двух культур; в его взглядах отсутствует идея изоляционизма, который

он считал губительным как для России, так и для Запада. Отсюда и оценка такого важного для русской общественной мысли первой половины XIX в. элемента, как народность, которая, по его мнению, «есть одна из тех наследственных болезней, которою умирает народ, если не подновит своей крови духовным и физическим сближением с другими народами»[23]. Одоевский высоко оценивал значение реформ первой четверти XVIII в. для развития просвещения в России, которое было насажено «мудрой десницей Петра». Вслед за Погодиным он писал, что именно Петру I Россия обязана такими именами, как М. В. Ломоносов, Г. Р. Державин, В. А. Жуковский, А. С. Пушкин и др. Западу же «недостало другого Петра, который бы привил ему свежие, могучие соки славного Востока!» Мессианское назначение России, народ которой сохранил еще в своей основе нравственную чистоту, как раз заключалось в спасении европейского просвещения путем слияния западного рационализма с русской духовностью. Идея «синтеза ума и духа», который должен осуществиться с помощью России, близко примыкала к призыву Погодина создать русско-европейское образование, хотя она была построена на более серьезном историософском фундаменте. При этом Одоевский не считал, что подобный процесс способен коренным образом изменить внутренний характер народа, нарушить его самобытность. В 1840-х гг. он окончательно разошелся со славянофилами и, критикуя их позицию, в письме А. С. Хомякову писал об итогах петровских преобразований: «Мы все съели и переварили в свою плоть,... русский сохранил свою самобытность; деятельность Петра не привела нас туда, куда он думал привесть, но дал нам пищу нашей собств. деятельности, а вы, господа, хотите, чтобы мы ели наш собств. желудок».

Дистанцировавшись от славянофильства, Одоевский не примкнул и к западникам. Подчеркнутый «универсализм» своих взглядов он определял как «узкий путь, который один ведет к истине». Характеризуя идейную борьбу 1840-х гг. между центральными направлениями общественной мысли как нелепость, Одоевский усматривал их главное разногласие в том, что «одни ищут построить свою русскую жизнь на элементах какой-то допотопной Руси, еще не открытых;

другие по тем результатам, до которых она достигла в настоящую 72 минуту» .

Говоря, таким образом, о распространении консервативных тенденций в общественных взглядах указанного времени, необходимо учитывать один очень важный фактор. Русский консерватизм нельзя без оговорок определять как цельный по своему содержанию, единый комплекс идей. Мы можем при желании обнаружить много линий расхождения и точек соприкосновения между отдельными представителями общественного и правительственного консерватизма, в частности, в контексте развития и интерпретации диллемы Россия - Запад.

Авторы вступительной статьи недавно вышедшей в свет энциклопедии русского консерватизма совершенно справедливо заметили, что изначально русский консерватизм приобретал антизападнический характер, он оформлялся как своеобразная реакция на петровскую модернизацию, главным содержанием которой стала радикальная вестернизация русского общества и государства[24] . В царствование Николая I данная традиция продолжала сохраняться, правда, она приобретает несколько иное звучание, появляются свои особенности, обусловленные изменившейся после восстания декабристов и ряда европейских революций 1830-1831 гг. социально-политической и культурной обстановкой. Если в Александровскую эпоху речь шла в основном об отторжении западноевропейского влияния, разрушающего коренные устои традиционного общества (в том числе самодержавной власти и православной веры), то в 1830-1840-е гг. все четче вырисовывается образ самой западноевропейской цивилизации, разъедаемой внутренними противоречиями. Авторы того времени пытаются подчеркнуть мысль о том, что западный мир не только не может привнести в русскую культуру ничего позитивного, но и сам находится в состоянии жесточайшего кризиса, угрожающего ему окончательной гибелью. Показательной в данном случае выглядит статья С. П. Шевырева «Взгляд русского на современное образование Европы», где западноевропейская культура представлена довольно эмоционально одряхлевшей и изъеденной болезнями.

В той или иной вариации подобные мысли звучали во многих публикациях тех лет. Ширилось представление о причинах болезни западноевропейской цивилизации. В зависимости от своих пристрастий кто-то делал акцент на политической заразе, а кто-то больше рассуждал о нравственном и религиозном недуге. Часто все это переплеталось, одно становилось следствием другого. В рамках подобных рас-суждений созрела мысль о мессианском характере русской культуры,

основанной на православной традиции и русской государственности, по отношению к Западу.

Причем эту тенденцию можно распространить на довольно широкий круг общественных и государственных деятелей. В правительственном дискурсе миссионерская роль, которую предстояло выполнить России, приобретала ярко выраженные политические коннотации, что в принципе неудивительно. Здесь следует упомянуть главу III отделения графа А. X. Бенкендорфа. Не будучи теоретиком, он все же в ряде своих высказываний сумел создать своеобразную идейную систему. Он очень критично оценивал положение современной ему Европы. При сравнении политического и культурного развития европейских стран и России, Бенкендорф делал акцент на распространении в Западной Европе революционной «заразы», «нравственного недуга», поражающего молодые умы.

В письмах к великому князю Константину Павловичу, оценивая польское восстание 1830-1831 гг., Бенкендорф придавал ему общеевропейское значение, подтверждающее, что процесс распада установленного ранее политического и общественного порядка достиг границ Российской империи. В связи с этим подавление польского восстания в глазах Бенкендорфа приобретает более широкое значение, чем просто устранение внутриполитического кризиса: «Господь в своем милосердии, быть может, довел эти бесчинства до пределов России именно для того, чтоб они хоть раз понесли заслуженное наказание -этот пример, быть может, приостановит распадение общественного строя»[25]. Миссионерский характер борьбы с восставшими поляками делал, таким образом, самодержавную Россию главным средоточием политического порядка и стабильности, о чем глава III отделения писал позже. В 1834 г., характеризуя положение дел в большинстве европейских стран, Бенкендорф всюду находил элементы политической нестабильности: «Европа бушевала, и народы ее были раздираемы духом партий и политическими учениями, резко одно другому противоположными». В отличие от Западной Европы, Россия для Бенкендорфа является примером всеобщего благополучия.

Взгляды Бенкендорфа, бывшего в большее степени все-таки государственным практиком, выглядят несколько поверхностными по сравнению с идейными системами, которые представили глобально мыслящие интеллектуалы той эпохи. Как раз последние, не забывая о политических последствиях, акцент делали на культурном, нравственнорелигиозном аспекте. При всей внешней схожести основных направлений консервативной мысли того времени мы можем обнаружить также

серьезные расхождения в интерпретации самой проблемы и мессианской роли, которую Россия должна сыграть в судьбе Запада. Наиболее показательным, как видится, является здесь идейное несогласие Одоевского и Бурачека.

Позиция, занимаемая Бурачеком, была настолько радикальной и агрессивной по отношению к западу, что становилась неприемлемой для людей, подобных Одоевскому. Кн. В. Ф. Одоевский писал, что «Маяк» «делает дело самое нерусское, ибо взращивает то, что Петр I с таким трудом у нас отрезывал»[26]. По мнению Бурачека, русская система просвещения должна не столько излечить европейскую культуру от тяжелой болезни, сколько способствовать ее трансформации. Фактически они должны были поменяться ролями. Против подобной однобокости как раз выступал Одоевский и его сторонники. Для них этот процесс должен быть взаимовыгодным. При всем их критическом отношении к тому, что происходит на Западе, такие люди, как Одоевский, Шевырев, Погодин, были изначально инкорпорированы в европейское культурное пространство, поэтому для них идеальная система просвещения могла быть создана только путем синтеза, а не подавления одной культурной модели другой.

* * *

Особое место в процессе пропаганды и реализации государственной идеологии занимает ее отражение в искусстве. В стремлении поднять патриотический дух, желании обратиться к национальной культуре, правительство старалось поддерживать создание произведений, наполненных национальной гордостью, а также преданностью православной вере и престолу. Как правильно заметила Л. Н. Киселева, «чтобы стать фактом национального сознания, провозглашенная концепция нуждалась в поддержке искусства - в авторитетных художественных произведениях, которые явились бы воплощением заданного комплекса идиологем». Произведения искусства, транслируя основные положения идеологии, помещали их в создаваемые художественные образы, действуя в гораздо большей степени, чем научные и публицистические выступления, на эмоциональном и сакральном уровне их восприятия.

В последнее время исследователи все чаще обращаются к анализу той роли, которую сыграла национальная художественная культура в наполнении идеологической сферы николаевского царствования и репрезентации основных идеологем. Обращается внимание на то, какое

значение приобретал «византийский стиль» в архитектуре. Нашедший свое воплощение преимущественно в государственном строительстве, этот стиль, по мнению Е. А. Борисовой, изначально «представлял собой официальное архитектурное направление, насаждаемое “сверху”, что и давало основание считать его воплощением известной уваров-ской формулы “православия, самодержавия, народности”»[27]. Роль театра в переводе формулы «православие, самодержавие, народность» на язык искусства на примере национальной оперы М. И. Глинки «Жизнь за царя» показала Л. Н. Киселева, отметив активное участие, которое принимал в создании этой оперы В. А. Жуковский.

Особую значимость, наравне с театром, в этом процессе приобретала литература. Она выступала не только как «сфера производства идеологических метафор», определяя направление формирующейся идеологии, но и как область культуры, которая, вырабатывая в себе определенные литературные стереотипы с явным идеологическим подтекстом, способствовала их популяризации и более благоприятному восприятию официальной доктрины общественным сознанием. Вопрос о том, какую роль сыграла непосредственно литература и создаваемые ей литературные образы в начальный период формирования идеологии, сложный и требует дополнительного исследования. Однако то, что это влияние было, сомнению не подлежит. Достаточно сказать, что сама категория народности, введенная Уваровым в триаду в начале 1830-х гг., уже в 20-х гг. XIX в. во многом под влиянием идей романтизма являлась одной из наиболее актуальных и обсуждаемых тем в русской литературе.

В. С. Парсамов в одной из своих работ представил поэтическую рефлексию в России над темой польского восстания 1830-1831 гг., на базе которой была сделана попытка сконцентрировать наметившиеся с начала николаевского царствования тенденции в единую идеологическую систему. Но, как показал автор статьи, идеологические модели, предложенные в итоге русскими поэтами, тем или иным образом размывали идею Священного союза, что было неприемлемо для самого Николая I и определило, таким образом, их несостоятельность для русского самодержавия в тот период.

В то же время в конце 20-30-х гг. XIX в. все большее значение в развитии русской литературы приобретает художественная проза, заметно потеснившая поэзию. Одновременно с этим как в среде литераторов, так и среди читательской аудитории обостряется интерес к ис-

торической тематике произведений. 1830-е гг., без сомнения, можно назвать периодом расцвета исторического романа в России.

1820-1830-е гг. - время, когда интерес к истории, к своему прошлому был особенно острым. Начиная с Французской революции 1789 г. люди были свидетелями масштабных событий, определявших судьбы народов и государств. История проникала в частную жизнь человека. Можно сказать, что история на определенном этапе развития общества становилась своеобразной формой мировосприятия или, по крайней мере, его основой. Часто проект будущего строился через рефлексию над прошлым.

К этому следует добавить еще такой немаловажный фактор, как рост национального самосознания, определявший интерес к прошлому. Период после Отечественной войны 1812 г. в этом плане представляется наиболее характерным. Рост национального самосознания, наблюдаемый в то время (обусловленный не только войной, но и, конечно же, проявляющими себя все отчетливее романтическими тенденциями в науке и культуре), - это, помимо прочего, еще и вид самосознания исторического, осознание своего, еще малознакомого, исторического прошлого, его значимости. Отсюда такой явный интерес к «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина. Ее выход стал, безусловно, важным этапом в процессе становления исторического самосознания русского общества в первой половине XIX в. Это подтверждали и многие современники. Хрестоматийным уже стало пушкинское сравнение Карамзина с Колумбом. Князь П. А. Вяземский в ноябре 1836 г. писал А. И. Тургеневу, что «Карамзин - наш Кутузов Двенадцатого года: он спас Россию от нашествия забвения, воззвал ее к жизни, показал нам, что у нас отечество есть, как многие узнали о том в Двенадцатом годе»[28].

Включиться в процесс формирования новой исторической культуры стремилось и самодержавие. В условиях, когда историческая наука находилась на стадии своего становления, художественная литература, так же как и публицистика, являлась важным ресурсом формирования исторической культуры и одновременно ее отражением. Более того, в то время обсуждение исторических и историософских проблем было явлением не только культурной, но и в большей степени общественно-политической жизни. Интерпретация, в частности, в печати исторических образов часто являлась своеобразной формой репрезентации наиболее значимых идеологем. Соответственно и наиболее важными, ключевыми в структуре исторической памяти становились представления о тех событиях и периодах русской истории, в которых, к примеру, наиболее характерно были представлены отношения России и Запада, власти и общества и т. д. Историческая память, как известно, носит

чаще всего избирательный характер, что определяется различными как культурными, так и социально-политическими факторами[29]. Этим как раз пытались воспользоваться идеологи и популяризаторы правительственного мнения. Политика памяти (или историческая политика) как своеобразный механизм легитимации существующего социально-политического порядка впервые становится важной для русского самодержавия именно в указанный период. Необходимо также подчеркнуть, что она играла большую роль в формировании общественного дискурса о прошлом России второй четверти XIX в.

В истории России выделялись, как правило, отдельные сюжеты, которые становились идеологически наиболее значимыми. Образование Древнерусского государства, Смута начала XVII в. и эпоха Петровских реформ - три этапа, признаваемые в то время ключевыми, переломными в истории Российского государства. Изучение и интерпретация событий, происходивших в эти периоды, позволяли определить вектор дальнейшего развития России. Поэтому они привлекали столь пристальное внимание при построении разнообразных идеологических моделей.

Наиболее характерным примером здесь может служить сюжет, связанный с эволюцией мифологемы Смутного времени как одного из ресурсов политики памяти самодержавия. Освобождение России от поляков в период Смутного времени и воцарение династии Романовых начинают восприниматься как ключевое событие народной истории еще в период наполеоновских войн. Именно к этому времени, по мнению А. Л. Зорина, следует относить начальный этап формирования национального мифа. В период Отечественной войны 1812 г. проекция на события Смутного времени помогала создать образ Народной войны. В идеологической практике 1830-х гг. проведенная историческая параллель между Смутой и Отечественной войной 1812 г. наполняла миф иным внутренним содержанием. Дополнительным фактором, повлиявшим на актуализацию темы Смуты для власти и общества, стало восстание в царстве Польском 1830-1831 гг. Так, по мнению В. Э. Вацуро, разрешение к печати в 1831 г. драмы А. С. Пушкина «Борис Годунов» было как раз «следствием той неожиданной актуальности, которую дали ей события 1830 г.».

В 1830-е гг. освещение этого сюжета в научных трудах и художественных произведениях позволяло определить официальную идеологию как национально-государственную идею. В историографии того

периода события Смутного времени должны были подчеркивать именно преданность русского народа царской династии и основам российской государственности. Сенатор Д. Бутурлин в своем многотомном труде «История Смутного времени в России в начале XVII века», первый том которого был опубликован в 1839 г., отмечал, что «русский народ, двадцать четыре года сряду безропотно покоряющийся всем неистовствам царя Иоанна Васильевича Грозного, вдруг сам разрывает все узы законной подчиненности, и с неимоверным остервенением вдается в ужасы самовольства и безначалия»[30]. По мнению Бутурлина, лишь законная царская власть, в руках какого бы грозного царя она не находилась, способна обеспечить России спокойствие и стабильность. «Неистовства» Ивана Грозного кажутся при этом гораздо меньшим злом, чем попытка русских людей порвать «узы законной подчиненности». К тому же это должно было противоречить самой природе русских людей, что, по словам автора «влечет Россию к конечному разрушению ее самобытности». Русский народ в трактовке Бутурлина сам осознает совершенное им зло и в стремлении вернуть политические и духовные основы Российского царства «уничтожает вероломные замыслы внешних врагов и внутренних крамольников». С избранием нового царя из династии Романовых обновляются основы российской государственности, и Россия вновь находит успокоение.

В литературе и драматургии 1830-х гг. художественная интерпретация событий начала XVII в. вырабатывала, по сути, национальный (приобретающий официальный характер) миф возрождения российской государственности. Несущей основой этого мифа становилась идея о связующей нити между русским народом и царем, выражающаяся в глубокой преданности и любви русских людей всех сословий к своему самодержцу. При этом в общественном сознании не только активно культивировалась идея о всеобщем единении всех сословий в защиту отечества и престола, но и особо подчеркивалась личная преданность и готовность к самопожертвованию отдельных представителей как высших, так и низших сословий. Апогеем такой демонстрации можно назвать сюжет, связанный с гибелью Ивана Сусанина, положенный в основу оперы М. И. Глинки «Жизнь за царя».

В 1829 г. появляется первый русский исторический роман «Юрий Милославский, или Русские в 1612 г.» М. Н. Загоскина. Роман имел

большой успех, о чем говорит даже тот факт, что только в николаевское царствование он переиздавался семь раз. Произведение Загоскина, принесшее ему громкую славу, получило благоприятные отзывы не только от самого Николая I, ио и от многих писателей, журналистов и общественных деятелей того времени. Пожалуй, один из немногих критических отзывов был сделан в «Северной пчеле»[31]. Однако здесь следует говорить скорее не об объективной оценке романа, а о попытке дискредитировать произведение в глазах общественности. Связано это главным образом с личными интересами Ф. В. Булгарина, который в то время готовил свой роман «Дмитрий Самозванец» и, естественно, боялся конкуренции со стороны Загоскина.

Роман «Юрий Милославский», по выражению М. А. Дмитриева, «удивил всех». Он действительно произвел на читающую публику большое впечатление. Им восхищался В. А. Жуковский, советовавший Загоскину написать в подобном духе роман о Сусанине. Ф. Н. Фортунатов вспоминал, что в «Юрии Милославском» его самого и студенческих товарищей привлекало ярко выраженное патриотическое направление. В апреле 1830 г. один из современников писал С. П. Шевыреву в Италию, что «в этом романе столько Русского, родного, оригинального, что невольно привязываешься к нему как к другу» . Наконец, сам Шевырев в 1842 г., оценивая современное состояние русской литературы, заметил, что «Загоскин в своем “Юрии Милославском”, представил образец народного слога: разговор, подслушанный им на улицах и в селах из уст Русского мужика, отзывался всею силою Русского характера и содействовал много тому народному направлению, которое позднее 94 оказалось у нас на языке» .

Роман Загоскина появился на свет на несколько лет раньше, чем

С. С. Уваров сформулировал свою триаду. Однако в исследовательской литературе он часто воспринимается как художественное произведение, в котором нашли отражение основные положения официальной идеологии. Общее направление сформулированной в 1830-х гг. Уваровым идеологемы «православие, самодержавие, народность» было обозначено в правительственных кругах еще во второй половине 1820-х гг. Уже тогда наметившиеся тенденции, еще не оформившись в стройную и лаконично изложенную концепцию, находили отклик

в литературе. При всех параллелях, которые можно провести между «Юрием Милославским» и популярными в то время историческими романами Вальтера Скотта, многие современники отмечали именно ярко выраженный русский характер этого произведения. Идея народности действительно нашла свое воплощение в романе, но она тесно переплетена с другим элементом национальной идеи, более важным в ее официальной версии.

Главный герой романа молодой русский дворянин Юрий Милославский, присягнув на верность польскому королевичу Владиславу, в душе, однако, остается истинным русским патриотом. Тем не менее честь дворянина не позволяет ему нарушить данную присягу и бороться за независимость своего отечества и возрождение природнорусской царской династии. Испытываемые на протяжении всего романа душевные муки наиболее ярко характеризуют позицию, занимаемую героем. Милославский готов пожертвовать своим личным счастьем, отказавшись от любимой женщины и посвятив себя служению Богу, дабы искупить свою вину перед отечеством. В конце концов он находит выход из положения и, вступив в народное ополчение, принимает участие в сражении за Москву.

История, связанная с Милославским и другими героями романа, в наибольшей степени должна была демонстрировать проявление народного духа, русского народного характера в период кризиса исторического развития России как самостоятельного государства. Тема эта очень тесно связана у Загоскина с идеей православия. Именно священник снимает с Милославского данные им Владиславу обязательства и благословляет его на борьбу против иноземных захватчиков. Можно согласиться с А. Ю. Сорочан, что «православие как высшее проявление национального духа выражается не только в декларациях Минина, но и в судьбах персонажей - в праведной клятве Юрия, от которой можно разрешиться только во имя праведного же дела (и новой жизни), и освобождающей от грехов предсмертной исповеди Шалонского (в романе Загоскина Кручина-Шалонский - русский боярин-предатель. -С. У), когда очищение равноценно возвращению к национальному началу»[32].

Интерес Загоскина к истории нашел отражение не только в этом романе. Более того, если мы рассмотрим его творчество в целом, то увидим, что его исторические романы служили своеобразными маркерами, отмечавшими наиболее важные для русской исторической памяти сюжеты, те, которые пыталась дополнительно актуализировать и официальная пропаганда: «Юрий Милославский, или Русские в 1612 г.» - эпоха Смутного времени; «Рославлев или русские

в 1812 г.» - Отечественная война; «Аскольдова могила» - период утверждения христианства; «Русские в начале XVIII столетия» - эпоха Петровских реформ.

Если говорить об указанных романах Загоскина как именно исторических, то следует подчеркнуть, что автор действительно серьезно подходил к изучению исторических фактов, служивших основой художественного замысла. По словам С. Т. Аксакова, он буквально погружался в эпоху через исследуемые им источники[33]. Это видно и из подробных исторических справок, помещенных в самих произведениях. Тем не менее подлинный исторический колорит эпохи ему передать не удалось. На это указывали и критики того времени. Быт, традиции, нравы удались Загоскину, по их мнению, но в основном те, которые приближены к современным и сохранили актуальность в начале XIX в.

Изображая внутреннюю жизнь русского народа в разные эпохи, автор не стремился к точной археологической реконструкции. Далек он был и от восприятия прошлого как чужой страны, от представления образа Другого в исторической перспективе. К подходу Загоскина вполне применимы слова современного исследователя Д. Лоуэнталя, который отмечает, что «храня верность давнему убеждению в стабильности человеческой природы, исторические достопримечательности, музеи и исторические романы представляют людей на протяжении исторических эпох неизменными. Их прошлое не является прошлым в подлинном смысле слова. Это своего рода альтернативное настоящее».

По мнению Д. Л. Мордовцева, известного историка и писателя конца XIX в., ученика Н. И. Костомарова, главная задача исторического романа заключается в том, чтобы помогать современникам избавляться от пережитков прошлого, «родовых и видовых рудиментов», унаследованных от предков. Они должны, по его мнению, способствовать «окончательному вырождению на земле этих видовых признаков». В этом, как полагал Мордовцев, и заключается «задача исторического романа, как и всякого другого творчества в области духа». Этого никак не скажешь о романах Загоскина. В отличие, например, от Вальтера Скотта, который, подчеркивая особость описываемой в его романах эпохи, даже положительных героев наделял «варварскими предрассудками», выпадавшими из современной системы ценностей. Загоскин,

наоборот, рисует положительных героев, представителей русского народа, наделенных исключительно положительными чертами, актуальными во все эпохи, что лишает их порой исторической индивидуальности. Думается, что происходило это не из-за недостатка способностей или знаний самого Загоскина. Вероятнее всего, причиной тому был его сознательный выбор, обусловленный, в первую очередь, идеологическими пристрастиями автора.

Загоскин, на самом деле, был известен как ярый сторонник русского направления, патриот, причем крайне консервативного антиза-паднического толка. Образ русского народа с его неизменным религиозным, промонархическим мировосприятием являлся основополагающим в его историософских рассуждениях. Для него было важно представить не столько дух исторической эпохи, сколько именно дух нации, русского народа. Причем, разрушая пространственно-временную целостность, или, говоря словами М. Бахтина, хронотоп, Загоскин представляет этот дух существующим как бы вне времени, как некую субстанцию, сохраняющую свою целостность вне зависимости от эпохи и определяющую неизменные, характерные черты русского национального лица. Эксплицитно такая позиция автора представлена и в романе «Рославлев, или русские в 1812 г.», опубликованном в 1831 г.: «Предполагая сочинить эти два романа, я имел в виду описать русских в две достопамятные исторические эпохи, сходные меж собою, но разделенные двумя столетиями; я желал доказать, что хотя наружные формы и физиономия русской нации совершенно изменились, ио не изменились вместе с ними: наша непоколебимая верность к престолу, привязанность к вере предков и любовь к родимой стороне»[34] .

Роман Загоскина «Рославлев», будучи намного слабее «Юрия Милославского», по своим художественным качествам стал прямым его продолжением в своей идейной направленности. Отмечая преемственность между двумя романами, их автор выделял те ее главные моменты, которые заняли центральное место в официальных установках, декларируемых позже Уваровым. Проведя между ними параллель, Загоскин тем самым подчеркнул идеологическую значимость обоих произведений. В 1830-х гг. именно события Смутного времени и войны 1812 г. приобретают ведущую роль в демонстрации официальной версии национальной идеи. Отечественная война 1812 г. стала одним из главных стимулов роста национального самосознания и патриотизма. Не случайно поэтому, что в 1830-1840-е гг. обращение к ее истории также играло большую роль в утверждении идей так называемой «официальной народности», а по сути, в процессе формирования

- 103

национальной идентичности в рамках имперского дискурса .

Характерно, что даже в романе «Аскольдова могила», посвященном событиям X в., Загоскин не изменял своему принципу в изображении народа. Как образно заметила Е. Н. Пенская, «для Загоскина и 1612 год, и 1812, и Крещение Руси, и 18 столетие - в сущности единое мифологическое время»[35].

По сути, Загоскин писал не столько исторический, сколько народный национальный роман, действие которого развивается в определенном историческом контексте.

Многие современники, среди которых П. А. Вяземский, С. Т. Аксаков, А. С. Пушкин и др., признавая художественные достоинства произведений Загоскина, особенно первого романа, отказывали автору в глубине мысли, критиковали его в поверхностности историософских рассуждений. Мыслящим обществом ценилось именно концептуальное осмысление пути, пройденного русским государством и народом, опыта социально-политического и культурного бытия, позволявшего осознать настоящее и в идеале составить проекцию будущего.

Между тем нельзя сказать, что этот аспект совершенно отсутствует в прозе Загоскина. Автор представил свое видение исторического развития России, и наиболее характерно это сделано в романе «Русские в начале XVIII столетия», завершившем своеобразную тетралогию о русском народе. Его, т.е. народа, самобытность Загоскин, в частности, определяет через способность любые политические и социально-экономические катаклизмы использовать для укрепления собственного духа, национального и политического единства. Татарское иго, Смутное время и т. д. для Загоскина болезни, которые способствовали укреплению иммунитета молодого государственного организма и давали толчок дальнейшему ускоренному развитию. То, что они обеспечивали самобытность этого развития по отношению к Западу, считалось только плюсом.

Вот что, например, по этому поводу говорит в романе Яков Брюс, один из немногих действительно исторических персонажей, представленных у Загоскина: «Что русские народ самобытный, этого, я думаю, и вы оспаривать не станете. Их не могли стереть с лица земли ни татары, ни поляки; напротив, после каждого народного бедствия Россия становилась все сильнее и сильнее».

В отношении Петровских реформ сам Загоскин позиционировал себя как сторонника разумной модернизации. Он поддерживал идею заимствования и межкультурного взаимодействия (при всей прорусской направленности его мировоззрения мысль о культурной автаркии ему была чужда), но резко выступал против слепого подражательства. Один из главных героев его романа, посвященного Петровской эпохе, Симский, во многом схож с булгаринским Россияниновым из «Ивана Выжигина», сочетающим в себе европейское мышление и русский патриотизм, европейскую образованность и национальный колорит. Будучи сторонником радикальных реформ, представителем как раз того круга, выходцев из которого Пушкин назовет птенцами гнезда Петрова, он, тем не менее, остается национальным патриотом. Характерны слова, сказанные им боярину Максиму Петровичу в конце романа: «... нам должно перенимать все полезное у наших соседей, но не ради того, чтоб сделаться самим немцами. Да разве русский человек не может изучиться разным наукам и всем заморским хитростям, а меж тем остаться таким же точно православным русским, какими были его отцы и прадеды?»[36]

В целом нужно сказать, что успех романов Загоскина и их влияние на общественное сознание, а также участие в формировании исторической культуры русского общества оказались кратковременными. В. Н. Майков уже в 1847 г., после того как прошел первоначальный ажиотаж вокруг «Юрия Милославского», писал: «... это уже не тот роман, который мы читали когда то первый раз. Ах, какой это был тогда прекрасный роман! Сколько он возбуждал в нас сочувствия! Каким великим писателем казался нам г. Загоскин! Уж не переделан ли “Юрий Милославский” в этом седьмом издании? Не вздумал ли автор его из исторического романа, за который, семнадцать лет назад, произвели его в русские Вальтеры Скотты, сделать сказку из произвольно взятого времени для удовольствия публики, восхищающейся в наше время произведениями французских беллетристов второй руки в русских переводах?» Со времени появления данного романа на свет многое изменилось. Исторический жанр прочно утвердился в русской романистике. Требования к нему меняются в соответствии с эволюцией исторического сознания русского общества и исторической культуры в целом. Во второй половине XIX в. под влиянием новых тенденций, утверждения новой позитивистской парадигмы исторического познания и на обыденном, непрофессиональном уровне статус истории претерпевает изменения. Происходит переориентация социального заказа на историческую литературу. Более востребованными становятся такие авторы, как, например, упоминавшийся выше Мордовцев. Что касается

Загоскина, то его произведения также переходят на другой уровень, пополнив ряды обычного развлекательного чтива.

Более отчетливо формула «православие, самодержавие, народность» проявила себя в драме Н. В. Кукольника «Рука Всевышнего Отечество спасла», вышедшей в 1834 г., которую В. Э. Вацуро назвал «эталоном официальной исторической драмы»[37]. В отличие от романа Загоскина у Кукольника центральными героями являются реальные исторические персонажи. В качестве сюжета автор опять же выбрал события Смутного времени, а точнее, конца 1612 - начала 1613 г., связанные с походом на Москву народного ополчения Минина и Пожарского, а также с избранием на царство Михаила Романова на Земском соборе 1613 г. Не углубляясь в истинный замысел Кукольника, можно с уверенностью сказать, что драма «Рука Всевышнего Отечество спасла» явилась в конечном итоге прямой трансляцией основных положений, заложенных в официальной идеологии. Во многом этот факт повлиял на то, что представление ее на сцене (поставлена в Александрийском театре в январе 1834 г.) произвело благоприятное впечатление на Николая I и его окружение. При этом все идеологически значимые места, раскрывающие значение для России той или иной идеологемы, достаточно откровенны и с пафосом представлены в пьесе.

Религиозная составляющая идеологии выводится автором драмы на передний план, что видно уже из названия. Российское государство воспринимается героями драмы не иначе как «Святая Русь». В конце концов, религиозность у Кукольника тесно переплетается с патриотизмом. Святость Руси, ее избранность, а также сохранение этого понятия в народном сознании является главным залогом существования России и ее дальнейшего процветания:

<...>Она прекрасна!

Щедротами Небесного Отца, Она взойдет на высшие ступени! Орел ее, под крылия свои, Пол-света примет, но... уж нас не будет! Погибли б мы до шла, когда бы Русь Избранным Царством не была Господним!™9

Особое место занимает в пьесе и идея самодержавия, которая представлена Кукольником в нескольких аспектах, наиболее полно демонстрирующих ее значение как для дальнейшего существования и развития российской государственности, так и для русского народа. Так, князь Пожарский в своей речи на Земском соборе выделяет

религиозный аспект самодержавной власти, подтверждающий представление о царе как помазаннике Божием, и, соответственно, идею Божественного права:

Царь на земле Господний представитель!

Он мудростью небесною исполнен,

Он крепостью небесной препоясан! (С. 94)

Второй момент, выделяемый автором, - это мысль о необходимости для России именно русского царя, ориентированного, прежде всего, на национальный, самобытный характер русского народа:

И можно ли, чтоб чуждый иноверец, Священную Царей приемля шапку, В душе своей все чувства заглушил, Которые его влекут за море! (Там же)

На фоне создаваемой репутации Николая I как главного хранителя русской народности, возвращающего страну к русским национальным началам, такая постановка вопроса была весьма актуальной. Наконец, с этой идеей тесно переплетается мысль о необходимости для России иметь царя по рождению. Указание в пьесе на династический принцип царской власти предположительно подчеркивает преемственность царской династии Романовых (в данном случае ее родоначальника Михаила Романова) от Рюриковичей:

А Царская Порфира - не награда! И только тот ее свободно носит, Кто в пеленах ее уже примерил -К ней постепенно, долго привыкал!

А не рожденному от Царской крови Она тяжка, как Божие проклятье За святотатство! (С. 95)

Л. Н. Киселева верно заметила, что в драме Кукольника наиболее удачно представлены именно первые два элемента уваровской триады -православие и самодержавие. Тема народности, если учесть литературные традиции ее воплощения, сложившиеся к началу 1830-х гг., конечно, в меньшей степени удалась автору[38]. Однако нужно признать, что Кукольник очень характерно представил именно официальную трактовку данного понятия, определяемую снова через православие и схему взаимоотношений высшей власти и народа. В центре внимания опять

такие самобытные черты русского народа, как смирение и терпение, обязательно присутствующие в публицистических, научных и художественных произведениях, отражающих принципы официальной идеологии:

Забудет ли смиренье православный? Он не слезой, а радостью встречает Небесный крест терпения и веры (С. 22)

Князь Пожарский, отказываясь от предложения занять престол, провозглашает речь, которая также имеет явный идеологический подтекст:

Вот видите, как детски,

Как легкомысленны порывы ваши! Один сказал, не рассудив прилежно, И новости готовы все предаться! И кто вам право дал - такой Святыней Располагать так произвольно? Дети! (С. 89)

Здесь присутствует явный намек на неспособность русского народа к самостоятельному решению вопросов, имеющих государственное значение, что предопределяет необходимость опеки и контроля над ним со стороны высшей власти. Метафора детства, применяемая по отношению к русскому народу в литературе и публицистике, действительно приобретала политическую и идеологическую актуальность. Стремясь подчеркнуть нецелесообразность революционных движений в российских условиях, официальная пропаганда, в частности, формировала исторические образы монархической власти, приобретающей явный патерналистский характер, и на их основе разрабатывала новую модель отношений власти и общества. Таким образом, можно заключить, что при всех достоинствах или недостатках художественного воплощения темы произведения идеологическая концепция представлена здесь достаточно ярко и во многих моментах «слишком явно доминирует над драматургическим решением»[39].

Драма «Рука Всевышнего Отечество спасла» фактически возвела Кукольника в ранг официального драматурга, а также послужила основой для его последующих произведений на исторические темы. В 1835 г. вышла в свет еще одна пьеса «Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский», позже «Князь Даниил Дмитриевич Холмский» (1840) и «Генерал-поручик Паткуль» (1846). Драма «Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский» тематически близка первой исторической

трагедии Кукольника. В этом произведении также события разворачиваются в эпоху Смутного времени и затрагиваются схожие проблемы. В ней в большей степени обозначена антитеза «русского» и «чужеродного». Самобытные черты русского народа, основанные на христианской, православной морали (в том числе любовь к царю и отечеству и преданность им), противопоставляются западному индивидуализму и меркантилизму. Так, Прокопий Ляпунов в разговоре со Скопиным-Шуйским о Делагарди эмоционально восклицает:

Как? Шведский воевода? Чужеземец?

От них все зло: и мятежи и смуты! Кто создал самозванцев? - Чужеземцы! Кто Русь облил изменой? - Чужеземцы!

Как саранча голодная, за морем Они почуяли богатство русских; И душу продали за душегубства У[40]

Следует также обратить внимание на то, что проблема Россия -Запад в своем историческом преломлении поставлена наиболее остро именно в этой драме Кукольника. П. Я. Чаадаев в письме к А. Тургеневу отмечал, что в ней «есть места, исполненные дикой энергии и направленные против всего, идущего с Запада, против всякого рода цивилизации, а партер этому неистово хлопает! Вот, мой друг, до чего мы дошли».

Возвращаясь, однако, к прозе, заметим, что вслед за романом Загоскина, буквально через полгода после его выхода, Ф. В. Булгарин наконец издает своего «Дмитрия Самозванца». В романе также одно из центральных мест занимает идея приверженности русского народа царской власти. При этом царь является главой большой семьи (отцом народа) и одновременно олицетворением России в целом как государственного образования. Российское государство и царская власть, таким образом, становятся понятиями нераздельными, а самодержавие -единственным гарантом стабильного и спокойного развития России. «Ты - Россия, государь! - говорит князь Шуйский Борису Годунову в романе, - что значит семья без отца? Без пастыря овцы не стадо».

Такая постановка вопроса делала, по сути, невозможным любое выступление против самодержавной власти в России, что означало бы выступление против русского народа и России в целом. Как раз

в привязанности русского народа к «царскому племени» Булгарин видит главную причину успеха Лжедмитрия[41].

Именно взгляды и деятельность автора «Дмитрия Самозванца» хотелось бы рассмотреть подробнее. Ф. В. Булгарин, безусловно, являлся одной из ключевых фигур внутри процессов, происходивших в журналистике и литературе в России второй четверти XIX в. Помимо всего, он выступил, по сути, одним из главных популяризаторов государственной идеологии. Будучи практически первопроходцем в освоении многих новых для русской литературы жанров (нравоописательный очерк, утопия, антиутопия, фельетон и т. д.), он аккумулировал их возможности для наиболее успешной реализации составленного им еще в 1826 г. плана, направленного на нравственное и политическое воспитание общества.

В советской историографии Булгарина безоговорочно относили к консервативному лагерю, определяя его как сторонника теории официальной народности. По словам Н. И. Цимбаева, он был «символом правительственных действий, направленных на изгнание из общественной памяти “новых идей”, во имя которых погибли декабристы» . В последние годы, наряду со стремлением отказаться от установленных ранее клише, проявляется тенденция к разграничению взглядов Ф. В. Булгарина и Н. И. Греча, с одной стороны, и приверженцев официальной идеологии - с другой. Подробнее об этом речь пойдет ниже.

Подобная неопределенность, на наш взгляд, приводит к необходимости более внимательно рассмотреть этот вопрос, попытавшись дополнительно провести параллели между взглядами и деятельностью Булгарина и людей, приверженность которых уваровской доктрине не вызывает сомнений.

Булгарин, по его словам, всегда стремился выступать в качестве благонамеренного по отношению к правительству писателя, борца за нравственность русского общества. В 1845 г. в письме гр. А. Ф. Орлову, оценивая свою деятельность, он писал: «Везде и всегда старался я и стараюсь возбуждать в читателях любовь и доверенность к Прави-117 тельству, скромность, послушание и чистую нравственность» .

Вопрос о последствиях западного влияния, естественно, занимал у Булгарина особое место. Его взгляд на такую проблему, как европеизация России, кажется во многом противоречивым и непоследовательным, что влечет за собой некоторую неопределенность в оценках

исследователей. На самом деле схема взаимоотношений России и Запада, которую он построил в своих работах, довольно логична[42].

С одной стороны, Булгарин активно выступает против разрушительного действия западной «заразы». При этом он использует распространенную идею противопоставления России Западу. Ни географическое положение, ни исторически сложившиеся условия развития России не позволяют ей применить у себя политические теории, зарождающиеся в Западной Европе. «Величие и благоденствие России, -по мнению Булгарина, - зависит от любви и доверенности пашей к Престолу, от приверженности к Вере и Отечеству». Нравственной основой воспитания русского общества должна стать идея, что царь и отечество нераздельны в России.

Булгарин вообще считал наиболее приемлемой формой власти для любого государства в Европе монархию: «В нашей старой Европе могут и должны быть одни монархии» . Все конституции, парламенты, по его мнению, не имели смысла и попадали под жесткую критику в «Северной пчеле». Народные избранники лишь «крикуны» и воль-121 нодумцы .

Вместе с тем западное общество, по мнению Булгарина, в большей части заражено теми идеями, которые не должны проникнуть в Россию. Во Франции, например, революции сменяют друг друга и неизвестно каков будет итог. В Германии разрушительные идеи зародились даже раньше, чем в других государствах, и лишь сильная власть мешает проявиться им в полном объеме. Поэтому там «разрушительные идеи скрывались и до сих пор во мраке так называемой немецкой философии и религиозного мистицизма, породившего идею ниспровержения христианства и принявшего наименование пантеизма или безбожия» .

События 1830 г. дали еще один повод к противопоставлению несостоятельности западноевропейских теорий, с одной стороны, и обеспеченного самодержавным правлением относительного спокойствия в России - с другой. «Счастлив народ, - писал Булгарин в августе 1830 г., - которому Провидение небесное позволяет пребыть чуждым волнений сего рода, и под кровом отеческого Правления заниматься 123 в мире полезным трудом и искусствами» <

В то же время Булгарин отнюдь не отрицал какого-либо положительного влияния западноевропейской цивилизации на Россию. Как это парадоксально ни звучит (учитывая все вышесказанное), он не менее активно ратовал за продолжение модернизации и европеизации России. Булгарин положительно отзывался о реформах Петра Великого. XVIII в. в истории России стал, по его мнению, наиболее значительным: «В сем веке Великий Петр выдвинул Россию из мрака и утвердил ее между Европейскими державами»[43].

Во многих своих произведениях Булгарин отмечает необходимость более внимательного отношения к вопросу об экономическом развитии государства, о развитии промышленности, торговли, особенно внешней. Подобными идеями наполнен его роман «Иван Выжигин», вышедший впервые в 1829 г. Как считает Р. Лебланк, идеологической основой «Ивана Выжигина» стало булгаринское видение превращения России в более образованную и развитую торговую страну путем дальнейшей ее европеизации. Нужно заметить, что подобные мысли звучат не только в данном романе. Часто обращаясь к сказочным и фантастическим сюжетам, Булгарин рисует картину будущего процветания России во всех сферах жизни.

Вместе с тем развитие промышленности и торговли у Булгарина тесно связано с распространением просвещения в России. Просвещение, по его мнению, есть главное благо для человека. Наряду с этим, он подчеркивал необходимость развития просвещения в целом, а не комплекса отдельно взятых наук, так как «науки есть пища уму и душе; но без просвещения общего они не пылают, не согревают человечества, а только тлеют без пользы».

По мнению Булгарина, политика автаркии в области просвещения немыслима, так как оно не может развиваться в закрытом пространстве, отделенном от остального мира. Поэтому, несмотря на всю опасность, духовная связь с Западом (пусть и контролируемая) в определенной степени необходима. Тем более что «другие народы опередили нас в просвещении и имеют более средств подвигаться беспрестанно вперед на поприще наук». Только дальнейшая модернизация России, по мысли Булгарина, позволит ей в конечном итоге избавиться от какого-либо влияния Запада. Подняв науку, образовательную систему,

промышленность и торговлю на один уровень с западноевропейскими государствами, считает Булгарин, правительство сможет доказать, что существующая в России политическая система не менее, а возможно, даже более успешно может обеспечить благоприятное развитие всех сфер жизни общества.

Подобные выводы Булгарина позволили, в свою очередь, некоторым исследователям отказаться от общепринятого до этого причисления его к разряду приверженцев так называемой теории «официальной народности», сформулированной Уваровым, и даже отнести к числу либеральных мыслителей[44]. Тем не менее предложенная Булгариным в 1826 г. главная функция лояльных к существующей власти писателей определяла и его самого, прежде всего, как проводника правительственного мнения. Приоритетное же место в качестве идеологической базы правительственной политики в области просвещения занимала в тот период доктрина Уварова, которая даже после его отставки не потеряла своего значения.

Нужно учесть, что даже высказываясь в пользу западного просвещения, Булгарин ничуть не оправдывал существующий там политический образ мыслей. Для того чтобы ликвидировать видимые противоречия во взглядах Булгарина, необходимо, прежде всего, дистанцироваться от общепринятых, политизированных оценок влияния Запада. У Булгарина проблема несколько глубже. Вопрос стоит, в первую очередь, о нравственных последствиях европеизации, о том, в каком виде она протекает в России. Первоначальная задумка Петра, желавшего превратить «Азиятскую Державу в Европейскую Монархию первого разряда», была извращена с самого начала. Полуобразованные представители высшего сословия, возомнив себя настоящими европейцами, старались заглушить в себе свою русскую натуру. Такие помещики, как персонаж романа «Иван Выжигин» Россиянинов, сочетающие в себе европейское мышление и русский патриотизм, европейскую образованность и национальный колорит, - редкое исключение. В результате необдуманного пересаживания общественных и культурных ценностей, не всегда приемлемых для России, получилась картина обратная той, которую хотел увидеть Петр. Не отбросив своих старых пороков, русские стали принимать с Запада новые. Все иностранное при этом стало восприниматься как лучшее уже только потому, что иностранное.

Заимствование опыта у более развитого, но, тем не менее, равного соседа превратилось, по мнению Булгарина, в рабское подражательство, что могло, в конечном итоге, сделать из России лишь кривое отражение Запада. Подобный взгляд был присущ не только Булгарину. Еще Н. М. Карамзин в своей записке «О древней и новой России» высказывал схожие мысли. Это замечали и многие иностранцы. Так, посетивший в 1839 г. Россию и оставивший об этом путешествии воспоминания француз Астольф де Кюстин писал: «Русские гораздо более озабочены тем, чтобы заставить нас поверить в свою цивилизованность, нежели тем, чтобы стать цивилизованными на самом деле»[45].

Таким образом, Булгарин противостоял в своих взглядах не западной культуре как таковой, а, прежде всего, неправильному, извращенному ее восприятию. Одновременно с этим он четко разграничивал образование и нравственное, а также политическое воспитание. Прежде чем обращаться к западной модели просвещения, заимствовать у нее какие-то идеи, необходимо сформировать человека как личность, дав ему правильное нравственное, основанное на национальных началах воспитание, считал Булгарин. Не самыми лучшими в данном случае воспитателями являются иностранные гувернеры, неспособные внушить «любовь ко всему отечественному, к Вере, к Престолу, к народным обычаям, одним словом к матушке России». В этом Булгарин видит главную трагедию русского высшего сословия. «Поверять юношей безусловно на руку иноземцев, - говорит помещик Россиянинов в романе «Иван Выжигин», - есть величайшая глупость наша, от которой произошло все зло для русского дворянства; от сего оно сделалось почти чужеземною колониею в России, не зная почти языка отечественного, ни обычаев, ни истории, приучившись от детства любить все французское и английское и презирать все русское».

Ко всему прочему, как замечалось ранее, ни С. С. Уваров, ни М. П. Погодин, историк и публицист, приверженность которого основным положениям уваровской доктрины не вызывает сомнения, не отрицали возможности плодотворного сотрудничества России и Запада в области просвещения. Мнение Уварова на этот счет во многом схоже с булгаринским.

Не совсем прав И. Л. Качалов, который, разграничивая взгляды М. П. Погодина и С. П. Шевырева, с одной стороны, и Ф. В. Булгарина и Н. И. Греча - с другой, акцентирует внимание на личностных взаимоотношениях. Разумеется, их нельзя назвать единомышленниками в прямом смысле слова (слишком много разногласий между ними

существовало), но что касается взглядов на правительственную идеологию, то здесь их явно сближало многое. Тем более что в основном разногласия между ними были литературного плана, а не идеологического. Личностные взаимоотношения не всегда могут определять соотношение взглядов на те или иные предметы.

Ярким примером тому служит замечание Ф. Ф. Вигеля. В письме М. Н. Загоскину в марте 1836 г., отмечая свое неприязненное отношение к министру просвещения С. С. Уварову, он, тем не менее, писал, что «он (Уваров. - С. У.) дает юношеству хорошее направление и неумышленно творит великое добро»[46].

Конечно, сам Булгарин часто выступал против политики Уварова, особенно это касалось цензурных запретов. В 1845 г. в своем письме А. В. Никитенко он писал о министре: «Набросил на все тень, навел страх и ужас на умы и сердца - истребил мысль и чувство». Но при этом необходимо учитывать, что Булгарин здесь выступал, прежде всего, как писатель и журналист, которому наравне со всеми приходилось преодолевать эти цензурные преграды. М. П. Погодин, в свою очередь, также мог пожаловаться на подобные притеснения. В 1831 г., к примеру, была не допущена к печати его трагедия «Петр Первый». Несмотря на то, что произведение имело «цель истинно благонамеренную», в нем, тем не менее, изображалось «событие важное в государственном отношении». Николаевское правительство не могло допустить в печати лишних рассуждений, касающихся каким-то образом политических вопросов.

Часто также акцентируется внимание на определенной критике существующего в России положения вещей, которая присутствует в рассуждениях Булгарина. Заметим, что и Погодин позволял себе высказывать идеи, не совсем совпадающие с правительственным мнением. В частности, это касается уже упоминавшегося вопроса о славянских народах, не входящих в состав Российской империи. Между тем ни Погодин, ни Булгарин в своих взглядах не стремились противоречить основным канонам правительственной идеологии. Отталкиваясь от них, они лишь пытались давать определенные рекомендации, внося свои коррективы.

Безусловно, взгляды Булгарина выглядят более прогрессивными и критичными по сравнению с тем идеальным положением николаевской России, которое часто представлял в своих лекциях и письменных работах М. П. Погодин. Его подход был более трезвый и прагматичный. Погодин создавал теоретическую базу выдвинутой идеологии,

Булгарин находил ей применение. В данном случае можно сказать, что Булгарин явился более успешным пропагандистом, чем Погодин. Будучи профессиональным журналистом, он более умело ориентировался в литературной сфере, не только в плане коммерческой выгоды, но и в совмещении вкусов читательской аудитории с идеологической направленностью многих его произведений. Он стал, по выражению Н. Л. Степанова, популяризатором теории официальной народности[47]. В своих произведениях Булгарин обращался, прежде всего, к среднему сословию, стремясь тем самым поставить барьер влиянию аристократии, являющейся, по его мнению, главным в России проводником вредных понятий и теорий, привнесенных с Запада. Ориентируясь в творчестве на «массового» читателя, он удачно сочетал в своей деятельности два главных мотива: коммерческую выгоду и популяризацию официальной идеологической доктрины.

Исходя из этого, можно предположить, что вражда Булгарина с пушкинским кругом писателей, так называемой «литературной аристократией», имела еще один важный аспект. В последнее время при анализе их взаимоотношений делается акцент на спорах, связанных с торговым направлением в литературе, представителем которого, по существу, и являлся Булгарин. Говоря о полемике 30-х гг. XIX в., Н. Н. Акимова замечает, что «ее участники пытались определить место так называемой “торговой словесности”, удовлетворяющей эстетические потребности “толпы”, в общенациональной культуре». Однако конфронтация с Булгариным не ограничивалась лишь этим. В тот период явно существовала определенная конкуренция в борьбе за место посредника между властью и обществом. Имеется в виду осознанная попытка некоторых писателей и журналистов выступить в качестве проводников правительственного мнения в условиях формирования мнения общественного и роста значения печатного слова, а вместе с тем и авторитета самих литераторов. Наряду с Булгариным многие общественные деятели той эпохи предлагали схожие услуги правительству. Известно, что в 1831 г. А. С. Пушкин просил разрешения издавать журнал, который должен был способствовать влиянию правительства на общественное мнение. Им был составлен «Проект издания журнала и газеты», в котором говорилось: «Когда государю императору угодно будет употребить перо мое для политических статей, то постараюсь с точностью и усердием исполнить волю его величества.

С радостью взялся бы я за редакцию “политического и литературного журнала”, около которого соединил бы писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных... Правительству нет надобности иметь свой официальный журнал; но, тем не менее, в некоторых случаях общее мнение имеет нужду быть управляемо»[48]. Пушкин был не одинок в своей идее о создании общественно-политического журнала или газеты. Его в подобных инициативах поддерживали друзья, в частности, по «Арзамасу», в который, как известно, входил и Уваров. Журнал должен был стать не только интеллектуальным ресурсом (помимо ресурса административного) при управлении общественным мнением, но и площадкой для создания более свободной системы взаимовыгодного сотрудничества общества с властью. Мнения Уварова о роли журналов во многом были сходны с размышлениями на этот счет других бывших арзамассцев. По словам М. Майофис, «вплоть до середины 1830-х годов участников “Арзамаса” объединяло общее видение взаимодействия власти, элит и общества, в частности, посредством газет и журналов». Находясь на посту министра народного просвещения, Уваров, однако, все больше склонялся не к двустороннему взаимовыгодному сотрудничеству политической и интеллектуальной элит, а созданию когорты журналистов, писателей и ученых, действующих в рамках установленной властью социокультурной и политической парадигмы.

Претензии Булгарина на роль одного из главных выразителей и пропагандистов правительственной идеологии не могли не раздражать современников. И. Киреевский писал о Булгарине, что «для него Россия была превращена в одну огромную и молчаливую аудиторию, которую он поучал в продолжение 30 лет почти без совместников, поучал вере в Бога, преданности царю, доброй нравственности и патриотизму». Это высказывание не совсем соответствует истине, однако удачно демонстрирует амбициозность планов самого Булгарина и то неприятие, с которым относились к ним его оппоненты. После выхода в свет романа «Иван Выжигин» многие обвиняли автора в том, что он совершенно не знает России и смотрит на нее глазами иностранца. Так, С. П. Шевырев писал об этом произведении в своем дневнике: «Видно, что Булгар[ин] Польшу и жидов знает, а в России знаком только с одним сословием б... и стряпчих, потому что он женат был на б... и занят был процессом в Петербурге]. - Москву он знает по горю от ума и общим об ней слухам».

Нужно признать, что предложения о сотрудничестве с властью, исходившие от пушкинского круга писателей, имели существенное отличие от позиции, занимаемой Булгариным. Роль посредника между властью и обществом не должна была иметь односторонний вид. Речь шла, прежде всего, о взаимовыгодном сотрудничестве между правительством и общественным мнением, концентрированный образ которого должны были представлять журналисты и писатели, что предполагало не только пропаганду государственной идеологии, но и активное участие Пушкина и его коллег в ее формировании и дальнейшем развитии. В некотором роде прав М. М. Шевченко, который считает, что «А. С. Пушкин, П. А. Вяземский мечтали о чем-то похожем на ту роль, которую на вершине своей политической карьеры полстолетия спустя играл М. Н. Катков»[49]. Однако позиция послушного исполнителя, декларируемая Булгариным, в данном случае больше импонировала николаевскому режиму.

В целом можно сказать, что триада Уварова «православие, самодержавие, народность» появилась в благоприятный для себя момент развития общественной мысли. В 1830-е гг. внутренние противоречия с официальной трактовкой народности и самодержавия, которые могли возникнуть при критическом ее осмыслении, еще не достигли своей определенности. Образ просвещенного монарха, отстаивающего идею народности на пути дальнейшей модернизации России, вполне вписывался в идеологию зарождающегося либерализма и последовательного консерватизма. Знаменитая триада должна была стать идеологическим обоснованием николаевской политической системы. Но эта система в конечном итоге сама деформировала ее восприятие обществом. Сталкиваясь с социально-политической реальностью, уваровская идеологема все больше приобретала в общественном сознании отрицательные коннотации.

Самодержавие, эксплицируемое через народность, в официальной версии представляло собой самобытный вариант абсолютистского строя, стержневой основой которого становилась сакральная связь между народом и управляющим им царем. По мнению В. М. Живова, в государственной идеологии «народность была концептом неопределенным и неопределимым по преимуществу. Интерпретации могли колебаться от простой констатации врожденной приверженности россиян к своему царю или монархическому принципу до утверждения, что

цари русские правили и правят в глубинном соответствии с национальным духом»[50]. Самодержавная власть при этом представлялась как средоточие порядка, с одной стороны, и главная движущая сила прогресса - с другой. Здесь вновь необходимо подчеркнуть, что консерватизм того времени, как общественный, так и правительственный, нельзя априори связывать с антиреформизмом. Необходимость дальнейшей модернизации России как важного фактора ее развития признавалась и теми, и другими. Вопрос заключался лишь в ее масштабах и генеральном направлении. Идея просвещения и здесь оставалась доминирующим базовым принципом культурной и социально-экономической модернизации. Самодержавие как главный хранитель национальных традиций на пути к прогрессу должно было определить его направление и содержание. Такая трактовка оказывалась близка широким общественным кругам в условиях отторжения радикальных методов декабризма и создания образа Николая I как просвещенного монарха, действующего в соответствии с национальным духом. Неоднократно в связи с этим подчеркивался центробежный характер развития просвещения в России. В таком контексте самодержавие действительно рассматривалось как главный инициатор движения вперед, как главная созидательная сила в процессе исторического развития России. В середине 1830-х гг. А. С. Пушкин пишет о том, что «со времен восшествия на престол дома Романовых у нас правительство всегда впереди на поприще образованности и просвещения. Народ следует за ним всегда лениво, а иногда и неохотно». Подобные высказывания отнюдь не были единичными. П. Я. Чаадаев в письме Николаю I, предлагая свои услуги на поприще просвещения (взамен уже предложенной ему службы в министерстве финансов), также подчеркивал, что «какой-либо прогресс возможен для нас лишь при условии совершенного подчинения чувств и взглядов подданных чувствам и взглядам монарха». Это, в свою очередь, вполне соответствовало правительственным установкам, декларируемым Уваровым.

Но крылись здесь и свои противоречия, которые в последующем обусловили и увеличивающиеся расхождения. Интеллектуальная элита, изначально поддерживая власть, стремилась все-таки к созданию двусторонней модели отношений власти и общества. Отсюда стремление многих литературных и общественных деятелей к сотрудничеству с самодержавием, в том числе и со стороны «пушкинского круга».

В начале 1830-х гг. на имя Николая I и в Министерство просвещения неоднократно поступали предложения об издании журналов, цель которых - формирование политической лояльности русского общества. Правительство должно было выступать с реформаторскими инициативами, зная настоящие потребности общества, и в условиях, когда общество готово было адекватно воспринимать эти инициативы. «Журнал политический, административный, литературный, образовательный по всем частям, входящим в состав истинной государственной образованности, - писал П. А. Вяземский, - был бы у нас важное и полезное явление. Составление его должно быть правительственною мерою, вверенною исполнению людей с дарованием, с благородством в мыслях, в чувствах, имени чистого, чести несомнительной. В сей журнал входили бы все виды правительства до обличения их в закон. Сей журнал был бы не только отголоском, но и указателем правительства. Он приучал бы умы к умеренному и полезному исследованию запросов, возбуждающих участие каждого русского как современника европейских событий и гражданина России. Ныне русские поставлены между извержениями огнедышущих мнений иноплеменных, между волканическою литературою французскою и замерзлым прудом русской литературы. Нам нужно непременно иметь теплые ключи целительной, живой воды, для избежания невыгод, следующих за двумя крайне стями»[51].

Политическая система, создаваемая Николаем I, наоборот, была основана на принципе односторонности, что превращало ее в самодостаточную силу, не нуждающуюся в поддержке общественного мнения. Одновременно с этим затягивался процесс адаптации общественного сознания к возможным реформам путем внедрения в него государственной идеологии. Политика Николая I становилась все более охранительной, реформаторский потенциал, который видели в нем изначально, за некоторым исключением, так и не раскрылся в полном объеме. Блистательная эпоха, представляемая официальной пропагандой, все больше превращалась в эпоху застоя.

Уваровская формула осталась в конечном итоге декларацией, ничем, по сути, не подкрепленной. В этом и заключалась ее главная слабость как идеологии. Со стороны власти она все больше превращалась в инструмент жесткой, ограничительной политики. В результате постепенно усиливалось разочарование, и прогрессивно мыслящая часть общества окончательно разошлась с официальной версией в понимании «народности» и роли самодержавия в историческом развитии России. К концу 1830-х гг., когда многие общественные и литературные

деятели отошли от абстрактных философских увлечений и приступили к обсуждению конкретных вопросов, затрагивающих, в том числе и разные традиции социально-политического развития, блуждающая в поисках ориентиров общественная мысль разделилась и разошлась в двух направлениях: западническом и славянофильском. Следует также отметить, что во второй половине 1840-х гг. в противоречие со сложившейся системой вступают не только те, кто уже в своих ранних размышлениях, заблуждениях и идейных поисках были потенциально готовы к оппозиции, но и те, кто изначально стоял на твердых позициях монархизма, веря в просветительский потенциал русского самодержавия. В дневнике за 1847 г. В. А. Жуковский делает вполне характерную запись: «Меры нашего правительства клонятся к тому, чтобы снова затворить те двери, которые Петр нам отворил в Европу... нас хотят насильно заставить любить Россию, боятся заразы либеральных мнений (которые теперь всюду более или менее перекипели), боятся того действия, которое на русских производит сравнение России с Европою. Но средство фальшиво и, можно сказать, противоречащее предназначенной цели. То же, что нетерпимость...»[52]

В годы Крымской войны, в условиях нараставшего кризиса, отягченного «мрачным семилетием», несостоятельность подобной системы стали осознавать и люди, участвовавшие в ее теоретическом обосновании. Наиболее ярким примером такого положения являются историкополитические письма М. П. Погодина. Отчасти продолжая придерживаться прежних позиций их автор с присущей ему эмоциональностью, все же вскрывает существующие противоречия в разработанной в 1830-е гг. идеологической программе, наиболее явственно проявившиеся в процессе ее реализации.

Написание этих писем нужно расценивать как отдельный этап, когда общественно-политическая деятельность Погодина действительно приобретает огромное значение. Жесткая критика, обрушиваемая им на политику русского правительства на фоне военных событий, вызвала сочувственную реакцию со стороны русского общества. Погодин критиковал действия правительства в условиях обострения политической реакции, определившей кризис в ходе дальнейшей реализации идеологической программы Уварова. При этом во многих своих положениях он в какой-то мере сближался со славянофилами. Но, оценивая общее содержание писем и записок, нужно признать, что он чаще занимал прежнюю позицию сторонника идеологической доктрины Уварова.

В основу критического анализа внутреннего состояния России и отчасти ее положения на международной арене Погодиным была

положена уже разработанная им ранее концепция двух закономерностей. Приветствуя в начале 1830-х гг. триаду Уварова, Погодин уже тогда представлял ее изначальным бытием России как социокультурного и политического образования. В 1854 г. он еще более категорично, чем в 30-х гг., разделяет Россию и Запад на два различных мира, с недоумением отмечая, что «наше правительство ждало и боялось только революции одинаковой»[53] . Излишняя ориентация на европейские события, по его мнению, привела к тому, что последняя стала влиять на внутреннюю политику: «Что за деятельность открылась в правительстве! Какая дальновидность, предусмотрительность, распорядительность! Взбесились на Западе народы, давай сажать нас на цепь. Там распространяются пожары - отнять у нас зажигательные спички, а мы высекай огонь опять так, как высекали еще циклопы... Там оказалось расположение 153 к простуде - и у нас завертывают в хлопки» .

Такая постановка вопроса явно противоречила утверждению в качестве одного из важнейших элементов государственной идеологии русской народности, должной наряду с православием обеспечить национальную самобытность исторического развития России. Погодин в какой-то мере защищал программу Уварова, не принимая наметившееся в 1848 г. отступление от ее главных принципов. При этом резко отрицательную оценку Погодин дает и позиции, занимаемой Россией в решении внешнеполитических проблем, в частности ее роли в образовании и дальнейшем функционировании Священного союза. Главным достижением на международной арене стала, по его мнению, практически полная изоляция России в годы Крымской войны, когда правительства союзных государств фактически отвернулись от нее в самый сложный период, а народы возненавидели как главный источник реакции.

Анджей Балицкий, характеризуя роль идеологемы Уварова в политике самодержавия, писал, что «правительство Николая 1 стояло на позициях традиционного легитимизма, к национализму обращалось с огромной осторожностью, в случае конфликта между “народностью” и легитимизмом всегда делало выбор в пользу легитимистских соображений. .. Несмотря на наличие слова “народность” в “триединой формуле” Уварова, Николай I думал о государственных делах в династических категориях и высказывался против слишком настойчивых попыток сделать самодержавие более “национальным”».

Резюмируя все вышесказанное об историко-политических письмах, написанных Погодиным в годы Крымской войны, можно сказать, что он противостоял в них именно подобному несоответствию, когда принципы легитимизма в политике русского самодержавия входили в противоречие с действительно национальными интересами русского народа, что влекло за собой разрыв священного союза между царем и народом. Главную причину этого Погодин видит в отсутствии у правительства и в большей степени у самого царя реальных сведений о внутреннем положении России. Такое положение вещей, по мнению автора писем, образовалось благодаря отсутствию обратной связи со стороны общественных сил, что предопределило несогласованность правительственных действий с реальными национальными интересами. «Став на высоту недосягаемую, - пишет Погодин о русском императоре, - он не имеет средств ничего слышать: никакая правда до него достигнуть не смеет, да и не может; все пути выражения мыслей закрыты, нет ни гласности, ни общественного мнения, ни аппеляции, ни протеста, ни контроля»[54]. Отстаивая необходимость устранения образовавшегося дисбаланса, Погодин в тот период фактически сближается с либеральным течением общественной мысли.

  • [1] ‘ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр. 12. Л. 1. 2 Там же. Л. 2. 3 Там же. Ф. 831. Ед. хр. 2. Л. 78 об.
  • [2] Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Литература как социальный институт. Статьи по социологии литературы. М., 1994. С. 21. 2 См.: Рейтблат А. И. Как Пушкин вышел в гении. Историко-социологические очерки. М., 2001. С. 132.
  • [3] Алтунян А. Г. «Политические мнения» Фаддея Булгарина (идейно-стилистический анализ записок Ф. В. Булгарина к Николаю I). М., 1998. С. 40. 2 Булгарии Ф. В. Нечто о Царскосельском лицее и о духе оного И Видок Фиглярии : 3 письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III отделение. М., 1998. С. 110. 4 ^Булгарин Ф. В. О цензуре в России и о книгопечатании вообще // Там же. С. 46.
  • [4] ^Булгарин Ф. В. О цензуре в России и о книгопечатании вообще. С. 48. |0Там же. С. 46. 2 0 подобной интерпретации взглядов С. С. Уварова и их близости с мнением 3 Булгарина см. также: Алтунян А. Г. Указ. соч. С. 129-130.
  • [5] 2 |2См.: Краевский А. Обозрение русских газет и журналов // ЖМНП. 1834. Ч. 1, № 1. С. 101. |3См.: Березина В. Г. Русская журналистика второй четверти XIX века (1826-1839). Л., 1965. С. 6. 3 3о/иов В. Р. Петербург в сороковых годах (выдержки из автобиографических заметок) И Исторический вестник. 1890. Т. 39, № 3. С. 554.
  • [6] Воспоминания Б. Н. Чичерина. С. 29. 2 Краевский А. Мысли о России // Литературные прибавления к Русскому инвалиду. 1837. № 1. С. 1. 3 См.: Riasanovsky N. Nicholas I and Official Nationality in Russia. 1825-1855. P. 76-78. 4 ,8См.: Цимбаев H. И. «Под бременем познанья и сомненья»... С. 43.
  • [7] См.: Краевский А. Обозрение русских газет и журналов. С. 97. 2 Цит. по: Орлов В. Н. Молодой Краевский // Орлов В. Н. Пути и судьбы. Л., 1971. С. 469. 3 Панаев И. И. Указ. соч. С. 91.
  • [8] Краевский А. А. Мысли о России. С. 3. 2 Там же. С. 3. 3 Там же.
  • [9] Надеждин Н. И. Литературная критика. Эстетика. М., 1972. С. 440. 2 Там же. С. 444.
  • [10] Безгласный В. Петербургские письма // Московский наблюдатель. 1835. Ч. 1. С. 57. 2 ^Шевырев С. П. Рецензия на драму Кукольника «Скопин-Шуйский» // Московский наблюдатель. 1835. Ч. 1. С. 105.
  • [11] См.: Нечаева В. С. В. Г. Белинский. Жизнь и творчество. 1836-1841. М., 1961. С. 129, 133-134; Русский консерватизм XIX столетия. С. 158. 2 ^Белинский В. Г. Полное собрание сочинений : в 13 т. М., 1953. Т. 3. С. 246. 3 Погодин М. П. Для биографии графа С. С. Уварова. Стб. 2081. 4 Барсуков Н. П. Указ. соч. 1892. Т. 6. С. 22-23. 5 См.: Березина В. Г. Указ соч. С. 24. 6 Письма князя П. А. Вяземского к С. П. Шевыреву // Русский архив. 1885. № 6. С. 306. 7 ^Барсуков Н. П. Указ. соч. 1892. Т. 6. С. 62.
  • [12] Погодин М. П. Петр Великий. С. 24.
  • [13] Устрялов Н. В. Политическая доктрина славянофильства (идея самодержавия в славянофильской постановке). URL: http://thelib.ru/books/ustryalov_nikolay/politicheskaya_ doktrina_slavyanofilstva-read.html#ssl (дата обращения: 18.07.2017) 2 См.: Кошелев В. А. Славянофилы и официальная народность // Славянофильство и современность : сб. ст. СПб., 1994. С. 122-135. 3 Русский перевод отдельных глав этой монографии см.: Славянофильство и западничество : консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Балицкого : реф. сб. М., 1991. Вып. 1-2. 192 с.
  • [14] Гершензон М. О. П. В. Киреевский // Гершензон М. О. Избранное : в 4 т. М. ; Иерусалим, 2000. Т. 3. Образы прошлого. С. ПО.
  • [15] ^Погодин М. П. Параллель русской истории с историей западных европейских государств относительно начала // Москвитянин. 1845. № 1. Отдел Науки. С. 5. 2 Там же. С. 16.
  • [16] ^Погодин М. П. Историко-политические письма... С. 7. 2 мБелинский В. Г. Поли. собр. соч. Т. 3. С. 246. 3 Там же. Т. 9. С. 212. 4 Киреевский П. В. О древней Русской истории // Москвитянин. 1845. № 3. Отдел Науки. С. 17.
  • [17] 41 Погодин М. П. Ответ П. В. Киреевскому // Москвитянин. 1845. № 3. Отдел Науки. С. 58. 2 См.: Славянофильство и западничество : консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Балицкого. С. 34. 3 Хомяков А. С. Письмо в Петербург И Москвитянин. 1845. № 2. Отдел Словесность. 4 С. 77.
  • [18] 2 ^Киреевский П. В. О древней Русской истории. С. 14. 5'Подробнее об этом см.: Цимбаев Н. И. Славянофильство (из истории русской общественно-политической мысли XIX века). С. 188-189. 3 См.: Киреевский И. В. Полное собрание сочинений : в 2 т. М., 1911. Т. 2. С. 241. 4 Там же.
  • [19] См.: Новицкий О. М. Об упреках, делаемых философии в теоретическом и практическом отношении, их силе и важности. С. 299, 320. См. также: Бурачек С. А. Содержание философии // Маяк. 1840. Ч. 4. С. 81-100. 2 Маяк. 1840. Ч. 4. С. 84.
  • [20] Маяк. 1841. Ч. 19-21. С. 53. 2 Там же. С. 56. 3 Там же. 1842. Ч. 11. С. 78-80. 4 Там же. С. 80. 5 Там же. Ч. 3, № 6. С. 72
  • [21] Маяк. 1843. Ч. 37. С. 3.
  • [22] 2 Письма князя Одоевского С. П. Шевыреву // Русский архив. 1878. № 5. С. 57. 3 м Одоевский В. Ф. Русские ночи. М., 1913. С. 200. 4 Рудницкая Е. Л. Поиск пути. Русская мысль после 14 декабря 1825 г. М., 1999. С. 195.
  • [23] Из бумаг князя В. Ф. Одоевского И Русский архив. 1874. Кн. 1, № 2. Стб. 282. 2 Одоевский В. Ф. Сочинения. СПб., 1844. Ч. 3. С. 364. 3 Одоевский В. Ф. Русские ночи. С. 201. 4 См.: Рудницкая Е. Л. Указ. соч. С. 195. 5 ^Егоров Б. Ф., Медовой М. И. Переписка князя В. Ф. Одоевского с А. С. Хомяковым // Труды по русской и славянской филологии. Тарту, 1970. Вып. 251, т. XV. С. 344. 6 Там же. С. 342.
  • [24] иЕгоров Б. Ф., Медовой М. И. Переписка князя В. Ф. Одоевского с А. С. Хомяковым. С. 344. 2 См.: Русский консерватизм середины XVIII - начала XX вв. : энцикл. М., 2010. С. 6-7.
  • [25] Граф Бенкендорф к великому князю Константину Павловичу во время Польского мятежа // Русский архив. 1885. Кн. 1, № 1. С. 34. 2 Цит. по: Шильдер Н. К. Император Николай Первый. Т. 2. С. 550.
  • [26] ^Егоров Б. Ф.. Медовой М. И. Переписка князя В. Ф. Одоевского с А. С. Хомяковым. С. 348. 2 Киселева Л. Н. Становление русской национальной мифологии в николаевскую эпоху (сусанинский сюжет) // Лотмановский сборник. М., 1997. Вып. 2. С. 279.
  • [27] 2 См.: Киселева Л. Н. Указ. соч. С. 279-302; Уортман Р. С. Указ. соч. С. 509-516. 3 ^Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла... С. 28. 4 См.: Парсамов В. С. Польское восстание 1830-1831 гг., государственная идеология и русская поэзия. С. 255.
  • [28] Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 3. С. 356.
  • [29] См., напр.: Лотман Ю. М. Идея исторического развития в русской культуре конца XVIII - начала XIX века // XVIII век. Сб. 13 : Проблемы историзма в русской литературе конца XVIII - начала XIX века. Л., 1981. С. 82. 2 См.: Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла... С. 161. 3 Вацуро В. Э. Историческая трагедия и романтическая драма 1830-х гг. // История русской драматургии XVII - пер. пол. XIX века. Л., 1982. С. 338.
  • [30] ^Бутурлин Д. История Смутного времени в России в начале XVII века : в 3 ч. СПб., 1839. Ч. I. С. 1-2. 2 Там же. С. 2. 3 Через три года после состоявшейся премьеры оперы, в 1839 г., М. И. Дмитревский опубликовал свой роман, в основу которого была также положена история Ивана Сусанина. Само название романа «Иван Сусанин или Смерть за Царя» пусть косвенно, но все же указывает на концептуальную основу произведения.
  • [31] Автором рецензии был А. И. Очкин, однако явно по заказу самого Булгарина (см.: Северная пчела. 1830. № 7, 9). 2 Дмитриев М. А. Указ. соч. С. 202. 3 См.: Уортман Р. С. Указ. соч. С. 511. 4 См.: Фортунатов Ф. Н. Указ. соч. С. 218. 5 Из бумаг Степана Петровича Шевырева // Русский архив. 1878. № 5. С. 49. 6 wШевырев С. П. Взгляд на современное направление русской литературы (Сторона светлая) // Москвитянии. 1842. № 3. С. 176. 7 См.: Русский консерватизм XIX столетия. С. 161.
  • [32] Сорочан А. Ю. Мотивировка в русском историческом романе 1830-1840-х годов. Тверь, 2002. С. 22.
  • [33] См.: Аксаков С. Т. Биография М. Н. Загоскина. М., 1853. С. 20. 2 ^Лоуэнталь Д. Прошлое - чужая страна. СПб., 2004. С. 7. 3 Мордовцев Д. Л. К слову об историческом романе и его критике (Письмо в редакцию) // Исторический вестник. 1881. № 11. С. 643. См. об этом также: Леонтьева О. Б. Историческая память и образы прошлого в российской культуре ХІХ - начала XX вв. Самара, 2011. С. 35. 4 ш Мордовцев Д. Л. Указ. соч. С. 643. 5 Там же.
  • [34] Загоскин М. Н. Сочинения : в 2 т. М., 1988. Т. 1. С. 287. 2 Д. Ребеккини, составивший библиографический указатель русских исторических романов, выходивших в России с 1829 по 1839 г., отметил, что наиболее часто в них
  • [35] Пенская Е. Н. Русский исторический роман XIX века // Историческая культура императорской России : формирование представлений о прошлом : коллект. моногр. в честь проф. И. М. Савельевой. М., 2012. С. 444. 2 ^Загоскин М. Н. Сочинения. Т. 2. С. 610.
  • [36] ^Загоскин М. Н. Сочинения. Т. 2. С. 657. 2 х(у1 Майков В. Н. Литературная критика. Л., 1985. С. 240.
  • [37] ХОІВацуро В. Э. Историческая трагедия и романтическая драма 1830-х годов. С. 346. хт Кукольник Н. В. Рука Всевышнего Отечество спасла. СПб., 1834. С. 88. Далее ссылки на это издание даются в тексте.
  • [38] См.: Киселева Л. Н. Жизнь за царя (слово - музыка - идеология в русском театре 1830-х годов) // РОССИЯ / RUSSIA. 1999. № 3 (11). С. 181.
  • [39] См.: Киселева Л. Н. Жизнь за царя. С. 182.
  • [40] ,|2Яукольимк Н. В. Сочинения драматические : в 10 т. СПб., 1851. Т. 1. С. 274. 2 Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. 2. С. 91. 3 ^Булгарин Ф. В. Дмитрий Самозванец // Булгарин Ф. В. Полное собрание сочинений : в 7 т. СПб, 1842. Т. 2. С. 59.
  • [41] Булгарин Ф. В. Дмитрий Самозванец. С. IX. 2 пьЦим6аев И. И. «Под бременем познанья и сомненья»... С. 25. 3 1|7Цит. по: Лемке М. Указ. соч. С. 297.
  • [42] |18Рсчь здесь идет, разумеется, о взаимоотношениях, прежде всего, духовного и идеологического плана, а не политического. 2 Булгарин Ф. В. Дмитрий Самозванец. С. 11. 3 Северная пчела. 1826. № 65. 4 См.: Пыпин А. Н. Характеристики литературных мнений. С. 129. 5 Цит. по: Лемке М. Указ. соч. С. 300. 6 Северная пчела. 1830. № 101. Правда, подобное благоденствие продлилось недолго и было нарушено вскоре восстанием в царстве Польском.
  • [43] |24Северная пчела. 1826. № 65. 2 См.: Лебланк Р. «Русский Жилблаз» Фаддея Булгарина // Новое лит. обозрение. 1999. № 40. С. 47. 3 См., напр.: Булгарин Ф. В. Сцена из частной жизни 2028 года, от рождества Христова // Булгарин Ф. В. Полное собрание сочинений : в 7 т. СПб., 1844. Т. 7. С. 68-69. 4 Булгарин Ф. В. Очерк характера Петра Великого // Булгарин Ф. В. Полное собрание сочинений : в 7 т. СПб., 1843. Т. 5. С. 56. 5 Булгарин Ф. В. Иван Выжигин // Булгарин Ф. В. Сочинения. М., 1990. С. 202.
  • [44] |29Например, польский литературовед Зофья Мейшутович разграничивает прогрессивные взгляды Булгарина и более консервативные взгляды сторонников «официальной народности» (цит. по: Лебланк Р. Указ. соч. С. 37). 2 Булгарин Ф. В. Очерк характера Петра Великого. С. 57. 3 См.: Булгарин Ф. В. Предок и потомки // Булгарин Ф. В. Полное собрание сочинений. 1844. Т. 7. С. 220.
  • [45] Кюстин А. де. Россия в 1839 году. Т. 1. С. 361. 2 Булгарин Ф. В. Сцена из частной жизни 2028 года, от рождества Христова. С. 65. 3 ХЗА Булгарин Ф. В. Иван Выжигин. С. 202. 4 |35См.: Качалов И. Л. Теория официальной народности : к проблеме авторства. С. 15.
  • [46] ОР РНБ. Ф. 291. Ед. хр. 54. Л. 3 об. 2 Письма Ф. В. Булгарина - А. В. Никитенко // Русская старина. 1900. Т. 101, № 1. С. 182. 3 138ор рнБ ф 831 Ед хр 2. Л. 3 об. - 4.
  • [47] См.: Очерки по истории русской журналистики и критики : в 2 т. Л., 1950. Т. 1. С. 313. 2 |40Лки.мовя Н. Н. Булгарии и Гоголь : массовое и элитарное : автореф. дис. ... канд. филол. наук. СПб., 1996. С. 7. 3 См.: Мазур Н. Н. Рец. на кн.: Strano I. Faddej Venediktovich Bulgarin. Caltanisetta; Roma : Salvatore Sciascia Editore. 1998 // Новое лит. обозрение. 1999. № 40. С. 434.
  • [48] Цит. по: Энгельгардт Н. А. Очерки николаевской цензуры // Исторический вестник. 1901. № 9. С. 866. 2 Майофис М. Воззвание к Европе : литературное общество «Арзамас» и российский модернизационный проект 1815-1818 годов. М., 2008. С. 668. 3 Цит. по: Цимбаев Н. И. «Под бременем познанья и сомненья». С. 25. 4 ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр. 14. Л. 54.
  • [49] Шевченко М. М. Конец одного Величия. С. 216.
  • [50] Живов В. М. О превратностях истории или незавершенности исторических парадигм // РОССИЯ / RUSSIA. Вып. 3 (11) : Культурные практики в идеологической перспективе. Россия, XVIII - начало XX века. М., 1999. С. 247. 2 14% Пушкин А. С. Путешествие из Москвы в Петербург // Пушкин А. С. Поли. собр. соч. : в 10 т. Л., 1978. Т. 7. С. 185. 3 [4<) Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. 2. С. 84.
  • [51] Гиллельсон М. И. Неизвестные публицистические выступления П. А. Вяземского и И. В. Киреевского. С. 128.
  • [52] Жуковский В. А. Полное собрание сочинений и писем : в 20 т. Т. 14. Дневники. Письма-дневники. Записные книжки. 1834-1847. М., 2004. С. 300.
  • [53] Погодин М. П. Историко-политические письма... С. 254. 2 Там же. С. 252. 3 Свое неудовольствие по этому поводу Погодин выразил утверждением о том, что «союз Австрии с Россией еще противоестественнее союза Франции и Англии (см.: Погодин М. П. Историко-политические письма... С. 75). 4 Славянофильство и западничество : консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Балицкого. С. 41.
  • [54] ^Погодин М. П. Историко-политические письма... С. 259.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >