В поисках научной и образовательной парадигмы

Позиционируя себя как интеллектуального руководителя страны, власть, естественно, нуждалась в способных и осознающих важность поставленной перед ними задачи посредниках. Пытаясь трансформировать существующую в России культурную среду (в самом широком понимании этого словосочетания), консервативные идеологи от власти должны были позаботиться о налаживании внутри этого пространства новых, подконтрольных им, информационных каналов и коммуникативных связей. Речь идет не просто о контроле над общественной жизнью в разных ее проявлениях. Важным аспектом становится включение самой власти в эту жизнь через создание источников социальной, культурной и политической адаптации, соответствующих заданному вектору развития общества и государства. Среди этих источников наше внимание привлекают, в первую очередь, наука и образование, а также литература и журналистика. Говоря о посредниках, необходимых власти для участия в интеллектуальном развитии общества, следует обратить свой взор на людей, чья деятельность напрямую была связана с формированием интеллектуальной и духовной среды, которые были способны наполнить ее актуальным содержанием и придать нужное значение. Такими людьми, в частности, являлись преподаватели, журналисты и писатели.

О журналистах и писателях будет разговор впереди. В данной главе основное внимание будет уделено преподавателям, влиявшим на умы молодежи. Впрочем, не только молодежи, если учесть, что многие профессора, занимались кроме преподавательской еще и научной деятельностью, публикуя результаты своих исследований и размышлений в толстых журналах и в виде монографий, а также принимали живое участие в общественных дискуссиях того времени.

В циркулярном предложении попечителям учебных округов Уваров явственно выразился по поводу главного назначения преподавателей, которые должны были проникнуться «чувством преданности трону и отечеству и употребить все силы, дабы сделаться достойным орудием правительства (курсив наш. - С. У)»[1]. Как верно отметил О. А. Иванов, это не было приглашением к сотрудничеству, а являлось прямой директивной установкой на «подчинение своих идей “видам правительства”, пропаганду угодных ему (правительству. - С. У.) теорий». Преподаватели, таким образом, лишались некоторой самостоятельности в своей деятельности и рассматривались властью не просто как носители знаний, а скорее как трансляторы правительственного мнения. Нельзя, конечно, отрицать и стремление Уварова повысить профессиональную подготовку преподавательского состава и тем самым уровень самого преподавания. К тому же, как уже было замечено, многие преподаватели, особенно в университетах, помимо своей педагогической деятельности, часто занимались и чисто научными изысканиями. И здесь заслуги Уварова, во многом своей деятельностью способствовавшего росту научного потенциала в стране, очевидны.

Тем не менее заданный властью социально-политический императив серьезно ограничивал тематическое поле, набор исследовательских подходов и публичных интерпретаций в рамках правительственного проекта по формированию политической лояльности общества и его религиозно-монархического мировосприятия. Вполне естественно, что сказывалось это главным образом на развитии общественных наук и дисциплин. Очень лаконично такую двойственность охарактеризовал М. А. Полиевктов: «Условия свободной научной деятельности в николаевское царствование были, как известно, не из легких, и, тем не менее, это царствование должно почесться одним из самых богатых научными и просветительскими начинаниями. Все эти начинания и все эти заботы подчинялись, однако, одной основной мысли - заставить науку и образование служить государству и правительству, чему в николаевское царствование, в принципе, должно было служить все».

На собрании по случаю выпуска воспитанников Главного педагогического института в декабре 1835 г., наставляя будущих преподавателей, П. А. Плетнев говорил, что «важнейшие обязанности наставников изучаются не в общей теории Педагогики, но в потребностях Государства и современности»[2].

Гуманитарные науки, как бы предвзято не относился к ним Николай I, в сложившихся обстоятельствах играли главную роль в нравственном и политическом воспитании юношества, а также в дальнейшем развитии и распространении основных начал, заложенных в идеологической доктрине.

Включение их в общее идеологическое пространство, дальнейшее развитие и преподавание в соответствии с государственной идеологией, направленной на сохранение и дальнейшее утверждение русских национальных начал и основ русской государственности, требовали, в свою очередь, оформления общих программных установок. Журнал Министерства народного просвещения, обязанный своим появлением именно стараниям Уварова, играл в этом процессе не последнюю роль. Именно на его страницах ученые и преподаватели, сторонники министра просвещения и его программы, публиковали статьи, большей частью направленные на создание тех самых установок, которые должны были стать основополагающими в работе их коллег.

* * *

Одной из наиболее опасных наук, которую Николай I, по словам обер-прокурора Синода Н. А. Протасова считал «нечестивой, безбожной, мятежной наукой», была философия. События Французской революции 1789 г., по мнению многих, подготовленные именно деятельностью французских философов, служили существенным основанием для подкрепления подобного недоверия. «Вредоносность философии, - пишет современный автор, - устойчивая мифологема в идеологии российских чиновников, и их страх перед философией мог соперничать только со страхом перед тифом, регулярно посещавшим Рос-

сию»[3]. Неудивительно, что правительство подвергало строгому контролю и различного рода ограничениям преподавание этой дисциплины, порой сомневаясь в самой необходимости ее существования в учебных заведениях.

В мае 1826 г. на кафедру философии Московского университета был назначен профессор латинской словесности И. И. Давыдов. Уже к тому времени он был известен как сторонник идеалистической философии Ф. Шеллинга. Будучи, наряду с М. Г. Павловым, одним из первых пропагандистов идей шеллингианства в Московском университете, Давыдов своими лекциями оказал значительное влияние на формирование взглядов будущих «любомудров» В. Ф. Одоевского, Д. В. Веневитинова, Н. М. Рожалина и др. На первой же его вступительной лекции «О возможности философии как науки», которая состоялась 12 мая 1826 г., среди слушателей, помимо студентов и преподавателей университета, присутствовал и флигель-адъютант С. Г. Строганов (будущий попечитель Московского учебного округа), проводивший в то время ревизию Московского университета. Лекция будущего «холопа села Поречья» имела значительный научный и общественный резонанс. В своем выступлении, основанном главным образом на учении Шеллинга, Давыдов подверг критике антифилософское направление в науке и чистый «эмпиризм», преобладающий в работах многих профессоров университета. Наполненная, по словам А. Д. Галахова, бывшего в то время студентом Московского университета и также присутствовавшего на лекции, больше пафосом и фразеологией, нежели естественностью и искренностью, лекция, тем не менее, была признана Строгановым вредной. В результате чтение лекций по философии Давыдову было запрещено, а печатные экземпляры его вступительной лекции изъяты из продажи. Как отметил тот же Галахов, «министерство Шишкова не допустило преподавания “науки наук”».

Карьера самого Давыдова на этом, конечно, не закончилась. Более того, впоследствии он сам стал осторожнее в своих высказываниях, как научных, так и публицистических. В 1830-1840-е гг. происходит сближение Давыдова с министром народного просвещения С. С. Уваровым и его сторонниками. Давыдов становится, наряду с другими профессорами Московского университета, частым посетителем имения Уварова в Поречье. Этим собраниям он посвятил ряд статей, опубликованных в журнале «Москвитянин» (1841. № 9; 1844. № 10;

1846. № 9-10). Статьи были написаны в льстиво-панегирическом тоне, за что и подверглись насмешкам со стороны общественности. Благодаря «пореченским» публикациям за профессорами, принимавшими участие в литературных и научных беседах в имении Уварова, как раз и закрепилось прозвище «холопы села Поречья». Современный исследователь К. В. Ратников, вопреки утвердившемуся (во многом благодаря В. Г. Белинскому) представлению о вояжах в Поречье как проявлениях льстиво-раболепных устремлений проправительственной интеллигенции, попытался вписать их в общую идеологическую стратегию. По его мнению, здесь просматривается «явное противоречие объективных фактов субъективному мнению Белинского: имело место вовсе не раболепное выслушивание распоряжений сановного барина, а велся просвещенный научный разговор - не лаконичное поддакивание, а обстоятельный диалог с властью, попытка выработки прочного взаимного союза на основе соединения усилий правительства и университетской интеллигенции по укреплению ростков просвещения на русской почве. Иными словами, на лоне летних привольных ландшафтов Поречья вырабатывалась серьезная стратегия правительственной власти и верхушки проправительственно настроенной интеллигенции по обозначению магистрального направления хода образования в России, определялись идейные приоритеты и отчетливо демонстрировался желаемый властью вектор общественного развития»[4].

Имение графа Уварова в Поречье мы в таком случае можем образно представить как некую штаб-квартиру, где вырабатывалась общая просветительская парадигма, учитывающая как интересы власти, так и потребности общества. Участники «пореченских бесед» становились, в свою очередь, по крайней мере, в собственном представлении представителями лояльной русской интеллигенции, предлагающей свои услуги власти, и в то же время защитниками перед этой властью общественных интересов в области просвещения. Если принять такое определение пореченских бесед, то можно сделать логичное предположение, что Уваров таким образом создавал суррогат того, чего так активно добивалась мыслящая часть дворянской общественности в отношениях с властью - возможности дискуссии и критического осмысления проблем современного просвещения и социального устройства. Иллюзия, но приятная для гостей Поречья и поднимающая их в собственных глазах.

Как бы то ни было, Давыдов не стал крупным теоретиком и популяризатором государственной идеологии, каковыми, несомненно, являлись его коллеги М. П. Погодин и С. П. Шевырев. Однако в своих ра

ботах он старался не выходить за рамки, установленные официальной программой, считая, что «общее благоденствие зиждется единственно святою покорностью общественному порядку»[5]. Поэтому одно из главных назначений университетского образования он видел в том, чтобы «передавать юному поколению мудрость, сокровище человечества, очищенную любовь к Вере и Престолу».

Философия как возможный источник свободомыслия, особенно если она затрагивала вопросы политического характера, была, по мнению правительства, наукой опасной, требующей более осторожного к ней отношения. В то же время, несмотря на попытки сократить ее преподавание, окончательной отмены философских дисциплин в учебных заведениях не последовало. С приходом на пост министра народного просвещения графа С. С. Уварова изучение и преподавание философии и наук, близко к ней примыкающих, все больше сходились с основными положениями новой политической концепции власти.

Происходило это во многом из желания в принципе сохранить философские дисциплины в системе университетского образования. Для этого необходимо было, как минимум, сделать ее неопасной для власти, а в идеале превратить в глазах правительства в один из важных инструментов воспитания политической лояльности и религиозного благочестия. Такие попытки предпринимались в разных университетах. Так, в Петербургском университете практически монополистом в преподавании философии в уваровское министерство становится выпускник Венского университета профессор А. А. Фишер. Каким ученым и преподавателем был Фишер, вопрос спорный, и ниже будут представлены противоположные оценки, оставленные его слушателями. Но именно он, в частности, стал одним из активных защитников философии как науки, способной стать верной союзницей русского самодержавия. Оправдывая ужесточение контроля со стороны правительства за преподаванием философии, профессор А. Фишер отводил ей исключительную роль, наравне с религией, в воспитательном и образовательном процессах. «Философия <...> преимущественно перед прочими науками, - говорил он в 1834 г., - должна разделять с Религией благородное дело приготовления роду человеческому людей честных и добродетельных, христианству - верующих просвещенных и чистых сердцем, граждан верных, преданных Монарху и Отечеству». Подобные рассуждения позволили Фишеру выделить три основных начала, на которых должна базироваться система преподавания «науки

наук»: священное уважение к религии, неколебимая верность монарху и безусловное повиновение существующим законам[6].

В третьем номере Журнала Министерства народного просвещения за 1834 г. по заказу министра просвещения помощником редактора журнала А. Краевским была опубликована статья, кратко излагающая учение профессора философии аббата Ботена. Последний признавал истинной лишь философию, в основе которой лежало познание мира через христианскую религию . Центральные положения этой статьи, а также книга Ботена «О преподавании философии в XIX столетии» по приказу Уварова должны были использоваться в качестве основного пособия при преподавании в университетах. «Министр приказал, чтобы профессора философии и наук с нею соприкосновенных, - отметил в своем дневнике А. В. Никитенко, - во всех наших университетах « 19

руководились этою статьей в своем преподавании» .

Киевский профессор Орест Маркович Новицкий в речи, произнесенной им в 1837 г. в торжественном собрании университета Св. Владимира и опубликованной впоследствии в Журнале Министерства просвещения, пытаясь реабилитировать философию как науку и доказать необходимость ее преподавания в вузах, также отстаивал мнение, что истинная философия «должна быть нравственною и религиозною, должна включать в себе идеи Доброго, идеи Вечного и Божественного». Отмечая тот факт, что идеи религии, добродетели и права изначально заложены в самой природе человеческого духа, а философская мысль, в свою очередь, направлена на познание внутреннего состояния этого духа и человеческого разума, Новицкий считал вполне логичным определение указанных идей в качестве основополагающих в дальнейшем развитии философии. Одной из главнейших функций, которую играет эта наука, является защита веры и основанной на ней нравственности от неверия и суеверия. В противном случае она способна зародить в себе разрушительные элементы, заражающие сознание и, переходя в сферу политических отношений, привести к непредсказуемым последствиям.

Наиболее ярким примером подобного утверждения, по мнению ученого, являлась Франция, где философская школа так называемых энциклопедистов, такие мыслители, как Гельвеций, Ла Метри и др.,

погрязли в «самом грубом материализме, издевавшемся над всем духовным и идеальным, как над пустыми грезами». Распространение политических теорий этой школы подготовило в результате Французскую революцию 1789 г. и бросило семя, «из которого произрос чудовищный Якобинизм»[7].

Таким образом, одним из первых шагов в направлении идеологизации философии была, если можно так выразиться, ее десекуляризация, процесс превращения «безбожной» науки в верную союзницу православной веры в борьбе за чистую нравственность, определяющуюся в соответствии с государственной идеологией политическую, социальную и в целом мировоззренческую позицию русского общества. Определение религии в качестве краеугольного камня нравственного и политического воспитания русского общества неминуемо оказывало огромное влияние и на дальнейшее развитие общественных наук, преподаваемых в учебных заведениях. Наиболее характерным примером подобного процесса служит как раз судьба философии, которую пытались таким образом сделать менее опасной с идеологической точки зрения, значительно ограничивая тем самым ее возможности как науки. Такой подход не означал полного отказа от классической философской традиции и погружения в решение вопросов исключительно богословских, однако религиозный аспект в преподавании философии приобретал все большее значение. Характерным также является то, что уже с середины 1840-х гт. в Журнале Министерства просвещения практически исчезают статьи по философии и на смену им приходят работы более общего, религиозно-нравственного содержания.

Отстаивая необходимость укрепления и защиты христианской религии в процессе изучения и преподавания философии, внушая преданность монарху и отечеству, ученые не забывали и о третьем элементе уваровской триады - народности. И. И. Давыдов, освещая в своих статьях и лекциях по литературе основные течения западной философской мысли (в основном немецкой), акцентировал внимание на том, что каждый народ, исходя из своей народной жизни, создает в конечном итоге свои культурные и научные традиции, в том числе и философию. В 1841 г. он по предложению министра написал статью «Возможна ли у нас германская философия?» («Москвитянин». 1841. № 4). Определяя философию как «народную энциклопедию», автор утверждал, что и развиваться она должна «из духа народного, и не возможна для других народов, живущих другою жизнию религиозною, гражданскою и умственною». В целом, положительно характеризуя достижения немецкой идеалистической философии, Давыдов, однако,

не рекомендовал своим читателям и слушателям выделять ее в качестве непререкаемого авторитета. Тем более что германская философия, берущая свое начало со времен Реформации, «в ослеплении своем возмечтала руководить религию, ниспосланную свыше». Полагая, что и в России в скором времени появятся свои Шеллинги и Гегели, он замечал, что русская философия должна развиваться на основе православ-чх W -23

нои веры, мудрых законов и «дивнои истории славы нашей» .

За необходимость создания русской философии, основанной на национальных началах и традициях научного познания, выступал в 1839 г. А. Аристов, профессор Ярославского (Демидовского) лицея в своей работе «Речь о влиянии народного духа на философию». Философия, по его мнению, должна, прежде всего, вбирать в себя идеи, господствующие в народе, ее создающем, принимая в то же время и его характер. Поэтому, не отрицая возможности каких-либо заимствований, в целом Аристов считал неприемлемой для России любую из существующих иностранных философских систем. «У нас должна быть своя собственная философия, - писал он, - философия национальная, русская не по языку, а по духу, т. е. должна выражать характер русского народа, должна иметь тоже направление, какое есть в России. К этому благородному подвигу, кроме национальной гордости, нас должна побуждать и самая любовь к истинной мудрости, истинная философия. Опыт и умеренное умозрение в соединении с верою, вот что нужно для такой философии. А это самое и составляет отличительный характер направления русского народа»[8] .

О важности образования оригинальной, отечественной философии говорил и Н. В. Карпов, ординарный профессор философии, занимавший с 1833 г. кафедру философии Петербургской духовной академии и являвшийся известным почитателем такого древнего мыслителя, как Платон. Философия эта, по мысли Карпова, «должна иметь в виду определение места, значения и отношений человека в мире, поскольку человек, сам в себе всегда и везде одинаковый, в развитии охарактеризован типом истинно русской жизни». Истинная философия, пишет он, действует между внушениями религии и политики и, открыв существенные требования человеческой природы, соглашает их с законами веры и условиями отечественной жизни». Отмечая, как и А. Фишер, огромное значение философии не только в чисто познавательном процессе, но и в религиозно-нравственном и политическом воспитании, Карпов считал в данном аспекте одной из основных ее задач, раскрыв истинные требования природы русского человека, «прояснить ему его обязанности по отношению к отечеству и религии».

Более развернуто назначение русской философии представил О. М. Новицкий, обозначив ее как третье направление в процессе развития общеевропейской философской системы. Одинаковой критике Новицкий подверг односторонность направления германской философии, основанной на чисто умозрительных принципах идеализма («систематическое развитие явлений и законов нашего познающего духа»), а также французский вариант, в основу которого было положено опытное познание чувственного мира. Лишь объединение этих двух направлений и примирение опыта и умозрения в верховном начале всякого бытия (идеального и реального), т. е. в Боге, ученый считал истинной философией. И именно русское философское познание, основанное, прежде всего, на вере, должно было, по его мнению, возглавить этот процесс: «Если верно, что нашему Отечеству суждено некогда обобщить частные идеи теперешних народов Европы, то несомненным должно быть и то, что ему же предоставлено и это объединение противоположных направлений Философии, в ее высшей основе»[9] .

Таким образом, выводя формулу русской философии, Новицкий снова возвращается к религиозному началу, которое должно, по его мнению, играть главную роль в ее формировании и дальнейшем развитии и в результате стать в России «краеугольным камнем философствования». Одновременно с этим, окончательно смыкая философские науки с доктриной Уварова и отводя им тем самым если не главное, то одно из приоритетных мест не только в нравственном, но и политическом воспитании обучающейся молодежи, Новицкий определял саму философию, помимо всего прочего, как народное самосознание, считая, что в ней должен выражаться собственно дух самого народа, ее создающего. Среди господствующих черт характера и духа русского народа он, естественно, выделял примерное благочестие и глубокую преданность отечеству и царю. Именно наполненная такими идеями русская философия способна встать на путь самостоятельного, неза-27 висимого от постоянных заимствовании извне, развития .

Реабилитация философских наук в учебных заведениях Российской империи происходила параллельно с подчинением их государственным нуждам. Идеология «православия, самодержавия, народности» удачно вписалась в общий контекст и нашла свое отражение в письменных работах и устных выступлениях многих ученых и преподавателей, последовавших установкам сверху и пополнивших ряды правительственной интеллигенции. Божественное откровение объявлялось высшей примиряющей истиной. Авторитет ее был незыблем

в процессе любого научного познания[10], а Божественный промысел -высшим началом любых процессов в рамках общемирового исторического развития.

В защиту данного положения выступали преподаватели и других дисциплин. Адъюнкт-профессор Харьковского университета И. И. Срезневский, начиная курс статистики европейских государств, прежде всего, напоминал своим слушателям о том, что «государства не суть произведения воли и ума людей, а творения Божии, хранимые его промыслом». Опираясь на эту формулу, стоящую в прямой оппозиции теории общественного договора, лектор делал заключение, что появившиеся с Божьей волей государственные образования должны оставаться такими, какими были созданы, а любые изменения в их политическом, социальном или экономическом устройстве должны происходить не по прихотям мечты людской, а «по закону вечному, сообразно своему бытию, и составу». Такое утверждение об определяющей роли Божественного промысла и традиции в культурном и политическом образовании гражданского общества лишний раз подчеркивало невозможность произвольного изменения установленного порядка. Применительно к России это, главным образом, означало невозможность вмешательства общества в естественный ход исторического развития и применения к Российскому государству неприемлемых для него, заимствованных извне средств тех или иных преобразований.

Рассуждая о преподавании юридических наук, выпускник Московского университета и один из издателей «Московского наблюдателя» В. П. Андросов отстаивал схожую позицию. Подвергнув жесткой критике теорию общественного договора, автор статьи доказывал необоснованность мнения об искусственном произведении гражданского общества руками человека, отдавая эту прерогативу всецело Провидению. Рассматривая данный вопрос в границах уваровской триады, Андросов писал, что «политическое устройство каждого народа

есть плод времени, священное наследие, завещанное ему отжившими поколениями; что оно выражает собою все родные стихии общества; что в нем корень всех его учреждений, условие дальнейшего усовершенствования, отпечаток свойств народных, гражданской образованности, событий и времени»[11]. Решение вопроса о возможных преобразованиях отдавалось исключительно в руки верховной власти в лице самодержца, действующего согласно Божественным уставам на благо отечества. Общество, тем самым, отстранялось от участия в политическом процессе, так как политический порядок в государстве -«святыня неприкосновенная, недосягаемая ни для каких и ни для чьих частных преобразований» . Оформляясь во многом в контексте развития общеевропейской общественной мысли, подобные идеи отлично способствовали пропаганде и официальной идеологии в России, так как близко примыкали к основным ее положениям.

Возвращаясь к вопросу о философских науках, важно отметить, что проблема Россия - Запад, положенная в основу доктрины Уварова, решалась в рамках критического анализа иностранных философских систем и противопоставления их русской философии, основанной на иных началах и традициях, характеризующих главные черты и дух русского народа. Не касаясь вплотную политических проблем, вопросов, имеющих государственное значение, сторонники этого направления все же сосредоточивали свое внимание на авторитете самодержавной власти, поддерживаемом традицией и такими отличительными чертами русского народа, как смирение, послушание и преданность. Правительство в соответствии с заданной концепцией объявлялось главной созидающей силой, обладающей огромным творческим потенциалом. Основной задачей истинной философии в связи с этим должно быть не возбуждение и раздражение умов, не подталкивание общества к критическому анализу существующего порядка в целом и разбору действий правительства в частности, а стремление, «шествуя законным путем познаний <...> улучшить общественное устройство

33 под покровом самого правительства» .

Несмотря на все попытки вышеназванных ученых и преподавателей, им не удалось сделать философию достаточно безопасной наукой в глазах правительства. В рамках научных и учебных учреждений опа не получила в тот период значительного развития. На это указывает и тот факт, что из всех дисциплин, преподававшихся в высших учебных заведениях в 1830-1840-х гг., философия была в научном отно-

Глава 4. В поисках научной и образовательной парадигмы шении представлена слабее всего[12]. Наибольшее развитие философия получила вне университетской кафедры (в кружке Н. В. Станкевича, в работах славянофилов и западников и др.), однако представители образованного общества, увлекавшиеся Гегелем, немецкой идеалистической философией и другими философскими системами, не всегда следовали принципам, установленным сверху. Характеризуя ситуацию, сложившуюся вокруг философии (как инструмента интеллектуального влияния), на примере Московского университета Г. Г. Шпет показал, что «профессора университета того времени, будучи официальными представителями правительственной интеллигенции, могли культивировать философию только безвольную. Ярче всего ее бессилие сказалось в том, что, когда интеллектуальное воспитание нового поколения перешло в руки вольной философии, профессорские голоса перестали быть слышны». В результате после европейских революций 1848— 1849 гг., когда произошло ужесточение режима, затронувшее все сферы жизни общества, в том числе и образовательную, в 1850 г. высочайшим указом преподавание философии светскими профессорами было окончательно упразднено, а чтение логики и психологии возложено на профессоров богословия.

* * *

Теоретическое обоснование и раскрытие внутреннего содержания идеологической формулы С. С. Уварова в научно-образовательном пространстве осуществлялись через такие научные дисциплины, как русская история и история российской словесности. Соответствующая интерпретация исторического прошлого Российского государства, культурных традиций русского народа способствовала наибольшему укреплению основных положений государственной идеологии, их научно обоснованному подтверждению. Не случайно генезис уваровской доктрины многие исследователи относят, прежде всего, к политической концепции официального историографа Н. М. Карамзина, которая была выражена не только в его записке «О древней и новой России», но и в «Истории государства Российского». Рассуждения Карамзина об исторической роли самодержавия стали аксиологическим основанием формирующейся в николаевское царствование политической концепции власти. Определенным образом, по мнению некоторых исследователей, Уваров использовал и основное содержание вступительной

лекции по русской истории, прочитанной М. П. Погодиным в Московском университете в сентябре 1832 г., формулируя свою триаду «православие, самодержавие, народность»[13].

Говорить о большом влиянии именно работ Погодина на Уварова как идеолога, на наш взгляд, не приходится. Безусловно, Уваров не мог оставить без внимания выступление молодого преподавателя (на котором будущий министр просвещения присутствовал лично), рассуждающего о коренном различии исторических судеб России и западного мира. Однако лекция Погодина в данном случае представляет собой скорее отдельный пример настроений, которые охватили в тот период значительную часть русского общества, и служили дополнительным ориентиром Уварову в процессе идеологического творчества. Тем не менее некоторые историки, в частности Л. В. Выскочков, считают, что С. С. Уваров после 14 декабря 1825 г. «поменял свои идейные ориентиры, разделив взгляды историка М. П. Погодина».

Следует добавить также, что исторические образы и стереотипы, закрепляемые в общественном историческом сознании, играют важную роль в утверждении мировоззренческих позиций, в определении политической и культурной ориентации. Их использование в идеологической практике в качестве механизма, подчеркивающего преемственность политической реальности по отношению к прошлому, или противопоставляющего их друг другу, приобретает особое значение. Демонстрация преемственности каких-либо общественных процессов характерна не только для консервативных идеологий с национальным подтекстом, которые изначально конструируют себя на основе традиционных принципов.

В процессе нравственного и политического воспитания общества преподаванию истории Уваров отводил исключительную роль, считая это делом государственным. По другому и быть не могло в ситуации, когда речь шла о возрождении национальной культурной традиции в противовес европейскому влиянию. В своем отчете об осмотре Московского университета в декабре 1832 г., в котором содержится собственно одно из первых упоминаний о триаде, товарищ министра народного просвещения указывал императору на необходимость «внушить молодым людям охоту ближе заниматься историей отечественной, обратив больше внимания на узнание нашей народности во всех ее различных видах... Не подлежит сомнению, что таковое направление к трудам постоянным, основательным, безвредным служило

бы некоторою опорою против влияния так называемых европейских ~ 40 идеи» .

Часто посещая университеты, Уваров любил лично выступать перед студентами, призывая их прилежнее заниматься русским языком и историей, так как «то и другое составляет народность в высшем значении слова. Полузнание хуже невежества. Те, которые все думают знать, ничего не знают и не находят себе места в обществе; космополит есть эгоист»[14] . Наконец, в официальном письме министра просвещения попечителю Московского учебного округа С. Г. Строганову от 27 мая 1847 г. отмечалось, что рекомендации, изложенные в нем, касаются главным образом преподавателей, занимающихся русским языком и словесностью, а также русской историей. Именно эти дисциплины, по мнению Уварова, являются наиболее приоритетными, возбуждая отечественный дух, основанный на русских началах. Преподавателям поручалось «в пределах науки, без всякой примеси современных идей политических», следуя при этом «видам правительства», учить русское юношество «и впредь по-русски мыслить и чувствовать». «Только этим способом, - писал Уваров, - будущие члены общества составят одну великую семью с одииакими мыслями, с одинаков) 42 волею, с одинаким чувством» .

Министерство народного просвещения и Академия наук, президентом которой также являлся С. С. Уваров, активно содействовали дальнейшей организации отечественной истории как науки. Образованная 24 декабря 1834 г. Археографическая комиссия, в деятельности которой принимали участие многие профессора, проделала колоссальную работу по сбору и систематизации многочисленных источников, относящихся к древней истории России. Уставом 1835 г. впервые в университетах учреждались самостоятельные кафедры русской истории, российской словесности и истории российской литературы. Несколько дистанцируясь от правительственной идеологической программы, необходимо признать, что деятельность Министерства народного просвещения в этом направлении имела огромное значение для дальнейшего развития отечественной науки. Однако, как верно заметил А. Ф. Петров, в политике Министерства просвещения наблюдалась

определенная «целенаправленность руководства <...> в подборе состава кафедр российской истории и российской словесности людьми, которые наиболее соответствовали взглядам С. С. Уварова»[15].

В результате многие преподаватели отечественной истории в университетах становились потенциальными посредниками Уварова, косвенно или напрямую сближая создаваемый ими исторический нарратив с основными его стратегическими целями. В их числе можно назвать П. П. Гулак-Артемовского, преподававшего в Харьковском университете, Н. А. Иванова из Казанского университета и др. Последний более известен как участник скандальной истории, связанной с изданием объемного труда «Россия в историческом, статистическом, географическом и литературном отношениях». Изданная под авторством Ф. В. Булгарина, эта книга, благодаря воспоминаниям известного литературоведа А. А. Котляревского, а также статье профессора Крузе в «Jenaische Allgemeine Literaturzeitung», была впоследствии атрибутирована Н. А. Иванову. До сих пор (несмотря на то что в каталогах многих крупных библиотек, в частности в Российской национальной библиотеке в С.-Петербурге, автором «России» значится Н. А. Иванов) среди историков на этот счет не существует единого мнения. Некоторые исследователи склонны к более осторожным формулировкам, обозначая Иванова и Булгарина как соавторов. Что касается его лекций, то один из студентов, слушавший их в Казанском университете уже в начале 50-х гг. XIX в., позже вспоминал: «Славянофильские воззрения на Русскую историю принимались профессором только по отношению к православию, самодержавию и народности, которые он считал тоже краеугольными камнями Русской истории и Русской жизни». Отсылка к славянофилам в данном случае вполне объяснима, если учесть, что М. П. Погодина и С. П. Шевырева, наиболее видных теоретиков так называемой «официальной народности», современники также часто ассоциировали со славянофилами, хотя сами они к таковым себя не причисляли.

По праву официальным историком николаевского царствования можно назвать профессора Санкт-Петербургского университета Н. Г. Устрялова. По рекомендации Министерства просвещения преподаватели русской истории в университетах должны были читать свои лекции именно по Устрялову, что многие из них и делали, привлекая, однако, материал и из других источников. В частности, такие историки, как А. И. Ставровский, из университета Св. Владимира в Киеве

Глава 4. В поисках научной и образовательной парадигмы и уже упоминавшийся Н. А. Иванов ориентировались в своих лекциях не только на Устрялова, но и на работы Н. А. Полевого, а позже С. М. Соловьева[16].

Уваров благоволил Устрялову еще до своего назначения министром народного просвещения. Так, например, в 1832 г. он предпринял попытку выхлопотать для историка Демидовскую премию . Впоследствии, уже возглавляя Министерство народного просвещения, Уваров любил посещать лекции Н. Г. Устрялова и, по воспоминаниям совре-49 менника, всегда оставался доволен их содержанием .

В 1837 г. Устрялов стал победителем конкурса на написание лучшего учебника по русской истории, организованного С. С. Уваровым. В результате его учебник, составленный на основе диссертации на степень доктора философии «О системе прагматической русской истории», защищенной им в 1836 г., вплоть до 60-х гг. XIX в. оставался практически единственным официально рекомендованным для преподавания истории русскому юношеству. В конкурсе также участвовал М. П. Погодин, представивший в качестве учебника свою работу «Начертание русской истории для русских гимназий». Несмотря на то что Погодин рассматривается многими исследователями как один из главных и наиболее ярких сторонников Уварова в политике пропаганды и дальнейшего развития идеологической доктрины, многие положения, изложенные в его работе, не совсем устроили министра просвещения. Книгу же Устрялова Уваров в своем отчете Николаю I характеризовал как «учебник, который мог бы, с одной стороны, привлекать к науке внимание юношей, с другой - привести их стройно и безопасно к главным результатам отечественной истории». В 1842 г. уже сам Устрялов проверял работу Н. Павлищева, победившего в конкурсе на написание лучшего учебника по польской истории.

Определяя в своей диссертации и других печатных работах цель и задачи изучения истории как науки, а также преподавания ее в качестве учебной дисциплины, Устрялов отчасти развивал мысль самого Уварова о преподавании истории как деле государственном, считая, что именно этой науке в период пробуждения национального начала в образовании и воспитании после продолжительного европейского

влияния предстоит наиболее полно раскрыть «элементы Русской народности, или те основные начала, из коих развилась наша жизнь общественная, гражданская и семейная»[17]. Вполне осознавая политическое значение преподавания истории, Устрялов рассматривал ее как наиболее верный способ объяснения современного состояния России через сравнение настоящего с прошлым и теоретически обоснованного дальнейшего утверждения существующего социального и политического порядка. Русская история, по его мнению, в числе общественных наук более всего способна указать, «какое место занимает Россия в системе прочих государств; какие правила политики внутренней и внешней наиболее были сообразны с ее выгодами; какие причины, как плоды времени и обстоятельств, ускоряли или замедляли успехи промышленности и образованности». Такой подход, естественно, не мог не привлекать министра просвещения, стремившегося не только привить русскому юношеству желание как можно тщательнее заниматься историей России, но и внушить через нее почитание национальной религии и культуры, преданность царю и отечеству.

Анализируя в целом историческое прошлое России, Устрялов следовал заданной идеологической программе, противопоставляя основы развития Российского государства тем началам, на которых, в свою очередь, базировалась западноевропейская цивилизация. В качестве главных элементов, закладывающих фундамент российской государственности, Устрялов выделял православие и самодержавие. Православная вера, принятая Русью от Византии, в отличие от католицизма, распространявшегося Римом, став духовным началом культурного развития русского общества, обеспечила ему и государству «особенное, самобытное направление». В конечном итоге православие обусловило, по мнению историка, образование России как отдельного мира, отличающегося от Запада «в главных условиях государственных, в устройстве иерархии, в круге действий власти светской и духовной, в связях внешней политики и во всех учреждениях внутренних».

Самодержавная власть традиционно освящена преданностью и любовью русского народа. Характеризуя общество допетровского времени, Устрялов отмечал, что, несмотря на проявляющуюся грубость нравов и обычаев, «предки наши умели служить своим государям, любили пламенно свою веру, отечество, свои уставы». Одним из наиболее ярких выражений этих качеств, по его мнению, явились

Глава 4. В поисках научной и образовательной парадигмы события Смутного времени, когда, «покидая Бориса и Василия, все сословия стекались под знамена Разстриги и Тушинского вора с одною мыслию спасти Царскую отрасль»[18].

Устрялов высоко оценивал деятельность Петра Великого, посвятив его царствованию объемный, десятитомный труд. Предложив свою периодизацию истории России, историк выделил два главных этапа, границей между которыми пролег период петровских преобразований, определивший начало нового времени. С царствования Петра I в истории Российского государства начинается новый, имперский, период, когда в результате петровских преобразований «древний русский мир исчез», уступив место новой России, вставшей на равных среди великих европейских держав. Признавая, что развитие Российской империи теперь основано на иных законах, обычаях и нравах, Устрялов, однако, считал, что процесс европеизации, вставший во главе всех этих изменений, не повлек за собой полного уничтожения основных признаков духовной и культурной самобытности русского общества. Приняв внешне новый вид, определив «государственным и общественным силам иное направление», Россия сумела сохранить главные начала народности, оставшиеся неприкосновенными: «Та же чистая вера, наследованная от православного востока, то же понятие о власти единой, самодержавной, те же звуки Русского языка господствуют в нашем отечестве, как было до конца XVII века». Так, Устрялов русскую народность определяет преимущественно через православную веру и приверженность самодержавной власти, что вполне согласовывалось с официальной установкой, и лишь в конце упоминает третий непременный атрибут национального отличия - русский язык.

Устрялов выступил также сторонником теории единства Западной и Восточной Руси. В 1839 г. им была опубликована специальная работа (первоначальная апробация которой прошла 30 декабря 1838 г. на торжественном акте в Главном педагогическом институте), где он попытался научно обосновать ошибочность мнения о землях Литовского княжества как о древних польских провинциях. По мнению Устрялова, главная причина подобного заблуждения заключалась в том, что Литовское княжество никогда не имело своего национального исторического нарратива. Главным источником, на который ориентировалась вся ученая Европа, обращаясь к вопросам истории Литвы, были сочи-

нения польских летописцев XVI в., представлявших «как образование Литовского княжества, так и судьбу его в превратном виде»[19].

Разрушая сложившиеся стереотипы, Устрялов доказывал, что изначально Литовское государство поддерживало с Северо-Восточной Русью тесную культурную и политическую связь, сохраняя русскую веру, язык и гражданские уставы. Даже после объединения Литовского княжества с Польшей в Речь Посполитую, считал историк, русские князья «продолжали смотреть на него как на свою родовую отчину». Сам Устрялов в результате отстаивал мнение о необходимости продолжения активной политики, направленной на окончательное воссоединение Западного края с Центральной Россией в политическом и культурном плане. Учитывая заинтересованность правительства в данном вопросе, обострившимся именно во второй четверти XIX в., такое его решение было очень актуальным. Это позволило, в свою очередь, М. А. Полиевктову отметить, что «заключавшие в себе значительную долю чисто научной истины, <...> взгляды Устрялова в данный момент имели известное официозное значение».

Отчасти рассматриваемую тему продолжал в своих работах и другой ученый, первый ректор университета Св. Владимира в Киеве профессор М. А. Максимович. В речи, произнесенной им 2 октября 1837 г. в торжественном собрании университета, определяя значение в истории России главных русских городов в соответствии с уваровской триадой, он говорил, что «Киев есть памятник русского Православия, Москва - памятник Русской народной самобытности, а Петербург -Русского самодержавия». Характеризуя в 1840 г. свой альманах «Киевлянин», Максимович писал князю П. А. Вяземскому, что в отличие от петербургского его детища «Денницы», в котором он пытался бороться за честь русской словесности, выступая против Ф. В. Булгарина и его окружения, «здесь стоим и ополчаемся противу польского духа за святую, древнюю, первозванную Русь Киевскую».

Возвращаясь к Н. Г. Устрялову, необходимо подчеркнуть, что состояние современной России он склонен был идеализировать, считая, что сочетание лучших плодов «европейской гражданственности» с самобытностью народного характера, заключающегося в беспредельной

преданности вере и престолу, обеспечило России устойчивое положение «среди всеобщего потрясения западных государств Французскою революцией»[20]. Правление Николая I, как и М. П. Погодин, Устрялов считал началом национального периода в истории России.

Еще большей идеализации положение современной России подвергал именно М. П. Погодин, который, по мнению А. Н. Пыпина, чувствовал себя в лучшем из миров . В своей вступительной лекции из курса русской истории в сентябре 1832 г., понравившейся Уварову (и впоследствии опубликованной в первом номере «Ученых записок Московского университета»), Погодин, характеризуя положение России после победы над Наполеоном, отмечал ее возросшее могущество и авторитет среди других европейских государств. «Отразив победоносно такое нападение, - провозглашал он с кафедры, - освободив Европу от такого врага, низложив его с такой высоты, обладая такими средствами, не нуждаясь ни в ком и нужная всем, может ли чего-нибудь опасаться Россия? Кто осмелится оспаривать ее первенство, кто помешает ей решать судьбу Европы и судьбу всего человечества, 70 если только она сего пожелает» .

Следуя заданной схеме, Погодин противопоставлял относительно спокойное и стабильное историческое развитие России, способствовавшее дальнейшему росту ее внутренней силы и могущества, западному, где постоянно проявляют себя «распря, дробность, слабость». В конце концов, сумев объединить буржуазную концепцию классовой борьбы, поддерживаемую такими французскими историками, как О. Тьерри и Ф. Гизо, с норманнской теорией призвания варягов и развив их в нужном направлении, Погодин, по верному замечанию М. А. Алпатова, первым в русской историографии сформулировал своеобразную теорию двух закономерностей развития: одна для Запада, другая для России. Именно эта теория должна была лечь в основу решения дилеммы Россия - Запад. Уже в ранних своих работах, а также лекциях Погодин закладывал основу будущей концепции, однако наиболее полно этот вопрос был им раскрыт в статье «Параллель русской истории с историей западных европейских государств относительно начала», опубликованной в первом номере «Москвитянина» за 1845 г.

Направление исторического развития любого государства, по мнению Погодина, определяется, в первую очередь, условиями его образования. Наблюдая цепь исторических событий на Западе и в России, противопоставляя их друг другу, он стремился к их началу, видя в нем первопричину всех дальнейших несоответствий, так как «малейшее 74 различие в начале производит огромное различие в последствиях» . По мнению С. Б. Окуня, Погодин выступил апологетом норманнской теории, основных положений которой он твердо придерживался, защищая их в своих публикациях и устных выступлениях[21] . Идея о призвании варягов и передачи им верховной власти на Руси явилась для Погодина отправной точкой в его дальнейших рассуждениях. Мирное образование русского государства противопоставляется происхождению западноевропейских государств путем завоевания. Это, на его взгляд, изначально определило и глубокое различие в дальнейшем социально-экономическом, политическом и культурном развитии государственных образований, а также в процессе формирования социальных и политических институтов. В результате, с одной стороны - Россия, развивающаяся относительно спокойно, а с другой - Запад, сокрушаемый постоянными распрями и различного рода потрясениями.

Исходя из вышесказанного, Погодиным был сделан вывод, что все, что возможно в политическом плане на Западе, в большинстве своем неприемлемо для России. С его стороны такое заключение не означало полного отрицания какой-либо связи исторических судеб России и западноевропейских государств. М. П. Погодин, прежде всего, выступал против абсолютного отождествления западного мира и России, отнюдь не ратуя, как было замечено выше, за полное исключение последней из числа европейских государств. Речь шла лишь об определенных особенностях развития России, которые необходимо учитывать при оценке и возможном усовершенствовании политических учреждений. Хорошее знание русской истории, таким образом, должно было обеспечить более взвешенную и правильную оценку пригодности или непригодности тех или иных государственных преобразований, что служило весомым аргументом в пользу уваровской идеологической программы.

Необходимо также отметить, что, выступая за самостоятельность России не только в контексте политического, но и культурного развития, Погодин не склонен был идеализировать допетровскую Русь,

Глава 4. В поисках научной и образовательной парадигмы когда эта самостоятельность представлялась наиболее характерным признаком. Отсюда и его высокая оценка петровским преобразованиям, проведение которых он считал вполне закономерным процессом. Формируя свои взгляды также под сильным влиянием идей немецкого романтизма, Погодин в русской старине выделял, прежде всего, наиболее ярко выраженный национальный характер, обеспечивший оформление самобытности исторического пути русского народа. В целом положительно оценивая главные достижения западноевропейской цивилизации в науке и искусстве, не отрицая возможности их заимствования, он отстаивал необходимость сохранения «вечного начала», именуемого им «русским духом», который «мы чтим, богобоязненно и усердно молимся, чтобы он никогда не покидал Святой Руси, ибо только на этом краеугольном камне она могла стоять прежде и пройти все опасности, поддерживается теперь и будет стоять долго, если Богу угодно ее бытие»[22].

Наиболее противоречивым моментом в концепции Погодина было его отношение к вопросу об исторической судьбе славянства. Широко известно, что не последнее место в его взглядах занимали идеи панславизма. В советской историографии эту сторону его научной и общественной деятельности расценивали как официальное направление в решении славянского вопроса. Тем не менее нужно признать, что именно в решении данной проблемы Погодин фактически занимал позицию неприемлемую для русского самодержавия.

Причины предвзятого отношения Николая I и правительства в целом к идеям панславизма были как идеологического, так и политического характера. Во-первых, подобной политикой Россия могла еще больше настроить против себя европейские государства, для которых в данном случае существовала опасность дальнейшего усиления могущества Российской империи. Во-вторых, как известно, Николай I во всех своих действиях придерживался, прежде всего, идей легитимизма. Любое выступление против законной власти он считал неприемлемым, а именно этим должно было сопровождаться освобождение славян, предшествующее их объединению. К тому же Австрия (в состав которой входили славянские земли) являлась союзником России по Священному союзу, основной задачей которого при Николае I стала борьба с революционным движением в Европе. Таким образом, поддерживая славян, Николай Павлович должен был фактически сочувствовать революционному движению, направленному против союзника, что, естественно, было невозможно.

Наконец, существовала еще одна причина чисто практического характера, которая также, возможно, играла важную роль. Славянские

народы в основном входили в состав империй: Австрийской и Османской. Российская империя, в свою очередь, тоже была многонациональным государством, и освобождение славян могло послужить достаточно веским аргументом в пользу роста национального самосознания нерусских народов, входящих в состав России, и стремления их к независимости. Тем более что прецедент в виде польского восстания

1830- 1831 гг. уже был. Раскрытие в 1847 г. Кирилло-Мефодиевского общества, чья деятельность сочетала в себе стремление к реализации идей панславизма с ярко выраженным украинофильским уклоном, обозначившим на Украине рост национального самосознания, заставило правительство с еще большей осторожностью относиться к возможности распространения подобных тенденций на территории Российской империи. Поэтому, подогревая на фоне роста национального самосознания русского народа интерес к проблемам этнически-конфес-сионалыюй общности славянских народов, правительство вынуждено было пресекать любые возможности выхода за пределы чисто научной деятельности и утверждения в контексте данной проблемы политически значимых теорий.

Оформление взглядов Погодина на славянский вопрос происходило параллельно с развитием его концепции исторического развития России. Реагируя на польское восстание, в статье «Об отношении Польши к России», опубликованной в 1831 г. в «Телескопе», он отмечал, что «славянские народы составляют почти десятую долю всемирного народочисления, населяют почти десятую часть всей земной поверхности, и, наконец, в лице России, занимают первое место в системе государств, следовательно, имеют всемирное значение»[23] . Однако наибольший интерес представляют два письма Погодина к министру народного просвещения, датированные 1839 г. и 1842 г., являющиеся фактически его отчетом о путешествиях по Европе. А. Н. Пыпин, давая характеристику этим письмам, назвал их содержание целой пансла-“ -79

вистскои программой.

Помимо общих рассуждений о роли славянского мира в мировом историческом процессе, уже в первом письме Погодиным отмечается знаменательный факт начала культурного возрождения славянских народов, роста их национального самосознания. Отстаивая мнение о необходимости прямого участия России в этом процессе, автор записок действительно предлагал ряд мер (по оказанию материальной и духовной помощи), по его мнению, способствующих реализации подобного плана. В частности, одним из главных способов культурного

сближения славянских народов Погодин считал введение единого славянского литературного языка[24]. Не одно из этих предложений, по замечанию самого Погодина, не заинтересовало правительство и не было реализовано. Несмотря на это, в 1842 г. Погодин вновь с возросшей настойчивостью поднимает тот же вопрос, считая, что любое промедление грозит усилением западного влияния и подавлением в результате этого национальной культуры западных и южных славян.

С. С. Уваров, покровительствовавший Погодину, прекрасно понимал политическое значение обсуждаемых вопросов, их вмешательство в политику, проводимую Священным Союзом, и несогласованность с позицией, занимаемой русским правительством. «Между тем считаю нужным просить вас осторожно печатать в журнале всякое изречение на счет вашего пребывания между племенами славянскими, - писал Погодину уже после первого письма министр просвещения в ноябре 1841 г., - обстоятельства требуют, чтобы ваше имя и мое не выходили бы на время в публичных статьях, даже литературных, касающихся до сих племен. Эта мера предосторожности необходима, и я уверен, что вы исполните мое желание».

В целом, характеризуя позицию Погодина в славянском вопросе, можно утверждать, что она противоречила официальным установкам. Однако само противоречие являлось таковым именно в контексте восприятия проблемы русским правительством, тогда как для самого Погодина никакого несоответствия между идеологемой «православия, самодержавия, народности» и защищаемой им панславистской программой не было.

Отчасти в сложившейся ситуации был виноват С. С. Уваров, давший изначально столь туманную характеристику народности в официальной трактовке, что, по мнению Г. Г. Шпета, позволило русскому обществу самому пытаться разгадать тайну этого сфинкса. Более того, «и официальная наука стала заражаться вольностью некоторых толкований, крепко, впрочем, убежденная, что ею в точности выполняется задание министра». Одним из вариантов этого «свободного толкования» в рамках официального направления выступила во взглядах Погодина и некоторых других представителей науки и русского образованного общества идея о неразрывности русской народности с общеславянской. Лишь в 1847 г., после истории с Кирилло-Мефодиевским

обществом, Уваров вынужден был выступить с циркуляром, в котором объяснял, что понятие народности не следует распространять за пределы Российской империи. Ни русские, ни остальные славянские народы ничем друг другу не обязаны, и нельзя первых полностью ассоциировать с последними[25]. Однако время было упущено, и идея о развитии общеславянской народности заняла прочное место в формировании общественно-политической мысли в России в качестве одного из ее направлений.

В контексте этой идеи Погодин рассматривал проблему Россия - Запад, заложенную в официальной доктрине, на несколько ином уровне, формируя диспозицию другого, более масштабного характера. В результате противостояние российской и западноевропейской цивилизаций становилось определяющим, но, тем не менее, лишь отдельным элементом более глобального противостояния славянского мира и романо-германского.

Определяя Россию как наиболее возможный центр культурного и политического притяжения славянских народов, критикуя позицию русского правительства, занимаемую им в этом вопросе, Погодин совершенно верно в качестве основного аргумента указывал на усиливающееся влияние западноевропейской цивилизации, выступающей как альтернативный вариант исторического развития славян. Вмешательство России в данный процесс, по замечанию А. Н. Пыпина, должно было согласно погодинской концепции «довершить круг действий официальной народности и еще усилить могущество России в Европе». Особенно актуальной тема сближения России со славянскими народами Европы стала для Погодина в годы Крымской войны, когда мысли по поводу привлечения славян в качестве главных союзников России в начавшейся войне получили у него дальнейшее развитие в идее организации по сути нового государственного образования -Славянского союза под эгидой России. Помимо этого, историко-политические письма, написанные Погодиным в годы Крымской войны и читаемые всей Россией, в которых вышеуказанные идеи получили наибольшее развитие, имеют свою особую значимость при анализе взглядов Погодина и их эволюции.

Свою роль в развитии и распространении идей, заложенных в доктрине Уварова, сыграли также преподаватели истории и теории рус-

Глава 4. В поисках научной и образовательной парадигмы ской словесности, которые на фоне изучения истории русских литературных традиций также смогли представить свою интерпретацию исторического пути России в целом.

Профессор русской словесности Санкт-Петербургского университета П. А. Плетнев[26], по воспоминаниям педагога Ф. Н. Фортунатова, слушавшего его лекции в начале 1830-х гг., определял историю литературы как «исследование, до какой степени совершенства достиг какой-либо известный народ в разных умственных направлениях, пользуясь всеми способами, которые доставили ему обстоятельства». В связи с этим он выделял четыре главных фактора, способных влиять на умственную жизнь того или иного народа. В качестве первого фактора он указывал на климатические и природные условия существования народа, сформировавшийся под их влиянием образ жизни, преобладающие народные промыслы и др. Второй шла религиозная принадлежность общества. Огромную роль также, по его мнению, играли политические условия: международные отношения и внутренние правительственные распоряжения. И наконец, в качестве четвертого фактора, влияющего на развитие литературы, Плетнев выделял национальный 90 ЯЗЫК .

В статье «О народности в литературе», опубликованной в первом номере Журнала Министерства просвещения за 1834 г., Плетнев высоко оценил значение выдвинутой новым министром просвещения триа-~ 91

ды, отведя в ней главное место народности , которая, по его мнению, представляет собой особенные, индивидуальные черты, характеризую-92 щие идею каждого народа .

Несколько слов необходимо сказать о профессоре русской словесности Московского университета С. П. Шевыреве, с которым М. П. Погодина долгое время связывали дружба и сотрудничество как в сте-

нах университета, так и в общественно-политической деятельности. Учитывая, что деятельность Шевырева как ученого и преподавателя довольно подробно рассмотрена А. Ф. Петровым[27] , не видим смысла на ней останавливаться. Поэтому главное внимание далее будет сосредоточено на его взглядах, коррелирующих с идеологической формулой Уварова. Этому аспекту Шевырев, так же как и Погодин, уделял большое внимание в своих лекциях и публикациях.

Чаще всего при оценке взглядов С. П. Шевырева исследователи сосредоточиваются на статье «Взгляд русского на современное образование Европы», опубликованной им в первом номере журнала «Москвитянин». В этой работе Шевырев, подобно Погодину, сравнивал спокойную, гармонично развивающуюся Россию с взбудораженным Западом: «Конечно, нет страны в Европе, которая могла бы гордиться такою гармониею своего бытия как наше Отечество. На Западе почти всюду раздор начал признан законом жизни, и в тяжкой борьбе совершается все существование народов. У нас только царь и народ составляют одно неразрывное целое, не терпящее никакой между ними 94 преграды» .

Однако наряду с этим у Шевырева шла жесткая критика духовного состояния Европы. Претерпев две страшные болезни (Реформацию в Германии и революцию во Франции), она так и не оправилась от них. Европейское просвещение зашло в тупик, и России, чтобы избежать той же участи, необходимо избрать себе иной путь. Западноевропейская культура представлена, довольно эмоционально, одряхлевшей и изъеденной болезнями.

Статью эту при всей возможной предвзятости ее содержания нельзя рассматривать только как попытку показать величие русской культуры на фоне недостатков западноевропейской цивилизации. Вероятнее всего, Шевырев, делая столь жесткие выпады против западной цивилизации, стремился лишний раз подчеркнуть невозможность полной интеграции русского общества в европейскую культуру, на становление и развитие которой влияло множество факторов, неприемлемых для российской самобытной цивилизации.

На самом деле взгляды Шевырева, формирующиеся в контексте актуальной в то время проблемы Россия - Запад, не были столь односторонними. Необходимо помнить, что сам Шевырев был прекрасно знаком с европейской культурой, во многих аспектах восхищался ей (в особенности его привлекало искусство Италии). Почти три с половиной года он провел за границей, уехав туда в 1829 г. в качестве воспитателя сына княгини 3. Волконской. В тот период Шевырев активно

вел дневник, делился в нем своими непосредственными впечатлениями от Западной Европы. Этот дневник тем интересней, что в нем наиболее ярко отражены взгляды автора, направленные на сравнительный анализ многих характеризующих черт Запада и России, объединенные впоследствии в общую концепцию.

Россия, по мнению Шевырева, является своеобразным слиянием Востока и Запада: «Природный характер наш получили мы от Востока; образование от Запада»[28]. Именно с этой точки зрения необходимо смотреть и на все явления, происходящие в ней. Рассматривая вопрос в контексте развития русской литературы, Шевырев отмечает огромное влияние, которое оказывает на нее западная культура. Не отрицая неизбежности («Запад для голодных сытнее»), а также определенной необходимости («надо взять с собою Русский металл и ковать его по Европейски») этого процесса, Шевырев все же считает наиболее актуальным в данный момент для русских ученых и писателей обращение к восточной культуре как одному из главных источников становления русского национального характера и языка. «Если кто теперь из Русских ученых, - пишет он в дневнике, - захочет стать наравне с Европейскими и заставить перевести себя - должен непременно заниматься восточными языками: другого нет пути, ибо все западные заставлены людьми великими, сквозь которые не пролезешь». Русская европеизированная культура в контексте развития общеевропейской культуры должна, таким образом, служить проводником от Азии к Европе.

Подобные идеи удачно совпадали с политикой, проводимой Уваровым в 1830-1840-х гг., направленной на укрепление классического образования, с активной поддержкой изучения восточных языков.

Уже в 1840-х гг., читая лекции по истории русской словесности в Московском университете, Шевырев более точно выразил свои взгляды на вопрос о национальной самобытности. Определив народность как «совокупность всех духовных и физических сил, данных от Провидения какому-нибудь народу для того, чтобы он совершил на земле свое человеческое значение», он выступил за неприкосновенность присущих только конкретной нации определенных индивидуальных черт. Любой народ, по его мнению, может перенимать у другого народа только общечеловеческие ценности, не способные нарушить процесс его самостоятельного духовного развития.

Историю русской словесности, как и историю России в целом, Шевырев делил на два наиболее значимых периода, выделяя, разделившие их петровские преобразования начала XVIII в. Рассуждая о допетровском периоде отечественной истории, Шевырев при характеристике

русского народа уделял огромное внимание роли, которую сыграли православная вера и церковь в его духовном развитии и оформлении национальных черт. Отмечая, что в тот период жизнь России была сосредоточена в самой себе и русский народ был почти полностью погружен духом в жизнь веры, Шевырев заключал, что вера и церковь подчинили себе «всякое духовное развитие человека»[29].

Существует мнение, что в общей концепции Шевырева идея православия играла очень важную роль, порой заслоняя второй элемент уваровской триады - самодержавие. Как отмечают некоторые исследователи, православие, согласно Шевыреву, определяло всемирное, всечеловеческое предназначение русского народа. В то же время «идее царя в трактовке Шевырева отводилось место хотя и важное, но менее значимое». Но следует признать, что в своем определении народности Шевырев эксплицировал ее не только через православие, но не забывал подчеркнуть роль самодержавия в национальном движении к прогрессу.

Разделяя историю России на два наиболее важных для ее развития периода, Шевырев давал характеристику им обоим главным образом в контексте культурного развития русского народа и его приобщенности к достижениям науки и просвещения в целом. Если в допетровский период ведущую роль в этом процессе играла церковь, то после преобразований Петра ее место занимает правительство. Петр I прорубил в Европу широкие врата, позволив тем самым России вступить «в решительное общение с европейскими народами». В отличие от славянофилов Шевырев, как и Погодин, не склонен был подвергать жесткой критике преобразования Петра I, повлекшие за собой сближение России с западноевропейской культурой. Для него процессы, происходившие в начале XVIII в., являются вполне закономерным этапом развития государства и общества. Именно в XVIII в. создались, по его мнению, благоприятные условия для сближения двух культур, «когда высокая терпимость мысли, которая, сделав науку доступною для всех верований, избавила приступающих к ней от необходимости отречься от коренного основания своей жизни» . Единственный упрек, который сделал Шевырев в сторону великого преобразователя, -это обвинение в его непредусмотрительности. «Странно, - отмечал он в 1830 г., - как Петр Великий, предвидя будущую революцию,

Глава 4. В поисках научной и образовательной парадигмы французскую, предсказавши ее, не подумал о шлюзах, когда прорывал каналы из Европы в Россию»[30].

В то же время петровские преобразования у Шевырева становятся, как у Погодина и Уварова, одним из главных аргументов в пользу концепции о правительстве как единственном интеллектуальном руководителе русского общества. Власть вносила в культурные традиции народа именно те прогрессивные элементы, которые в большей степени способствовали национальному развитию и укреплению силы России как самостоятельного, развивающегося по своим, исторически обусловленным, законам государства. «В России, - по его мнению, -должно делать заговоры не с народом против царя, а с царем против народа, ибо в народе главное препятствие к образованию, а в царях всегда есть желание оного по толчку, данному Петром Великим, 104 несмотря на немногие уклонения» .

Движение в сторону западной цивилизации, по мнению Шевырева, повлекло за собой необходимость других более важных преобразований. Если в допетровской Руси народное образование и воспитание находились под контролем церкви и были замкнуты сами на себе, «затворяясь в своей исключительной народности», то после Петра I, когда эта замкнутость была разорвана и русскому обществу стали доступны многие достижения западноевропейской образованности, особое значение приобретает сохранение национальной самобытности как в области просвещения, так и в дальнейшем развитии России. Именно эту функцию берет на себя самодержавная власть.

Рассуждая в 1842 г. о соотношении семейного воспитания и государственного, Шевырев подчеркивал амбивалентность последствий европеизации России. Влияние европейских культурных традиций нарушило, по его мнению, единство русской жизни, что повлекло за собой «разногласие мнений, каким отличается наше общество» . Отмечая положительные стороны этого процесса, Шевырев пишет, что разномыслие и разноязычие, образовавшиеся в России, могут способствовать образованию со временем в русском народе великой, всемирной разносторонности характера. Однако «такое смешение угрожает нам, особенно в частных лицах и целых поколениях, потерею нашей народности - необходимого сосуда для возвращения в себе духа человеческого». Исходя из этого, главное значение государственного

вмешательства в образовательный и воспитательный процесс Шевы-рев видит в единении всех разномыслящих элементов и определении общего курса дальнейшего развития русского просвещения.

Таким образом, акцентируя внимание на движущей силе высшей власти в социально-политическом развитии и определяя правительство в качестве единственного гаранта сохранения при этом национальных, самобытных черт, Шевырев развивал свои идеи вполне в рамках государственной идеологии. Николаевское царствование он, как и Погодин, считал третьим периодом в истории России, когда общее направление правительственного курса в области просвещения пошло по самому верному пути. Этот период, по его мнению, «должен быть самым полным, вместить в себе древнее и новое и именоваться Европейски-Русским»[31].

Если философия как изначально опасная и вредная в глазах правительства, наука, пытаясь в своем развитии в рамках государственной образовательной системы реабилитировать себя, вынуждена была играть подчиненную относительно официальной идеологии роль, то отечественная история (к ней можно также присоединить и историю русской словесности) занимала более самостоятельную позицию. Ее самостоятельность заключалась главным образом в том, что именно история в лице таких ученых и преподавателей, как М. П. Погодин, Н. Г. Устрялов и С. П. Шевырев, создавала теоретическую базу формирующейся идеологии, национальный исторический нарратив, подтверждающий закономерность социокультурной эмансипации России в Европе. При этом необходимо учитывать, что основные идейные установки, проводимые такими людьми, как, например, Погодин, также оформились в большей степени самостоятельно, когда сама идеология находилась в стадии своего рождения.

Следует признать, что то воздействие, какое они оказывали на своих слушателей в университетах, не было однозначным. В целом можно сказать, что им не удалось охватить умы студенческой молодежи своим влиянием. Данное обстоятельство объясняется не только личными качествами преподавателей, порой отталкивающих от себя молодежь. Симпатии студенчества в тот период были на стороне более прогрессивных, на их взгляд, ученых, среди которых заметно выделялся Т. Н. Грановский.

Наиболее ярко это отразилось по отношению к Шевыреву, находившемуся, по мнению многих современников, в серьезной конфронтации с Грановским. Б. Н. Чичерин, вспоминая о Московском

Глава 4. В поисках научной и образовательной парадигмы университете, писал: «Жалким соперником Грановского был Шевырев. И этот человек когда-то был блестящим молодым профессором, новым явлением в Московском университете. <... > Его погубило напыщенное самолюбие, желание играть всегда первенствующую роль и в особенности зависть к успехам Грановского»[32].

Во время защиты Грановским диссертации на степень магистра, присутствующие на ней О. М. Бодянский и С. П. Шевырев попытались вступить в спор с диссертантом. Однако каждое их слово, по воспоминаниям современника, было «освистываемо с необыкновенным шумом» студентами, в то время как любое выступление Грановского встречалось громкими аплодисментами.

* * *

В 1830-1840-е гг. идеологическая программа Уварова применительно к университетам, по мнению современных исследователей, использовалась «в качестве противоядия интеллектуальному разномыслию и инакомыслию. Поэтому министерство добивалось от профессоров не только лояльности, но и идейного подчинения». По словам современника, учившегося в середине 1840-х гг. в Санкт-Петербургском университете, «профессора редко позволяли себе вольнодумные намеки и делали их чрезвычайно сдержанно». Даже в сдержанном виде подобные намеки могли восприниматься студентами в героическом ключе, и повлечь за собой серьезные последствия для преподавателей со стороны довлеющей над ними административной системы.

Развитие внутри университетского научно-образовательного пространства философии, русской истории и других, сопутствующих им, наук было возможно только в контексте существующих норм нравственного и политического воспитания молодого поколения. В частности, реабилитация такой опасной для власти науки, как философия, в рамках государственных учебных заведений проходила путем проникновения в нее основных элементов уваровской триады. Одним из первых шагов в направлении ее идеологизации был процесс десекуляризации, т. е. превращения «безбожной» науки в верную союзницу православной веры в борьбе за чистую нравственность. Определяя

философию как народное самосознание, многие ученые считали, что она должна стать выражением народного духа, наиболее характерных национальных черт. Развивая эти идеи в контексте общеевропейской общественной мысли, такие ученые, как О. М. Новицкий, А. Фишер, А. Аристов и др., активно содействовали и пропаганде официальной доктрины, ограничивая основные черты русского народа смирением, благочестием, преданностью вере и престолу.

Заданную министерством программу преподавания общественных наук трудно назвать эффективной. Многие преподаватели в университетах, гимназиях старались ей следовать по разным причинам: из угодливости, нежелания и боязни противостоять установленным границам, из личной приверженности официальным установкам. Но что касается студенчества, на которое должны были влиять наставники, то здесь не все было гладко. Проблема заключалась в неприятии со стороны обучающихся подобного однобокого, не предполагающего рефлексии и какой-либо дискуссии подхода в освещении вопросов исторического развития государства и народа, философского осмысления их социально-политического и культурного бытия. Отторжение вызывала система преподавания, не предполагающая самостоятельных суждений, основанная на заучивании и пересказывании набивших оскомину истин из рекомендованного сверху учебника Н. Г. Устрялова, без привлечения дополнительных, альтернативных источников. Столь упорное навязывание готового набора идей создавало ощущение их искусственности. Например, читавший лекции по Устрялову профессор Харьковского университета П. П. Гулак-Артемовский признавался студентами вредным как «представитель чиновной, казенной учености»[33]. «Трудно было винить нас за наше равнодушие к ученью, - писал И. Д. Белов, -также бывший студент Санкт-Петербургского университета, трудно, потому что, в наше время, во многих отношениях тяжелое время, мы не слыхали живого слова с кафедр различных факультетов».

В таких условиях студентам было сложно всерьез воспринимать и тех людей, которые по замыслу Уварова должны были стать тем самым источником нравственного и политического воспитания молодежи. На это указывают и многочисленные отзывы студентов о профессорах, читавших им лекции. Среди них мы, конечно, можем встретить и положительные. Так, например, В. В. Григорьев лестно отзывается о лекциях по философии А. А. Фишера, выражая ему благодарность

за их благотворное влияние[34]. Однако чаще в отзывах звучало разочарование. Изучая Гегеля в Берлине, Т. Н. Грановский писал в 1837 г. Григорьеву: «Я не знал, что такое философия, пока не приехал сюда. Фишер нам читал какую-то другую науку, пользы которой я теперь решительно не понимаю» . О том, что философия, преподаваемая Фишером, была «недоступной для понимания схоластикой» и пропитана религиозными учениями, выдаваемым за философию, писали 117 и другие современники .

Попытки со стороны таких ученых, как Погодин и Шевырев, во всех своих лекциях освещать традиционалистские идеи, основанные, прежде всего, на принципах православия, самодержавия и народности, не только считались среди большинства представителей студенческой молодежи отсталыми и не соответствующими формирующимся у них идеалам, но и часто воспринимались как некий курьез. Так, известный историк, публицист, а также член совета министра народного просвещения, сенатор А. И. Георгиевский, окончивший Московский университет в 1850 г., позже вспоминал: «Бывало, возвращаешься пешком домой из университета после лекции Шевырева с сильно затуманенной головой и все стараешься уяснить себе, в чем дело, при чем тут Гегель, и чем он виноват перед Россией, перед русским православием и самодержавием, и какие отличительные свойства русской народности, и почему Россию ожидает какая-то совсем другая судьба, чем все другие народы Европы, и какая именно судьба. ..»

Уже в 60-х гг. XIX в. М. П. Погодин в своих воспоминаниях, посвященных С. П. Шевыреву, напишет, что именно в 1840-х гг. в Московском университете произошло разделение между старшими профессорами и более молодыми преподавателями и студентами. Определяя научную и тесно связанную с ней в то время политическую позицию каждой из сторон, Погодин признается: «Мы обращались преимущественно к прошедшему, а противники наши к будущему». Конечно, ни Погодина, ни Шевырева нельзя назвать упрямыми традиционалистами, однако их отношение к старине как к главному источнику русской народности их не резко отрицательное как у славянофилов, но подозрительное и осторожное отношение к западноевропейской цивилизации воспринимались современниками именно в таком духе.

Глава 5

  • [1] Уваров С. С. Циркулярное предложение управляющего министерством народного просвещения // ЖМНП. 1834. Ч. 1, № 1. С. L. 2 Иванов О. А. Идеология «Православие, Самодержавие, Народность» С. С. Уварова // Консерватизм в России и мире : прошлое и настоящее : сб. науч. тр. Воронеж, 2001. Вып. 1. С. 95. 3 См.: Петров Ф. А. Российские университеты в первой половине XIX века. Кн. 3. Университетская профессура и подготовка устава 1835 г. С. 227-230. 4 *Полиевктов М. Указ. соч. С. 226.
  • [2] Плетнев П. А. Обязанности наставников юношества // ЖМНП. 1836. Ч. 9, № 1. С. 30. 2 По верному замечанию М. Ф. Хартанович, «интерес императора непосредственно к научной жизни страны был связан только с необходимыми мерами по укреплению отечественной промышленности и военной мощи» (Хартанович М. Ф. Ученое сословие России. Императорская Академия Наук второй четверти XIX века. СПб., 1999. С. 19). Подобный подход он применял и в отношении образовательного процесса. Поощряя развитие практически полезных дисциплин, Николай I всегда относился с подозрением (и даже некоторым пренебрежением) к наукам отвлеченным. 3 Русский консерватизм XIX столетия. С. 121.
  • [3] ^Ванчугов В. В. Очерк истории философии «самобытно-русской». М., 1994. С. 85. 2 Такое прозвище было дано И. И. Давыдову, М. П. Погодину, С. П. Шевыреву и другим профессорам, часто гостившим в поместье С. С. Уварова в Поречье. 3 |0См.: Галахов А. Д. Записки человека. М., 1999. С. 94. 4 См.: Цимбаев Н. И. «Под бременем познанья и сомненья»... С. 14. 5 ^Галахов А. Д. Указ. соч. С. 94.
  • [4] Ратников К. В. Холопы или собеседники? Профессорские вояжи в Поречье (идеологическая стратегия графа С. С. Уварова и его единомышленников). Челябинск, 2006. С. 6.
  • [5] ^Давыдов И. И. О содействии Московского университета успехам отечественной словесности. М., 1836. С. 47. 2 ,5Там же. С. 56. 3 ї6Фишер А. О ходе образования в России и об участии, какое должна принимать в нем философия. С. 65.
  • [6] |7См.: Фишер А. О ходе образования в России и об участии, какое должна принимать в нем философия. С. 67. 2 См.: Краевский А. Современное состояние философии во Франции и новая система сей науки, основываемая Ботеном // ЖМНП. 1834. № 3. С. 317-377. 3 Никитенко А. В. Указ. соч. С. 144. 4 Новицкий О. М. Об упреках, делаемых философии в теоретическом и практическом отношении, их силе и важности // ЖМНП. 1838. Ч. 17, № 2. С. 299. 5 Там же. С. 320.
  • [7] ^Новицкий О. М. Об упреках, делаемых философии в теоретическом и практическом отношении, их силе и важности // ЖМНП. 1838. Ч. 17, № 2. С. 298.
  • [8] См.: Давыдов И. И. Возможна ли у нас германская философия? // Москвитянин. 1841. № 4. С. 386-401. 2 Цит. по: Казаков И. И. Указ. соч. С. 18. 3 Карпов Н. В. Введение в философию. СПб., 1840. С. 114.
  • [9] Новицкий О. М. Указ. соч. С. 327. 2 Там же.
  • [10] Подтверждая данный тезис, в своей вступительной лекции по теоретической философии в Петербургском университете Адам Фишер значительно ограничил возможности человеческого разума в научном познании мира: «Разум и Откровение равно суть дары Божии, существенно необходимые для достижения нашего назначения; оба они дарованы нам для взаимного дополнения, и где области их совпадают между собою, там совершенное согласие их зависит только от скромного признания со стороны разума, что он есть только отрицательное мерило внутренней истины того, что открывается Богом непосредственно» (Фишер А. Вступительная лекция теоретической философии // ЖМНП. 1845. № 1. С. 28). 2 Срезневский И. И. Вступительное чтение в курс статистики государств Европейской системы просвещения, в их современном состоянии // ЖМНП. 1838. Ч. 20, № 11. С. 243. 3 См.: Петров Ф. А. Российские университеты в первой половине XIX века. Кн. 3. Университетская профессура и подготовка устава 1835 г. С. 289.
  • [11] Андросов В. П. О пределах в коих должны быть изучаемы и преподаваемы Права Политическое и Народное // ЖМНП. 1834. Ч. 4, № 12. С. 373. 2 Там же. 3 Фишер А. О ходе образования в России и об участии, какое должна принимать в нем философия. С. 66.
  • [12] См.: Петров Ф. А. Российские университеты в первой половине XIX века. Кн. 4. Российские университеты и люди 1840-х годов. Ч. 1. Профессура. С. 154. 2 і5Шпет Г. Г. Указ. соч. С. 115. 3 См.: Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства Народного Просвещения. С. 265.
  • [13] Русский консерватизм XIX столетия. С. 129. 2 Выскочков Л. В. Указ. соч. С. 334. 3 См.: Уваров С. С. О преподавании истории относительно к народному воспитанию. СПб., 1813. С. 2.
  • [14] Уваров С. С. Отчет по обозрению Московского университета (4 декабря 1832 г.). С. 304. 2 ^Снегирев И. М. Дневник : в 2 т. М., 1904. Т. 1. С. 182. 3 0б украйно-славянском обществе (из бумаг Д. П. Голохвастова) // Русский архив. 1892. № 7. С. 350. Это письмо явилось реакцией Министерства просвещения на раскрытие Кирилло-Мефодиевского общества и распространение идей панславизма. В нем в категоричной форме отрицалась возможность включения русской народности в состав более глобальной славянской народности и предлагалось искать истоки русского народного просвещения и национальной самобытности в чисто русских началах, без примеси славянской идеи (там же. С. 348-349). Подробнее об этом см. ниже.
  • [15] ^Петров Ф. А. М. П. Погодин... С. 4. 2 См.: Салу пере М. Ф. В. Булгарин как историк (к вопросу об авторстве «России») // Новое лит. обозрение. 1999. № 40. С. 142-143. 3 См., напр.: Русский консерватизм XIX столетия. С. 131. 4 ^Овсянников Н. Записки студента Казанского университета (1851-1855) // Русский архив. 1909. Кн. 3. С. 486.
  • [16] См.: Овсянников Н. Указ. соч. С. 485; Виттекер Ц. X. Указ. соч. С. 187. 2 См.: Из неизданной переписки Н. М. Языкова // Литературное наследство. М., 1935. Т. 19/21. С. 76. 3 См.: Колмаков Н. М. Очерки и воспоминания // Русская старина. 1891. № 5. С. 468. 4 >0 Подробнее об этом см.: Володина Т. А. Уваровская триада и учебники по русской истории // Вопросы истории. 2004. № 2. С. 117-128. 5 5|Цит. по: Петров Ф. А. Российские университеты в первой половине XIX века. Кн. 4. Российские университеты и люди 1840-х годов. Ч. 1. Профессура. С. 124. 6 См.: РГИА. Ф. 733. Оп. 77. Ед. хр. 44. Л. 76 - 77 об.
  • [17] Устрялов Н. Г О системе прагматической русской истории. СПб., 1836. С. 3. 2 Устрялов Н. Г. Русская история : в 2 ч. СПб., 1849. Ч. 1. С. 3. 3 См.: Астахов В. И. Курс лекций по русской историографии. Харьков, 1965. С. 204. 4 Устрялов Н. Г Русская история. Ч. 1. С. 57. 5 Там же. 6 Устрялов Н. Г. Русская история. Ч. 1. С. 385.
  • [18] Устрялов И. Г. О системе прагматической русской истории. С. 77. 2 Устрялов Н. Г. Русская история. Ч. 1. С. 10; См., также: Его же. Начертание Русской истории для средних учебных заведений. СПб., 1847. С. 197. 3 См.: Устрялов Н. Г. Исследование вопроса, какое место в русской истории должно занимать великое княжество Литовское? СПб., 1839. 42 с.
  • [19] Устрялов Н. Г. Исследование вопроса, какое место в русской истории должно занимать великое княжество Литовское? С. 29. 2 Там же. С. 17. 3 Там же. С. 39. 4 Полиевктов М. Указ. соч. С. 145. 5 Максимович М. А. Об участии и значении Киева в общей жизни России // ЖМНП. 1837. Ч. 16, № 10. С. 2. 6 Письма М. П. Погодина, С. П. Шевырева, М. А. Максимовича к князю П. А. Вяземскому // Старина и новизна. 1901. Кн. 4. С. 199.
  • [20] Устрялов Н. Г. Русская история. Ч. 1. С. 10. 2 См.: Пыпин А. Н. Характеристики литературных мнений... С. 213. 3 Погодин М. П. Историко-критические отрывки. М., 1846. С. 3. 4 Погодин М. П. Историко-политические письма и записки в продолжение Крымской войны 1853-1856 гг. М., 1874. С. 7. 5 См.: Алпатов М. А. Указ. соч. С. 247. 6 Статья в 1846 г. была переиздана в первом томе «Историко-критических отрывков», а также почти без изменений вошла в его позднейшие труды (см., напр.: Погодин М. П. Древняя русская история до монгольского ига : в 3 т. М., 1871. Т. 1. 402 с.).
  • [21] ^Погодин М. П. Историко-критические отрывки. С. 63. 2 См.: Окунь С. Б. Указ. соч. С. 307. 3 См.: Петров Ф. А. М. П. Погодин... С. 26. Сам Погодин утверждал, что, «изучая историю, мы изучаем самих себя, достигаем до своего самопознания, высшей точки народного и личного образования. Это книга бытия нашего» (цит. по: Барсуков Н. П. Указ. соч. 1891. Ки. 4. С. 77).
  • [22] Барсуков Н. П. Указ. соч. 1894. Кн. 8. С. 55.
  • [23] ^Погодин М. П. Польский вопрос. Собрание рассуждений, записок и замечаний. 1831- 1867. М., 1867. С. 1. 2 См.: Пыпин А. Н. Панславизм в прошлом и настоящем // Вестник Европы. 1878. № 10. С. 752.
  • [24] См.: Погодин М. П. Историко-политические письма и записки... С. 26-42; см. также: Ширинянц А. А. Михаил Петрович Погодин // Вестник Московского университета. Серия 12, Политические науки. 2001. № 4. С. 62. 2 См.: Погодин М. П. Историко-политические письма и записки... С. 65-66. 3 ^-Погодин М. П. Для биографии графа С. С. Уварова // Русский архив. 1871. № 12. Стб. 2102. 4 ІЗШпет Г. Г. Указ. соч. С. 250.
  • [25] См.: Барсуков Н. П. Указ. соч. 1895. Кн. 9. С. 235-237. 2 95Пыпин А. И. Панславизм в прошлом и настоящем. С. 754. 3 См.: Погодин М. П. Историко-политические письма и записки. ..С. 120, 191. 4 20 февраля 1855 г. декабрист В. И. Штейнгейль в письме к Г. С. Батюшкову писал: «Читал ли ты, есть ли у вас в Томске письмо Погодина, ходящее в рукописи, как некогда “Мысли вслух на Красном крыльце”?» {Штейнгейль В. И. Сочинения и письма : в 2 т. Иркутск, 1985. Т. 1. С. 321).
  • [26] 88 Известный ученый и литературный критик П. А. Плетнев несколько лет возглавлял кафедру российской словесности в Петербургском университете, а с 1840 по 1861 гг. занимал должность ректора университета (см.: Петров Ф. А. Российские университеты в первой половине XIX века. Кн. 4. Российские университеты и люди 1840-х годов. Ч. 1. Профессура. С. 112). 2 89 Фортунатов Ф. Н. Воспоминания о С.-Петербургском университете за 1830-1833 гг. И Русский архив. 1869. № 2. Стб. 333. 90Там же. 91 «В то время, как, по Высочайшей воле прозорливого Монарха, - писал он, - путеводителем и судьей нашим в деле народного просвещения явился Муж, столь же высоко образованный, как и ревностный Патриот, его первое слово к нам было: народность. В этих звуках мы прочитали самые священные свои обязанности. Мы поняли, что успехи отечественной истории, отечественного законодательства, отечественной литературы, одним словом: всего, что прямо ведет человека к его гражданскому назначению, должны быть у нас на сердце» (Плетнев П. А. О народности в литературе // ЖМНП. 1834. Ч. 1, № 1. С. 30). 92Там же. С. 2.
  • [27] См.: Петров Ф. А. С. П. Шевырев... 2 Шевырев С. П. Взгляд русского на современное образование Европы // Москвитянин. 1841. № 1. С. 293. 3 См.: Петров Ф. А. С. П. Шевырев... С. 4.
  • [28] ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр. 17. Л. 1. 2 Там же. Л. 1 об, 16 об. 3 Шевырев С. П. История русской словесности. Лекции : в 4 ч. СПб., 1887. Ч. 1. С. 2-6.
  • [29] Шевырев С. П. История русской словесности. Лекции. С. 16. 2 Русский консерватизм XIX столетия. С. 130; См. также: Песков А. М. У истоков философствования в России : русская идея С. П. Шевырева // Новое лит. обозрение. 1991. № 7. С. 132-134. 3 ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр. 17. Л. 1; См. также: Шевырев С. П. История русской 4 словесности. Лекции. Т. 1. С. 6. 5 ^Шевырев С. П. История русской словесности. Т. 1. С. 17.
  • [30] 2 |03ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр. 17. Л. 1. |04Там же. Л. 28 об. Ср. также с высказыванием П. А. Вяземского: «В отличие от других наций, у нас революционным является правительство, а консервативной нация» (Вяземский П. А. Указ. соч. С. 280). 3 "ЯШевырев С. П. Об отношении семейного воспитания к государственному // Москвитянин. 1842. № 7. С. 46. 4 Там же. С. 47.
  • [31] Шевырев С. П. Об отношении семейного воспитания к государственному. С. 106. 2
  • [32] Воспоминания Б. Н. Чичерина. С. 38. 2 См.: Московский университет в воспоминаниях А. Н. Афанасьева. 1843-1849 // Русская старина. 1886. Т. 51, № 8. С. 381-382. 3 Вишленкова Е. А., Галлиулина Р. X, Ильина К. А. Русские профессора. С. 56. Страхов Н. И. О ходе философской литературы // Исторический вестник. 1897. 4 Т. 68, № 5. С. 431.
  • [33] Де-Пуле М. Ф. Харьковский университет и Д. И. Каченовский // Вестник Европы. 1874. Т. 45, № 1. С. 84. 2 Белов И. Д. Университет и корпорация // Исторический вестник. 1880. Т. 1, № 4. С. 783.
  • [34] 1|5См.: Григорьев В. В. Т. Н. Грановский до его профессорства в Москве // Русская беседа. 1856. Т. 3, отд. V. С. 39. 2 ххьСтанкевич А. Т. Н. Грановский и его переписка : в 2 т. М., 1897. Т. ГС. 29. 3 См., напр.: Чумиков А. А. Петербургский университет полвека назад. Воспоминания бывшего студента // Русский архив. Кн. 3, № 9. С. 128; Страхов Н. И. Указ. соч. С. 434. 4 Георгиевский А. И. Мои воспоминания и размышления // Русская старина. 1915. № 9. С. 415. 5 Погодин М. П. Воспоминание о Степане Петровиче Шевыреве. СПб., 1869. С. 21.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >