Источник нравственного и политического воспитания

По мнению некоторых историков российского образования, именно во второй четверти XIX в. учебные учреждения стали рассматриваться властью в большей степени как органы нравственного и политического воспитания общества[1]. В предыдущей главе уже обращалось внимание на отношение николаевского правительства к вопросам образования и воспитания юношества в первые годы нового царствования. Уже во второй половине 1820-х гг. общегосударственная образовательная система подвергается реформированию. В 1828 г. издается новый устав для низших и средних учебных заведений. Особое внимание правительства привлекают частные учебные заведения и учителя, особенно иностранцы. Другими словами, начинают закладываться основы системы государственного контроля в сфере образования.

Правительство продолжало пристально следить и за развитием еще одной сферы интеллектуальной жизни российского общества -литературы и журналистики. Нельзя сказать, что цензурный устав 1828 г. полностью определил характерные черты цензурной политики самодержавия на все последующие годы царствования Николая I. Она продолжала совершенствоваться, главным образом, в плане подавления мыслей, противоречащих позиции власти, что нашло свое отражение в многочисленных дополнениях к уставу, циркулярах и директивах. Цензуру, наряду с другими мероприятиями, также можно отнести к механизмам пропаганды идеологии. Будучи прерогативой официальной власти, она позволяет последней создать вокруг себя определенное ин-

теллектуальное поле, расчистив его от инородных элементов, не вписавшихся в установленные внутри этого поля идеологические рамки.

О том, как самодержавие создавало это поле во второй четверти XIX в. в сфере образования и литературы (в данном случае, через цензуру), и пойдет речь во второй главе.

Сразу хочется сделать одну оговорку. Автор этих строк отдает себе отчет в том, что политика царского правительства, в том числе и при Николае I, в области образования, да и литературы, не определялась одним только стремлением к подавлению какого-либо свободомыслия. Такой несколько утрированный подход к проблеме может способствовать лишь искусственному обеднению всего содержания эпохи, чего делать ни в коем случае не хочется. В последние годы историческая наука добилась значительных успехов при изучении этих вопросов. На многочисленных примерах было продемонстрировано, что правительство не только выступало в качестве сдерживающего фактора при развитии отдельных научных и образовательных отраслей, но и способно было играть вполне прогрессивную роль в дальнейшем развитии образовательной системы. Об этом тоже речь будет идти ниже, но, учитывая специфику рассматриваемой здесь проблемы, все-таки в меньшей степени. Главное внимание будет уделено именно тем преобразованиям в области просвещения, которые способствовали дальнейшему формированию системы государственного контроля и ее функционированию. Эта система, прежде всего, рассматривается как политическое мероприятие. При всех возможных положительных свойствах она, тем не менее, становилась для власти дополнительным механизмом давления на общество. А власть в тот период, без сомнения, стремилась принимать непосредственное и активное участие в процессе его интеллектуального развития.

Образовательная система

Обращаясь собственно к политике правительства в области образования, следует учитывать, что ее изучение имеет давнюю историографическую традицию. Многие проблемы, в частности вопрос о подготовке и реализации нового университетского устава 1835 г., получили подробное освещение в современной историографии[2]. Не имеет смысла поэтому вновь детально рассматривать деятельность Уварова и возглавляемого им министерства в масштабах общего реформирования образовательной системы. Цели правительства, например, в сфере университетского образования лаконично сформулировал сам

Уваров в юбилейном отчете о деятельности Министерства народного просвещения: «Во-первых, возвысить университетское учение до рациональной формы, и поставив его на степень, доступную лишь труду долговременному и постоянному, воздвигнуть благоразумную преграду преждевременному вступлению в службу молодежи еще незрелой; во-вторых, привлечь в университеты детей высшего класса в империи и положить конец превратному домашнему воспитанию их иностранцами; уменьшить господство страсти к иноземному образованию, блестящему по наружности, но чуждому основательности и истинной учености, и, наконец, водворить как между молодыми людьми высших сословий, так и вообще в университетском юношестве, стремление к образованию народному, самостоятельному»[3]. То же самое можно сказать и в отношении других учебных заведений, находившихся в ведении Министерства народного просвещения. Задача исследования, таким образом, имеет несколько иной характер: выявить общие тенденции, способствовавшие наиболее эффективной реализации идеологической программы русского правительства в сфере образования.

Политика правительства в области просвещения явилась прямым продолжением складывающейся во второй четверти XIX в. политической системы. Мы не раз еще будем возвращаться к этому положению. Централизация управления, установление всеобъемлющего государственного контроля, активная пропаганда официальной идеологии - элементы, присущие общему направлению николаевского царствования. В тот период была, по сути, разработана обширная программа, направленная именно на подчинение основных сфер, влияющих на формирование общественного мнения, «видам правительства». Политические условия первых лет царствования Николая I (восстание декабристов, европейские революции 1830-1831 гг., страх императора и его окружения перед возможностью проникновения революционной «заразы» в Россию) выдвигали на первый план проблему нравственного и политического воспитания общества. Образовательные учреждения должны были играть в данном процессе, как уже отмечалось, не последнюю роль.

Преобразования, проведенные в этой сфере во второй четверти XIX в., чаще связывают с именем министра просвещения графа С. С. Уварова. Хотя, как уже было показано, первые шаги в сторону реформирования образовательной системы в новой политической ситуации начинаются буквально с первых дней правления Николая I. Но Уваров придал преобразовательной политике больший размах и сделал ее более цельной, благодаря стройной идейной основе, четче определявшей направление реформ. Деятельность Уварова на посту

Глава 2. Источник нравственного и политического воспитания министра просвещения во многом способствовала реализации сформулированной им же самим идеологической программы. Агрессивной политике подавления общественной мысли он противопоставил политику постепенного ее подчинения «видам правительства», дав ей новый культурный и идеологический ориентир в развитии.

В советской историографии много внимания уделялось реакционной политике николаевского правительства в области образования, направленной против влияния на молодежь прогрессивных, но вредных с точки зрения власти идей[4]. При этом, как представляется, недостаточно внимания уделялось попыткам, предпринимавшимся правительством, сделать образовательные учреждения (в том числе университеты) не только безвредными, но и полезными в плане политического и нравственного воспитания молодежи. Осуществить это можно было, например, путем унификации образовательного процесса в рамках официальных идеологических установок. Иными словами, к традиционным задачам, решаемым образовательными учреждениями, добавить идеологическую пропаганду. Таким образом, говоря о политике правительства в области образования, мы в данном случае, особое внимание хотим уделить именно проблемам унификации и идеологизации образовательного процесса, а также политическим мероприятиям власти, направленным на решение этих задач.

В новой политической концепции, определявшей содержание идеологической сферы николаевского царствования, была имплицирована и новая модель отношений между властью и обществом. Изложив свои взгляды на задачи русского просвещения, а также заложив основы новой государственной идеологии, Уваров не принимал деятельного участия в их дальнейшем развитии как теоретик. Роль, которую он отводил себе и в целом государственной власти, являясь ее представителем, заключалась в управлении этим процессом и всеобъемлющем контроле. Тем не менее именно правительство с подачи министра просвещения объявлялось главным интеллектуальным руководителем страны. Процессу централизации управления образовательными учреждениями, благодаря Уварову, дается, таким образом, свое теоретическое обоснование. В первом же номере Журнала министерства народного просвещения министр писал: «Если выход из грубой тьмы невежества и беспрерывное, дальнейшее движение к свету необходимы для человека, то попечительное в сем деле участие правительств необходимо

для народов. Только правительство имеет все средства знать и высоту успехов всемирного образования, и настоящие нужды отечества»[5].

Правительство, по сути, объявляло себя интеллектуальным руководителем страны. Ему одному были известны все нужды общества в просвещении. Г. Г. Шпет, первым обративший внимание на данный аспект, еще в 1920-х гг. высказал предположение, что настоящая программа Уварова заключалась как раз не в тройственной формуле (она представлялась философу лишь случайной постановкой вопроса «в духе времени»), а в идее, что именно правительство является главным попечителем и вдохновителем интеллектуального развития русского общества. Эта идея вполне соотносилась и с представлениями об исторической роли власти в России (об этом чуть ниже), активно внедряемыми в сознание русского общества, и со стремлением самого Уварова играть роль идейного лидера. Хотя расставлять здесь какие-то приоритеты мы бы не стали. Идеологические построения Уварова, идея о руководящей роли правительства в процессе развития просвещения и как выражение этого установление правительственного контроля являются на самом деле отдельными, взаимодополняющими друг друга элементами одной общей программы. И тройственная формула была в этой программе отнюдь не случайной. По замыслу ее создателя она как раз должна была определять вектор дальнейшего развития русского просвещения и в то же время давать вполне четкие ориентиры правительству, контролирующему данный процесс.

Высказанная Уваровым идея о руководящей роли правительства во всех вопросах, связанных с просвещением в России, впоследствии активно культивировалась в общественном сознании с помощью устных и печатных выступлений известных ученых, превращаясь постепенно из отдельного суждения в общую концепцию. Данный аспект не менее важен и интересен при рассмотрении вопроса о политике правительства в области образования, чем сами практические действия правительства, поэтому, как нам кажется, на нем стоит остановиться подробнее.

Основным доводом в пользу тезиса о руководящей роли власти было утверждение, что просвещение в Российском государстве исторически развивается и распространяется сверху вниз, из центра на периферию, и главным инициатором процесса выступает власть в лице первого ее представителя, царя. Еще в 1830 г., произнося речь в честь 75-летней годовщины Московского университета, историк М. П. Погодин говорил, что «Россия не имела почти ни одного внешнего обстоятельства наравне с западными европейскими государствами, возбуждающего душевную деятельность, внутреннее волнение, любопыт-

Глава 2. Источник нравственного и политического воспитания ство, начало просвещения»[6]. Поэтому Погодиным делался конечный и вполне логичный для него вывод, что именно попечению правительства Россия обязана появлению Ломоносовых, Карамзиных и проч. Уже в этих словах историка отчетливо проявляется мысль, имевшая для всей идеологической конструкции, построенной Уваровым, значимую, утверждающую роль. Речь идет о противопоставлении России Западу.

Сравнивая исторические условия формирования системы просвещения в России и на Западе, Уваров, Погодин, а также их сторонники находили основное отличие в том, что в западноевропейских государствах определяющую роль в указанном процессе играли центростремительные силы, тогда как в России схема была полностью противоположной, и первостепенное значение приобретали силы центробежные. «Если у других народов, - говорил профессор философии Петербургского университета А. Фишер в речи, произнесенной им в торжественном собрании университета 20 сентября 1834 г., - просвещение, исходя из среды их, идет по центростремительному движению, к Правительству, и отражается в нем, как в общем фокусе; у нас мудрый Монарх, окруженный знаменитейшими мужами, Русскими по сердцу и Европейцами по обширности своих познаний, представляется в величественном образе, как умственном солнце, которое, стоя выше управляемой им системы, устремляет к одним и тем же идеям пятьдесят миллионов умов, озаряет своими лучами и оживляет своею жизнью все, что подчинено закону его притяжения».

Центральной фигурой в данной концепции выступал Петр I. Его деятельность была главным историческим аргументом в пользу идеи о руководящей роли правительства в процессе развития просвещения. Эпоха петровских преобразований посеяла в России семена истинного просвещения и придала этому движению государственное значение. Отстававшее по многим характеристикам Российское государство, при Петре Великом было поставлено в один ряд с ведущими западноевропейскими державами. В то же время ради превращения Московской Руси в европейскую державу Петру I пришлось пожертвовать ее национальным характером. В результате баланс между национальной и западной культурами был нарушен реформами Петра в пользу второй. «Когда Россия, вследствие тяжких превратностей счастия, постигших ее в младенчестве, отстала от Европы в успехах образованности, -

писал граф С. С. Уваров, - Промысл даровал ей Царя, Им же вдохновенного, умевшего почти внезапно поставить ее на место, ей свойственное, но в то же время вынужденного, для достижения сей великой цели, жертвовать не только народным самолюбием, но и частию народного ее характера»[7]. М. П. Погодин назвал этот процесс злом, но неизбежным и необходимым для России в силу ее отсталости в тот период от других государств.

С Петра Великого, таким образом, начинается в России европейский период, когда западная культура по инициативе сверху заполнила существовавший образовательный вакуум, видоизменив при этом традиционные черты национальной культуры и характер русского общества. Апогеем и вместе с тем началом кризиса этого периода, по мнению Погодина, является царствование Александра I: «Император Александр, вступив в Париж, положил последний камень того здания, которого первый основной камень положен Петром Великим на полях Полтавских». Достигнув должного уровня своего развития и обретя тем самым «внутреннее сознание своего достоинства», Россия получила возможность восстановить нарушенный баланс . Петр и его преемники выполнили свою задачу, превратив Россию в великую державу и поставив ее рядом с западноевропейскими странами. Тем самым были созданы условия для ее дальнейшего, самостоятельного по отношению к западу, развития. Одновременно с царствования Николая I начинается новый период в истории России - национальный. Этот новый глобальный поворот происходит опять же под влиянием действий правительства. Именно Николай I и его верные помощники направляют общество с пути слепого подражательства на путь образования нового европейско-русского просвещения, основанного на ис-

14 конно русских, национальных началах .

Таким образом, Петр I и Николай I опять становились наиболее значимыми фигурами в процессе исторического развития Российской империи, приобретающего циклический характер. Царствование Петра ознаменовало начало европейского периода истории России, а царствование Николая - национального. Николай I, с одной стороны, приравнивался к Петру Великому как правитель, своей деятельностью открывший новый период в истории России. Именно ему, по мнению Погодина, «на высшей степени его развития будет принадлежать, может быть, слава сделаться периодом в общей истории Европы и че-

Глава 2. Источник нравственного и политического воспитания ловечества»[8]. С другой стороны, Николай противопоставлялся Петру как главный хранитель веры и русской народности, отдаваемой Петром в жертву западноевропейскому просвещению.

С 1834 г. по инициативе министра просвещения начинает выходить Журнал министерства народного просвещения. Официальный печатный орган должен был стать, по мысли Уварова, главным проводником правительственного мнения. В журнале публиковались статьи видных русских ученых, новости из области науки и образования, в том числе и касательно других государств. Открывал журнал раздел, включавший в себя различные постановления и распоряжения по Министерству народного просвещения, а также ежегодные общие отчеты, составляемые Уваровым лично для императора Николая I. Именно этот раздел играл очень важную роль в пропаганде идеи о стремлении правительства опекать просвещение в России и способствовать его дальнейшему развитию. Ежегодные отчеты, становясь доступными читающей публике, демонстрировали обществу общую картину деятельности Министерства просвещения, ее основное направление, а также успехи, достигнутые на этом поприще, отмечаемые Уваровым при завершении каждого обзора. По словам самого С. С. Уварова, главное назначение журнала состояло в том, чтобы «представлять согражданам попечения Правительства о народном образовании (курсив наш. -С. У) и в то же время действовать полезным образом на умы читателей в смысле Веры, Отечественных законов и нравственности».

Как уже было сказано, благодаря поддержке лояльных власти журналистов, ученых и преподавателей эти идеи активно закреплялись в общественном сознании и внедрялись в умы студенческой молодежи. Они органично вписывались в образ монархической власти, формирующийся под влиянием официальной пропаганды и имеющей ярко выраженный патерналистский характер. Просвещенная, обладающая творческим потенциалом власть и ведомый ею безынициативный и консервативный народ - такая диспозиция в той или иной вариации встречалась во взглядах многих государственных и общественных деятелей того времени. После французской революции 1830 г. в частном разговоре с Николаем I А. X. Бенкендорф, указывая на главные причины обрушившихся на Францию бедствий, заметил, что со времен смерти Людовика XIV в этом государстве «не слабые Бурбоны шли во главе народа, а что сам он влачил их за собою». Главное спасение России

Бенкендорф видел в том, что со времен Петра I во главе русской нации стояли ее монархи, которые являлись основным источником дальнейшего развития государства и русского общества. Именно поэтому он предлагал не торопиться с просвещением народа, чтобы он «не стал, по кругу своих понятий, в уровень с монархами и не посягнул тогда на ослабление их власти»[9]. Характерно, что об этом же писали в свое время и такие общественные и литературные деятели, как А. С. Пушкин и В. Г. Белинский. Правда, в отличие от Бенкендорфа, они как раз наоборот считали в сложившихся обстоятельствах попечение о просвещении народа главнейшей задачей правительства. Возвращаясь к рассматриваемому вопросу, следует также заметить, что если для Пушкина и Белинского это было, в первую очередь, выражение взглядов на проблемы исторического развития России, то для Уварова подобные заключения становились идеологическим обоснованием мероприятий, направленных на централизацию управления образовательной системой, установление государственного контроля над ней. Следуя гипотезе, предложенной современными исследователями, в целом можно полагать, что выступления о приоритете власти в просвещении русского народа (включая и религиозную составляющую этого процесса) позволяли вписать уваровскую идеологему в сохраняющий актуальность для русского сознания архетип Просвещения, берущий свое начало с тех времен, когда само понятие «просвещение» имело строго религиозные коннотации и было напрямую связано с политикой христианизации Руси, проводимой киевскими князьями. Даже деятельность Петра I, секуляризируещего русскую культуру, также сохраняла в своей основе главный культурный архетип: «правитель просвещает свой народ, ведет его от мрака к свету». Во многом в этом же ключе с учетом современной культурной и политической ситуации интерпретировалась роль правительства в просвещении народа и в николаевское царствование.

Преобразования, осуществляемые Уваровым, затронули все уровни образовательной системы Российской империи. Главным препятствием для правительства при установлении всеобъемлющего контроля оставались частные школы и пансионы, из всех учебных заведений наименее интегрированные в государственную образовательную систему, а между тем еще со времен Екатерины II они продолжали пользоваться популярностью среди дворян. Отдельные сегменты системы надзора за их деятельностью появляются еще при Александре I. Так,

Глава 2. Источник нравственного и политического воспитания уже в 1811 г. было запрещено иностранцам открывать частные пансионы при отсутствии у них свидетельств на право преподавания. Такие же санкции применялись в отношении домашних учителей и наставников[10]. Однако сам учебный процесс еще не подвергался жесткому контролю и строгой регламентации со стороны правительства. Между тем все более важным становился вопрос не только о том, кто преподает в этих пансионах, но и каким образом и что он преподает своим ученикам. Настоящая наступательная кампания на частные учебные заведения и домашних учителей началась при Николае I. Уже отдельные пункты устава 1828 г. серьезно ограничивали самостоятельность владельцев частных пансионов. Указ от 12 июня 1831 г., цитируемый выше, требовал от Министерства народного просвещения с еще большей строгостью подходить к вопросу о предоставлении иностранцам права заниматься педагогической деятельностью в России.

Появление этого указа, как мы помним, стало во многом следствием событий 1830-1831 гг. Но при этом не стоит преувеличивать значение политических и идеологических факторов, заставивших власть пойти на подобные меры. Они были обусловлены не только стремлением правительства противостоять проникновению из иностранной культурной среды вредных идей, но и желанием в целом повысить уровень профессиональной подготовки лиц, занимающихся частной преподавательской деятельностью. В январе 1832 г. попечитель Санкт-Петербургского учебного округа докладывал министру просвещения ки. К. А. Ливену, что «некоторые из иностранцев, занимающихся в России разными ремеслами и механическими искусствами и приезжающие в Россию с сею целью или под сим предлогом, просят иногда свидетельств на право обучать природному своему языку. В прежнее время, получив таковые свидетельства, иностранцы сии определялись в господские дома, особенно по деревням, где им вверяли полное воспитание детей, и большею частью не заботясь о том, не ограничиваются ли познания этих людей одним умением говорить на природном языке своем. Таким образом, случалось, что фехтмейстеры из солдат, купеческие приказчики, красильщики, ремесленники и работники всякого рода и даже лакеи делались учителями». Реализация указа вполне могла носить и позитивный характер по отношению к начальному образованию дворянских отпрысков.

Дальнейшее развитие политика, направленная на инкорпорацию частных учебных заведений и домашних учителей в государственную

систему образования, получила с приходом на пост министра народного просвещения С. С. Уварова. Правительство не имело возможности закрыть все частные школы, как это предлагал сделать бывший министр просвещения А. С. Шишков[11], из-за недостатка государственных учебных заведений, способных заполнить образовавшийся в таком случае вакуум. На данном этапе приходилось решать вопрос о том, как хотя бы сократить число частных учебных заведений и взять под более эффективный контроль их деятельность.

В ноябре 1833 г. Уваров в докладе «О мерах против умножения пансионов и частных учебных заведений», представленном Николаю I, выдвинул ряд предложений по решению этих задач. Уделил особое внимание Уваров и иностранцам, чаще всего выступавшим в роли владельцев подобного рода учебных заведений. «Ожидать, чтоб они, оставив вкорененные в них с самого детства понятия, мнения и предрассудки, - говорилось в докладе, - в воспитании юношества постигали дух нашего правительства и действовали в его направлении, есть ожидать почти невозможного, особенно в нынешнем расположении умов в Европе. Нельзя, без сомнения, принимать довольно благоразумных мер к удостоверению в нравственных и политических началах их, прежде, нежели доверять им вместе с воспитыванием юношества, драгоценные достатки нашего времени и судьбу будущих поколений». Желая предотвратить распространение школ, открываемых иностранцами, чьи происхождение, политические и нравственные убеждения, а также профессиональная педагогическая подготовка недостаточно выяснена, Уваров предлагал разрешать открытие частных школ и пансионов лишь русским подданным. Реализовать в полной мере столь радикальную меру министр не смог, да и вряд ли это было возможно, но само содержание доклада показывает, в первую очередь, актуальность проблемы для правительства.

Одобрив в целом содержание доклада, Николай I дал Уварову тем самым карт-бланш. Приступая к реализации предложенной программы, министр просвещения вполне осознавал, что при таком большом распространении частных школ, какое они получили в России, «строгий и непрестанный надзор» за ними затруднителен. Многое в этих школах зависело «от произвола содержателя, коего злоупотребления

Глава 2. Источник нравственного и политического воспитания могут быть открываемы только случайно»[12]. Уваровское министерство предпринимает шаги в сторону ограничения числа частных школ и их самостоятельного существования вне государственной системы. Уже в 1833 г. в Москве и Санкт-Петербурге вводятся дополнительные правила, затрудняющие открытие новых частных учебных заведений. В провинциальных городах разрешалось их открывать лишь при крайней необходимости. В ноябре этого же года С. С. Уваров обратился к петербургскому генерал-губернатору П. К. Эссену с просьбой о проверке всех владельцев частных учебных заведений, находящихся в столице, на наличие у них письменного позволения от Министерства народного просвещения на свою деятельность. В случае отсутствия соответствующих документов министр убедительно просил Эссена способствовать закрытию подобных заведений. В результате проверки уже к январю 1834 г. в Санкт-Петербурге было закрыто тринадцать частных учебных заведений, о чем П. К. Эссен сообщил Уварову 25 января.

Учебный процесс в частных школах и пансионах, в отличие от предыдущего царствования, теперь строго регламентировался. Преподавание должно было осуществляться только в рамках, установленных правительством (при этом одним из непременных условий было преподавание на русском языке), и по учебным пособиям, одобренным сверху. С целью осуществления более строгого контроля над их деятельностью 26 декабря 1833 г. были назначены особые инспектора из профессоров и академиков - четыре в Санкт-Петербурге и два в Москве. В 1835 г. была создана особая инспекция по надзору за деятельностью частных учебных заведений. Наконец, рескриптом от 9 мая 1837 г. на все частные школы распространялись и сословные ограничения, установленные в государственных учебных заведениях. Согласно рескрипту Министерству просвещения предписывалось обратить пристальное внимание на то, «чтобы все частные пансионы, относительно круга их наук, разделены были на степени, сообразно общему училищ устройству, и чтобы в тех из них, коих круг учения

соответствует гимназиям, ни под каким видом не были допускаемы 31 лица крепостного состояния»[13].

Помимо частных школ, не меньшее беспокойство (а возможно, даже большее) вызывали домашние учителя и наставники, которые, по сути, являлись первым источником знаний для большинства детей из дворянских семей. Более того, подчинение их деятельности в области образования и воспитания общему направлению было не только важным, но и более сложным, поскольку будущих наставников для своих детей родители выбирали сами, посему правительству было намного труднее контролировать этот процесс. Тем не менее Уваров считал не менее приоритетной задачей для министерства и в частных домах усилить «образование истинно отечественное и заменить им то, которое доселе приобреталось нередко в духе иноземном, от людей чуждых нашим верованиям, законам и обычаям». Одной из форм контроля за качеством домашнего образования и нравственным влиянием со стороны наставников и учителей стали положения указа 12 июня 1831 г.

1 июля 1834 г. было утверждено «Положение о домашних наставниках и учителях». Согласно документу они также включались в общегосударственную систему. Все претенденты на звание домашних учителей и наставников для получения соответствующего аттестата должны были пройти испытания в университете или лицее. При этом в обязательном порядке им следовало закончить высшее учебное заведение. Получившие звание домашнего учителя отныне приравнивались по своему положению к государственным служащим с соответствующими правами и обязанностями. За нарушение установленных правил лица, занимающиеся частной преподавательской деятельностью, подвергались административному и судебному преследованию. Находясь под покровительством попечителя учебного округа, они фактически подчинялись губернским директорам училищ.

Впоследствии рядом циркулярных предложений министр просвещения более четко определил новый статус домашних учителей как государственных служащих. 13 апреля 1835 г. Уваров разослал попечителям округов предложение «Об учинении присяги на верность службы при вступлении в звание домашних наставников и учителей», составленное на основании соответствующих статей Свода законов, касающихся государственных чиновников. На том же основании 19 июня

Глава 2. Источник нравственного и политического воспитания 1835 г. министр обязывал всех попечителей требовать от претендентов на звание домашних учителей и наставников подписок о непринадлежности к тайным обществам[14] . Забегая вперед, отметим, что подобные требования распространялись и на университетских профессоров.

И до николаевского царствования власть не оставляла без внимания вопрос о развитии частного и домашнего образования. Но если раньше преобладало стремление к повышению качественного уровня воспитания и образования, даваемого частными учителями, в том числе и иностранцами, то во второй четверти XIX в. комплекс мер, осуществленных в этой сфере, помимо прочих факторов, был во многом обусловлен и желанием включить ее в правовое поле единой системы государственного образования с жестким контролем и регламентацией образовательного процесса. Так, согласно «Дополнительным правилам о домашних наставниках и учителях» от 2 августа 1834 г. иностранцы, поступающие на службу в дворянские дома в качестве наставников и учителей, обязаны были наряду с требуемыми документами представить местному начальству конспект предметов, предполагаемых к изу-

37 чению с изложением методов преподавания .

Повышенный интерес правительства к частному и домашнему образованию, проявившийся в рассматриваемый период, кажется не случайным. В предыдущей главе мы указывали на попытки, предпринимаемые со стороны властей, особенно в министерстве Уварова, нейтрализовать возможные последствия самостоятельного развития европеизированной дворянской культуры и противопоставить ей государственную систему просвещения, основанную на национальных началах. Реализовать этот план предполагалось путем распространения государственной системы образования, в частности, на представителей высшего сословия.

При этом Уваров не склонен был останавливаться на таких половинчатых, по сути, мерах, как ограничение количества частных учебных заведений, а также ужесточение контроля над деятельностью их и домашних наставников. Гораздо важнее оказалось решить проблему, связанную в целом с тем значением, какое дворяне придавали именно домашнему начальному образованию (и обучению в частных пансионах). Оно было действительно велико, если учесть, что некоторые только им собственно и ограничивались. Но даже если дворянин шел дальше в своем образовании и поступал в университет, то зачастую с домашней подготовкой, минуя средние образовательные учреждения. Гимназия как элемент образовательной системы, непосредственно предшествующий университету, как правило, пропускалась.

Одну из главных причин столь широкого распространения домашнего и частного образования среди представителей высшего сословия Уваров видел в нежелании последних отдавать своих детей в гимназии, где наряду с дворянскими детьми обучались дети разночинцев и других средних и низших сословий. По мнению министра, «весьма редко гимназии наши снискивали доверенность дворянского сословия, по духу коренных учреждений, столь резко еще отлученного от прочих; таким образом, дворяне приготовляли своих детей к высшему образованию посредством или домашнего воспитания, или частных пансионов, но и тот и другой способы оказались недостаточными и неудобными»[15].

Подобные утверждения Уварова на самом деле имели под собой реальную почву. По воспоминаниям И. И. Панаева, в двенадцать лет он был помещен в Петербургское Высшее училище (впоследствии преобразованное во 2-ю гимназию), однако, не желая учиться в данном заведении вместе с детьми разночинцев и ремесленников, умолял родителей перевести его в другое место. «В двенадцать лет, - писал он, -несмотря на совершенное ребячество, я уже был глубоко проникнут чувством касты, сознанием своего дворянского достоинства». Под влиянием его просьб он был переведен в Благородный пансион при Петербургском университете.

Это был далеко не единственный пример. Так, нечто подобное весьма показательно описывал редактор журнала «Детское чтение» и писатель Г. Ф. Головачев: «Обучение в гимназиях дворянина допускалось как исключение, и если он поступал в университет, то с домашней подготовкой, для которой требования были весьма ограничены». Причем, судя по его воспоминаниям, ситуация, в которой оказался сам Головачев, во многом напоминала описанную Панаевым: «Вследствие этого, по тщательном совещании, решено было отвезти меня в Тверь и поместить в открывшийся там пансион (принадлежавший французу - С. У); помещение в гимназию, как я заметил выше, было тогда исключением, и дворяне избегали его как заведения куда допускались дети всех сословий, следовательно как общества неприличного будто бы для молодых дворян».

Таким образом, чтобы решить проблему включения дворян в систему государственного образования, необходимо было, прежде всего,

Глава 2. Источник нравственного и политического воспитания создать сеть средних учебных заведений, подконтрольных правительству и способных в глазах высшего сословия конкурировать с частными пансионами и домашними учителями. Далее, конечно, речь должна была идти о повышении статуса самого университетского образования.

Сразу привлечь дворян в гимназии Уваров не надеялся: слишком велико было предубеждение против них. Характерна в данном случае ситуация, сложившаяся вокруг 1-й гимназии в Москве. Гимназия, как известно, была создана в 1831 г. путем реорганизации Благородного пансиона при Московском университете, основанного еще в 1779 г. специально для дворянских детей. В отчете об инспекции Московского университета и подведомственных ему учреждений в 1832 г. Уваров, в частности, указал на то, что, потеряв статус Благородного пансиона, это учебное заведение, тем самым, дискредитировало себя в глазах высшего сословия. Интересно, что сам автор отчета находился на стороне дворян, не желавших отдавать своих детей во вновь образованную гимназию. Выступая здесь как сторонник сословного подхода к развитию образовательной системы, Уваров считал, что гимназия при всех ее преимуществах как заведение приготовительное к университету не совсем приспособлена к тому, чтобы воспитывать молодое поколение дворян, которым надлежало в будущем, по примеру их родителей, стать главной социальной опорой самодержавия. «Не касаясь до причин, побудивших правительство постепенно уничтожать специальную цель и права, некогда присвоенные Благородному пансиону, - писал он, - нельзя не согласиться в том, что гимназическое ученье едва ли приноровлено быть может к гражданским потребностям тех классов, из коих образуются будущие служители Отечества между 42 дворянами» .

Именно благородные пансионы, по мнению Уварова, представляли собой заведения, способные составить серьезную конкуренцию как гимназиям, так и частным пансионам в перспективе оформления системы среднего образования для дворян. Уже в докладе «О мерах против умножения пансионов и частных учебных заведений» он пытался отстаивать эту мысль[16] . 16 мая 1833 г. Уваров издал циркулярное предложение «О цели учреждения Благородных пансионов при гимназиях». Министр объяснял, что пансионы создаются с целью подготовки на гимназическом уровне детей дворянского сословия для дальнейшего их поступления в высшие учебные заведения. Право на основание пансионов и частично контроль над их деятельностью предоставлялось самому дворянству. Однако Уваров подчеркивал, что «Министерство

народного просвещения предоставляет себе право содержать их с собственными видами своими»[17]. Наравне с благородными пансионами этой же цели должны были служить и дворянские институты. Они как сословные средние учебные заведения закрытого типа также должны были способствовать привлечению дворян в государственные учебные заведения. Примечательно, что 1-я гимназия в 1833 г. была также преобразована в Московский дворянский институт, просуществовавший до 1849 г.

Реорганизация системы контроля образовательных учреждений и управления ими напрямую коснулась и гимназий. 25 июня 1835 г. на основании доклада Уварова последовал указ Правительствующему сенату «освободить университеты наши от управления гимназиями и училищами учебных округов». Названные учебные заведения передавались под прямую опеку попечителей учебных округов и их помощников. Значение данного указа можно рассматривать двояко.

С одной стороны, его можно охарактеризовать как стремление правительства к улучшению качества работы университетов (они освобождались от лишней нагрузки и получали возможность полностью сосредоточиться на своих внутренних делах, т. е. преподавании и научных изысканиях). На этот аспект еще в 1826 г. указывал попечитель Харьковского университета А. А. Перовский в записке, посвященной вопросам развития просвещения в России. Сложившееся в округах положение, когда управление низшими и средними учебными заведениями было поручено университетам, он определял как один из главных недостатков образовательной системы в России: «Посему наши про-фессоры, находя более выгод, более пищи для самолюбия в занятии разнообразными предметами по управлению округом, пренебрегают упражнениями учеными, которые долженствовали бы составлять единственную их обязанность» . Не секрет, что на наличие этой проблемы указывали и многие профессора. В данном случае цитируемое выше постановление выглядит вполне прогрессивным, положительным шагом в сторону улучшения качества работы профессорско-преподавательского состава университетов, члены которого действительно получали возможность выполнять свои непосредственные обязанности, не отвлекаясь на посторонние дела.

С другой стороны, подобные действия позволяли правительству более внимательно контролировать образовательный процесс в гимназиях и училищах через своих посредников (попечителей) и при необходимости корректировать его. Характеризуя этот факт, дореволюционный историк российского гимназического образования заметил, что

Глава 2. Источник нравственного и политического воспитания «попечители оказались гораздо более верными проводниками правительственных взглядов, нежели университеты»[18]. Следует предположить, что оба фактора оказали свое влияние на окончательно принятое решение, но нас интересуют, прежде всего, политические последствия этого мероприятия.

Нравственная и идеологическая составляющие образовательной программы уваровского министерства, будучи своеобразными противовирусными инъекциями в условиях распространения по Европе революционной эпидемии, становятся определяющими на всех уровнях обучения. Еще в 1833 г. в одной из записок, адресованных императору, раскрывая особенности и преимущества дифференцированного подхода в образовании различных сословий, Уваров в качестве общей стратегии для всех уровней интеллектуального развития определил именно приобретение обучающимися, говоря современным языком, религиозно-политических компетенций: «Правительство желает просвещения для всех по мере надобности каждого для вящего утверждения народного духа в верности к Религии предков и преданности к Трону и Царю».

Правительство, освобождая университеты от управления средними и низшими учебными заведениями, контроль над формированием этих компетенций оставляло за собой, осуществляя его как раз через попечителей учебных округов и директоров гимназий и училищ. Уже 27 мая 1833 г. своим циркулярным предложением Уваров указывал попечителям округов и их помощникам на необходимость при ревизии подведомственных им учебных заведений обращать пристальное внимание на нравственное направление преподавания. Одной из приоритетных задач являлось пресечение любых попыток поколебать в умах и душах учащихся веру, основанную на православной традиции. Правительство очень ревностно относилось к сохранению и еще большему утверждению религиозного начала в воспитательном процессе. Обращалось особенное внимание на то, чтобы «во всех учебных заведениях учили закону Божию с тою внимательностью, какой требует важность сего поручения». 16 декабря 1839 г. вышел указ императора о том, что все иноверные преподаватели, обучающие детей православного исповедания, внушая им нравы, «противные учению православной церкви», будут преданы суду как совратители.

Не оставляло правительство в лице Министерства народного просвещения без ориентиров и чисто учебную часть, требуя от попечителей строгого наблюдения за тем, чтобы в низших и средних учебных заведениях тщательно изучались русский язык и отечественная словесность, внушались преданность монарху и повиновение властям, а также укреплялись в сердцах обучающихся любовь к родине и ко всему отечественному[19].

Схожая политика проводилась и в самих университетах. Профессора были практически лишены возможности самостоятельно следить за нравственным состоянием студентов. Их политическая благонадежность и нравственный облик также становятся задачей государства, решаемой с помощью инспекторов, назначаемых, как правило, из бывших военных. Стиль поведения и модель отношений внутри университетской корпорации, которые они могли привнести, были наиболее характерны для николаевской системы. Мало интересуясь учебными и научными успехами отдельных студентов, инспектора обязаны были осуществлять надзор за более актуальной именно с политической точки зрения сферой. В инструкции инспектору студентов Санкт-Петербургского университета отмечалось, что «добрая нравственность учащихся юношей есть вернейший, единственный залог не только преуспеяния их в науках, но и достижения цели правительства в образовании их истинными сынами церкви, верными служителями Престолу и полезными отечеству гражданами». Религия объявлялась тем краеугольным камнем, на котором эта добрая нравственность должна строиться. В отношении политического воспитания от инспектора требовалось наблюдение, чтобы обучающееся юношество повиновалось правительству, основываясь не только на присяге каждого верноподданного, но и на «сознании той отеческой заботливости, тех щедрых благодеяний, коих они суть предметом».

Первая половина XIX в. в целом важный период становления системы высшего образования в России. В то время оформлялись и корректировались структура университетов, принципы их функционирования, отношений с властью, определялось их место в русской общественной жизни. Эволюция восприятия университетов самодержавием происходила под воздействием как внутренних, так и внешних факторов. Если в начале XIX в. политика в области высшего университетского образования определялась во многом стремлением Александра I подтвердить свой образ покровителя просвещения, то после восстания декабристов и ряда европейских революций просветительский проект

вытесняется более важными на тот момент для власти задачами[20]. В правление Николая I наиболее четко прослеживается связь между политикой правительства в отношении университетов и общим внутриполитическим курсом, а решение университетского вопроса в большей степени приобретает именно политический характер. Вектор дальнейшего развития университетского образования определялся во многом не культурными, а политическими факторами.

Центральное место в университетской реформе 1830-1840-х гг., конечно же, занимает принятие нового устава 1835 г., сыгравшего важную роль в дальнейшем становлении высшего образования.

Указ от 25 июня можно считать своеобразным прологом к коренному изменению положения русских университетов, которое произошло через месяц, 26 июля 1835 г., в связи с принятием нового общего устава императорских университетов. Работа над этим нормативным документом началась еще в 1828 г., сразу же после утверждения устава низших и средних учебных заведений, и с переменным успехом продолжалась почти семь лет. Нет необходимости подробно останавливаться на значении устава, так же как и на истории его создания. Ему посвящен значительный пласт исследовательской литературы. Историки начиная с XIX в. отмечали как негативные, так и положительные стороны этого документа. К примеру, В. Якушкин заметил, что при всех своих принципиальных недостатках новый университетский устав «все-таки упорядочил университетскую жизнь, расшатанную, разбитую предшествующим владычеством слепой мистической реакции».

Не вызывает сомнения тот факт, что устав и последующие в связи с его утверждением преобразования университетов оказали решающее влияние на их дальнейшее развитие, и влияние это не всегда было отрицательным. Поэтому нельзя согласиться с мнением, бытовавшим в советской историографии, что «основная цель “нового курса” в университетском вопросе сводилась к тому, чтобы превратить русские университеты из центров прогресса в центры обскурантизма». Исследования последних лет доказали, что такой подход к проблеме кажется несколько упрощенным, и система университетского образования в годы управления Министерством просвещения графом

С. С. Уваровым получила свое дальнейшее, чаще всего положительное, развитие[21].

Несмотря на обширность данной проблемы, наиболее важными являются два существенных момента, связанных как раз с влиянием нового устава на дальнейшее формирование системы государственного контроля. Устав 1835 г. фактически завершил преобразования в управлении учебными округами в сторону их полного подчинения попечителю. В то же время новый устав устранял университетскую автономию, определенную еще в 1804 г. В первой главе устава, посвященной общим положениям, сказано, что «каждый университет, под главным ведением министра народного просвещения, вверяется особенному начальству попечителя». Совет университета должен был согласно уставу в конце каждого месяца предоставлять попечителю выписку из протокола заседаний, а в конце года - полный отчет. Помимо всего прочего, попечитель имел право по собственному усмотрению председательствовать в Совете, а также убирать неблагонадежных, по его мнению, преподавателей. Особое место в этом перечне занимает 80-я статья устава, согласно которой все кандидатуры на должности утверждались министром просвещения. Эта статья стала полезным инструментом в руках правительства, позволяющим оказывать давление на преподавателей. Отныне министр мог по своему усмотрению убирать неугодных по тем или иным причинам (ие обязательно политическим) преподавателей и предоставлять вакантные места лояльным людям, доказавшим свои педагогические и научные способности, но что самое главное - политическую благонадежность.

Университетский устав 1835 г. способствовал дальнейшей интеграции системы университетского образования в систему общегосударственную. Существенно усиливается власть попечителя, окончательно принявшего управление учебным округом, заменив в этом деле университеты. Последние также в значительной степени подпадали под его власть. Отмена права университетов вершить собственный суд над своими сотрудниками и студентами способствовала проникновению в довольно замкнутые университетские корпорации государственного элемента в лице судебных учреждений. В то же время, включая университеты в государственную систему, новый устав четко определял их положение как высших государственных учебных учреждений.

Именно в этом аспекте, по мнению Ф. А. Петрова, и следует рассматривать данный нормативный документ[22].

Не менее важным Уваров считал и стремление повысить профессиональный уровень, а также количество русских преподавателей в университетах в противовес иностранным, часто приглашаемым (из-за недостатка своих) для занятия кафедр. Еще в 1827 г. с подобной целью при Дерптском университете был создан Профессорский институт для подготовки молодых преподавателей. Они затем должны были завершать свое образование «в лучших иностранных университетах, под руководством знаменитейших ученых Европы». При Уварове подобная политика успешно продолжалась, и многие талантливые выпускники российских университетов продолжали свое обучение уже за границей (в основном они направлялись в Германию). Посылаемые за границу на обучение студенты должны были впоследствии составить основу русской лояльной профессуры, правда, порой они возвращались на Родину с несколько иным мировоззрением, проповедующие иные, чем требовалось, понятия.

Пристальное внимание власть уделяла высшим учебным заведениям, расположенным на национальных окраинах Российской империи (особенно это касалось западных и северо-западных губерний). Но об этом речь пойдет в следующей главе.

Таким образом, мы можем видеть, что политические мероприятия правительства в отношении университетов во второй четверти XIX в. во многом были обусловлены изменениями, происходившими в идеологической сфере. В целях избежать субъективизма в оценке как самого Уварова, так и его деятельности все-таки сделаем одну оговорку. Даже учитывая все вышеназванные факторы, мы должны признать, что одной из главных задач министра оставалось повышение уровня российской системы образования. Успехи его в этом деле отмечались многими современниками, несмотря даже на неприятие его идеологической позиции. Отсюда и амбивалентность образа самого Уварова, перешедшего отчасти и в историографию: с одной стороны, реакционный идеолог самодержавия, с другой - министр просвещения, реформировавший российскую систему образования. Комплекс мер, осуществляемых правительством в университетской среде в министерство Уварова, можно без преувеличения определить как модернизацию высшего образования в России. Причем, как показано в современной

историографии этого вопроса, Уваров и здесь ориентировался на западный, если быть более точным, германский опыт. Большое влияние на выбранную им стратегию оказала модель университета как образовательного учреждения, находящегося в тесной связи с государством и решающего задачу формирования национальной интеллектуальной элиты, разработанная основателем Берлинского университета Вильгельмом фон Гумбольдтом[23].

Но, возвращаясь к основной теме исследования, вынуждены подчеркнуть, что модернизация, осуществляемая Министерством народного просвещения во второй четверти XIX в., была сильно подвержена политической конъюнктуре. Многие инициативы в отношении университетов, помимо всего прочего, становились частью реализуемой при Уварове идеологической программы, поэтому направление, которое давалось образованию, имело немаловажное значение. Российское образование, по мнению Уварова, должно было стоять на одном уровне с западноевропейским и одновременно сохранять установленную правительством нравственную и политическую основу.

Вот как этот процесс характеризуют современные исследователи: «В 1830-х годах идейным основанием реформы университетов стала утверждавшаяся в России в качестве официальной идеология “государственной нации”. Ее идея исходила из западных реалий, опиралась на созданный в них комплекс представлений о культурных границах в мире. <... > Идеологические изменения породили ревизию устава и всего законодательства, регулирующего жизнь академической университетской корпорации. В новых нормативных документах задача университета - просвещать локальную среду - была перекодирована в интеллектуальный проект создания “русской науки” и конструирования национальных традиций».

Такая постановка вопроса делает более понятными мотивы, определившие выбор именно гумбольдтовской модели университета. Будучи ориентированной именно на создание национальной науки, развиваемой в соответствии с приоритетами государства и под его непосредственным контролем, она в сложившихся обстоятельствах становилась действительно более привлекательной не только с культурной, но и политической точки зрения.

Цензурная политика

Став министром народного просвещения, С. С. Уваров в соответствии с занимаемым постом возглавил и цензурное ведомство. Полным хозяином в этой сфере его назвать, конечно, нельзя. В работу

Глава 2. Источник нравственного и политического воспитания цензуры, например, активно вмешивалось III отделение. В его ведении формально находилась театральная цензура, но на самом деле цензурная деятельность политической полиции не ограничивалась театром. Известно, что Уваров и глава III отделения А. X. Бенкендорф нередко конкурировали друг с другом. Возглавляя каждый ведомство, имеющее все возможности для организации контроля над развитием общественного мнения и его выражением, в частности, через литературу, они стремились занять в системе наиболее приоритетное место. При этом у каждого, естественно, были собственные представления о функциях цензуры, о роли правительства в лице возглавляемых ими учреждений в развитии литературы и периодической печати.

Оба соперника пытались дискредитировать друг друга в глазах императора. В 1833 г., когда Уваров только возглавил Министерство просвещения в качестве управляющего, в своем отчете Николаю I Бенкендорф весьма положительно оценивал перспективы, стоящие перед системой образования и просвещением в целом, в связи с состоявшейся кадровой перестановкой. «Последовавшее в 1833 году назначение тайного советника Уварова управляющим Министерством народного просвещения, - писал глава III отделения, - было вообще принято с одобрением. Его почитают человеком умным и просвещенным и ожидают от него улучшения вверенной ему важной части государственного управления»[24]. Но уже в 1839 г. он дает нелицеприятную характеристику как самому Уварову, так и его деятельности на посту министра: «Нет никакого сомнения, что Уваров человек умный, способный, обладает энциклопедическими сведениями, но по характеру своему он не может никогда принести той пользы, которую можно было бы ожидать от его ума. Ненаситымое честолюбие, фанфаронство, отзывающееся XVIII веком, и непомерная гордость, основанная на эгоизме, вредят ему в общем мнении. Прежние товарищи его Дашков, Блудов и другие никогда не оказывают ему уважения; а между подчиненными утверждено мнение, что он готов пожертвовать каждым и всем для своего возвышения. Ни высшее общество, ни подчиненные, ни публика не верят ему, и это во многом парализует ход дел. Впрочем, Уваров старается единственное о том, чтобы наделать более шума и накрыть каждое дело блистательным лаком. Отчеты его превосходно написаны, но не пользуются ни малейшей доверенностью. Это то же, что бюллетени Наполеоновской армии». Негативно отзываясь о результатах его министерской деятельности в целом, Бенкендорф обращает также внимание на положение цензурного ведомства: «Цензурный устав вовсе изменен предписаниями, и теперь ни литераторы, ни цензура

не знают, чего держаться и чему следовать»[25]. В дальнейшем по мере усиления конфронтации подчеркивание главным образом отрицательных черт в работе Министерства просвещения в отчетах III отделения превращается в тенденцию. Часто в эту борьбу оказывались втянутыми и сами журналисты, и писатели, поневоле превращаясь в орудие двух соперничающих ведомств, иногда сами используя соперников в своих интересах.

Если говорить о взглядах лично Уварова, определявших его цензурную политику в 1830-1840-е гг., то их трудно назвать однозначными. Как и в других сферах, в области цензуры министр просвещения часто был склонен к компромиссам. Оценивая во многом положительно деятельность Уварова в образовательной системе, американская исследовательница Ц. X. Виттекер все же отмечает, что «плохие стороны “официальной народности” ни в чем не проявлялись так явственно, как в деятельности цензуры». Следует, конечно, учитывать и тот факт, что практические мероприятия, осуществляемые Главным управлением цензуры под руководством Уварова, а также многочисленными цензурными комитетами, были обусловлены не только личными пристрастиями министра, но и теми ориентирами, которые задавал развитию цензуры сам император.

В становлении цензуры в России решающую роль сыграли события Французской революции 1789 г. и возникшая в связи с этим потребность власти обезопасить себя от проникновения в страну вредных идей извне и возможности развития их внутри русского общества. Это во многом определило ее изначально политический характер. В царствование Николая I процесс ужесточения контроля над литераторами и журналистами достигает, можно сказать, своего апогея.

Стремление Николая I, являющего собой характерный пример абсолютной власти, подчинить все в России служению государству и строгой дисциплине (во многом по примеру своего кумира Петра Великого), сочеталось с подозрительным отношением императора в целом к возможной самостоятельности развития печати, наиболее яркого выразителя общественного мнения. Восстание декабристов, представляющее собой результат политического заговора внутри России, направленного на свержение законной власти, а также кризис 1830— 1831 гг. способствовали формированию такого отношения. «С самого начала царствования, - вспоминал известный литератор и государственный деятель М. А. Дмитриев, - Николай Павлович смотрел

Глава 2. Источник нравственного и политического воспитания неблагоприятно на литераторов как на людей мыслящих, следовательно опасных деспотизму, а вследствие этого почитал опасною и литературу. Бунт 14 декабря 1825 года, произведенный заговорщиками, имевшими в рядах своих лучших и просвещеннейших людей России, так перепутал его понятия о просвещении вообще, что оно не отделялось в его голове от мысли о бунте; а бунтом почитал он всякую 71 мысль, противную деспотизму» .

Одновременно с этим цензурная политика в царствование Николая I, наряду с политикой образовательной и воспитательной, также осуществлялась в соответствии с общей идеологической стратегией. Утверждаемая во второй четверти XIX в. парадигма социально-экономического, политического и культурного развития государства, становится основополагающей и в работе цензурного ведомства, определяя творческие возможности авторов.

Цензуру также можно вписать в систему государственного контроля и представить в качестве важного инструмента реализации идеологической программы, направленной на формирование политической лояльности российского общества. Цензурное ведомство, проводя зачистку печатной сферы, стремилось освободить ее от опасной (с точки зрения государственных интересов) для массового сознания информации, подменяя фактами и идеями, создающими порой иной, наиболее приемлемый для власти образ реального мира. «Правительственное мнение», в конечном итоге, должно было стать определяющим при генерации новых идей, интерпретации в печати фактов и событий, происходящих в окружающем мире.

С. С. Уваров во многом поддерживал такой подход к дальнейшему развитию литературы и журналистики в России. Показательно, что еще в 1831 г. тайный советник С. С. Уваров на одном из заседаний Главного управления цензуры высказал мнение о необходимости «усилить надзор цензуры за периодическими изданиями при настоящих обстоятельствах времени, когда происшествия в многих землях Европы и даже в самых пределах Империи обращают на себя внимание и производят 72 столь сильное волнение умов» .

В своей деятельности в этой сфере министр просвещения руководствовался, по сути, теми же принципами, что и в области образования. Выдвинутый им принцип руководящей роли правительства в развитии просвещения распространялся не только на образовательные учреждения, но и во многом определял политику правительства в отношении литературы и журналистики. Уваров, указывая на необходимость ужесточения контроля над частными периодическими изданиями, прямо [26]

заявлял о том, что «в правах гражданина нет права обращаться письменно к публике. Это привилегия, которую правительство может дать 73 и отнять когда хочет» .

При этом Уваров не мог не осознавать необходимость более осторожного подхода к выбору методов при осуществлении контроля за развитием печати. Открытое ущемление прав литераторов в условиях неуклонного роста их авторитета в обществе могло привести к непредсказуемым последствиям. Ярким примером тому служила общественная реакция на издание «чугунного» устава 1826 г., когда во многом под давлением негодующего русского общества правительство вынужденно было приступить к его пересмотру и сглаживанию некоторых крайностей, имевшихся в нем. В результате в 1828 г. был утвержден новый цензурный устав, более мягкий и либеральный по своему содержанию. Он, в частности, отрицал право цензуры искать в сочинениях двоякий смысл, а также «входить в разбор справедливости или неосновательности частных мнений и суждений писателя, если только оные не противны общим правилам цензуры»[27] . Как справедливо заметил М. Гиллельсон, «цензурный устав 1828 г., менее стеснительный, нежели предшествующий устав, способствовал возникновению мнения о том, что Николай I намерен насаждать просвещение».

Еще раз напомним, что общественные ожидания и на этот раз не оправдались. Впоследствии устав неоднократно дополнялся многочисленными негласными предписаниями и циркулярными предложениями, которые часто противоречили параграфам основного нормативного документа. Это и привело к тому, что русское общество, в большинстве своем благосклонно принявшее издание нового устава, в конечном итоге постигло разочарование. А. В. Никитенко уже в декабре 1830 г. отмечает в своем дневнике, что «цензурный устав совсем ниспровержен». С. Н. Глинка, так же как и Никитенко служивший цензором, впоследствии с горечью вспоминал: «Со времени существования цензуры никогда не было такого свободного, такого льготного устава для мысли человеческой, каким казался устав 1828 года. С го-рестию повторяю: казался (курсив наш. - С. У)».

И все же политика Уварова в области цензуры отличалась опять-таки стремлением с его стороны найти некий компромисс во взаимоотношениях власти и общества. Жесткий контроль за выражением общественного мнения через печатную продукцию, а часто и искусственное

Глава 2. Источник нравственного и политического воспитания торможение этого процесса являлись достаточно эффективным оружием, но не должны были быть, по мнению министра просвещения, единственным способом сохранить стабильное и спокойное существование государства. Поэтому, указывая цензорам на необходимость основываться при исполнении своих обязанностей на уставе, а также дополнительных, исходящих от правительства распоряжениях, Уваров, вместе с тем, требовал от них действовать так, «чтобы публика не имела повода заключать, будто правительство угнетает просвещение»[28].

Сам Уваров, нужно полагать, понимал то значение, которое приобретало развитие частной периодической печати при формировании общественного мнения. В этой связи хотелось бы отметить, что не совсем верно, на наш взгляд, оценивает взгляды на цензуру Уварова современный исследователь Г. В. Жирков. Помимо конкретно-исторических условий их складывания, более приоритетное место автор отводит личным карьерным побуждениям министра просвещения. В результате одной из главных проблем в николаевское царствование, по его мнению, «было недопонимание того, что происходит развитие информационной службы общества, периодики, журналистики в том числе». Между тем анализ источников убедительно доказывает обратное. Если заключение, сделанное Жирковым, можно в какой-то мере применить к самому Николаю I и его ближайшему окружению, то в отношении Уварова необходимы некоторые уточнения. Министр просвещения прекрасно видел и понимал многое из того, что происходило в России, в том числе и в области печати. Именно осознание важности этих процессов Уваровым и некоторое их недопонимание другими членами правительства создавали ситуации, не всегда выгодные для министра просвещения и приведшие в конечном итоге к его отставке в 1849 г.

Еще в 1832 г., подавая императору отчет о ревизии Московского университета, он акцентировал внимание на этом вопросе. «Вообще, имея при сем случае непосредственное сношение с сими лицами (издателями и журналистами. - С. У), - писал будущий министр просвещения, - убедился я в том, что можно постепенно дать периодической литературе, сделавшейся ныне столь уважительною и столь опасною, направление, сходственное с видами правительства; а сие, по моему мнению, несравненно лучше всякого вынужденного запрещения издавать листки, имеющие большое число приверженцев и с жадностию читаемые особенно в средних и даже низших классах общества».

Таким образом, Уваров выделял два основных аспекта, на которые правительство, по его мнению, должно было обращать внимание, координируя свои действия в печатной среде: с одной стороны, пресечение любых возможностей проникновения в печать вредных идей, противоречащих правительственному мнению; с другой - привлечение на свою сторону наибольшего числа писателей и журналистов и превращение их тем самым в верных союзников власти и популяризаторов государственной идеологии. При этом сам министр просвещения, как видно из его собственных слов, предпочтение отдавал последнему пункту. Процесс формирования политической лояльности, по его мнению, необходимо было начинать с самой литературы. Использование только официальных каналов для утверждения «правительственного мнения» было явно недостаточно для того, чтобы овладеть массовым сознанием. В то же время авторитетная в обществе и лояльная к власти литература могла быть гораздо эффективнее в решении поставленных задач, чем литература, задавленная цензурными ограничениями, не имеющая доступа к самостоятельной рефлексии.

Несмотря на это, цензура в годы управления министерством просвещения графом С. С. Уваровым продолжала работать в довольно жестком режиме. Заданная властью установка по отношению к Западу как главному источнику вредных идей и понятий, естественно, заставляла цензуру обращать пристальное внимание на распространение в России иностранной литературы. Со всей строгостью рассматривались не только произведения иностранных авторов, содержащие в себе хотя бы намек на обсуждение политических вопросов, но и книги, вредные, по мнению правительства, в нравственном отношении. На заседании Главного управления цензуры 27 июня 1832 г. товарищ министра народного просвещения С. С. Уваров обратил внимание цензоров на произведения, которые «по господствующему в них духу и по ложным нравственным понятиям большей части новейших французских романистов не могут доставлять полезного общенародного чтения»[29].

Что касается русских периодических изданий, то контроль за их изданием был не менее строгим. Еще в 1832 г. после закрытия журнала «Европеец» было запрещено допускать к изданию новые журналы без «особого Высочайшего разрешения и дабы при испрашивании такого разрешения было предоставляемо Его Величеству подробное изложение предметов, долженствующих входить в состав предполагаемого журнала и обстоятельные сведения об издателе». Впоследствии, в 1836 г., и вовсе было запрещено обращаться с подобного рода ходатайством. Согласно распоряжению Главного управления цензуры

от 2 января 1833 г. за три месяца до истечения каждого года все издаваемые в это время периодические издания должны были подвергаться дополнительному общему рассмотрению с целью выявления в них общих неблагонадежных тенденций[30].

В то же время пресекались любые попытки в какой-либо критической форме обсуждать вопросы, напрямую затрагивающие основы государственной идеологии николаевской России. А. В. Никитенко, характеризуя Уварова, в своем дневнике в 1843 г. писал, что «в десять лет ни один человек не был по его воле преследуем за идеи». Утверждение это не совсем верное. Действительно, за все годы управления министерством Уваровым фактически были запрещены два журнала: «Московский Телеграф» Н. А. Полевого и «Телескоп» Н. И. Надеждина. Нужно отметить, что они не раз привлекали внимание властей как издания политически неблагонадежные или, по крайней мере, имеющие к этому все предпосылки. Еще в 1832 г. А. X. Бенкендорф отмечал данные издания как требующие дополнительного надзора: «Рассматривая журналы, издаваемые в Москве, я неоднократно имел случай заметить расположение издателей оных к идеям самого вредного либерализма. В сем отношении особенно обратили мое внимание журналы Телескоп и Телеграф, издаваемые Надеждиным и Полевым. В журналах сих часто помещаются статьи, писанные в духе весьма недоброиаме-ренном и которые, особенно при нынешних обстоятельствах, могут поселить вредные понятия в умах молодых людей, всегда готовых, по неопытности своей, принять всякого рода впечатления».

Вопросы, связанные с запрещением этих журналов, широко известны. В частности, история взаимоотношений Уварова и Полевого не раз уже становилась объектом внимания исследователей. Однако характерным и наиболее интересным для нас является как раз тот факт, что главным поводом для окончательного закрытия журнала, послужила помещенная на его страницах критика на вышедшую в 1834 г. патриотическую драму Н. В. Кукольника «Рука Всевышнего отечество спасла». Будучи довольно слабым в художественном плане, это произведение по своему содержанию вполне укладывалось в рамки, обозначенные уваровской триадой.

Что касается запрещения журнала «Телескоп», то причина также широко известна. Помещенная в № 15 за 1836 г. статья П. Я. Чаадаева «Философическое письмо», по мнению Уварова, «дышит нелепою

ненавистью к отечеству и наполнена ложными и оскорбительными понятиями как насчет прошедшего, так и насчет настоящего и будущего существования государства»[31].

В русских периодических изданиях не разрешалось обсуждать какие-либо вопросы политического характера. Даже в статьях, посвященных отечественной истории, где, по мнению правительства, затрагивались вопросы государственного уровня, допускалось их изложение лишь с «особенною осторожностию, и только в пределах самой строгой умеренности». В 1831 г., к примеру, была не допущена к печати трагедия «Петр Первый», хотя ее автором был вполне благонамеренный профессор Московского университета, журналист и издатель, пользующийся покровительством Уварова, М. П. Погодин. Несмотря на то что произведение имело «цель истинно благонамеренную», в нем, по мнению цензоров, изображалось «событие важное в государственном отношении» . В пьесе описывались события, связанные с осуждением и гибелью царевича Алексея, что само по себе являлось очень скользкой темой. Не в лучшем свете были представлены и некоторые известные исторические личности, такие, например, как А. Д. Меншиков и Екатерина I. Да и самого Петра I эта история способна была дискредитировать, бросив тень на его идеальный образ, создаваемый при поддержке главного поклонника великого реформатора императора Николая I. Последний, кстати, наложил следующую резолюцию: «Лицо императора Петра Великого должно быть для каждого Русского предметом благоговения и любви, выводить оное на сцену было бы почти нарушение святыни и посему совершенно не прилич-90 НО» .

Такие случаи были далеко не единичными. В 1836 г. Петербургский цензурный комитет запретил публиковать в журнале «Библиотека для чтения» стихотворение «Древний и новый человек» с мифологическим сюжетом о Прометее. По мнению цензоров, борьба Прометея с богами была представлена в стихотворении очень смело и принимала -91 вид восстания против законных властей .

В 1848 г. еще больший резонанс вызвала история вокруг Общества истории и древностей Российских, действовавшего при Московском университете. В одном из номеров Чтений этого общества (периодического издания - ЧОИДР) был опубликован перевод сочинения Джильса

Флетчера. Английский дипломат Д. Флетчер находился при русском дворе во второй половине XVI в. и написал в 1591 г. книгу о России времен Ивана Грозного. Содержание книги даже в XIX в. показалось опасным с политической точки зрения главным образом тем, что ставило под сомнение столпы российской государственности, отраженные в уваровской триаде. «Из прилагаемой при сем книжки, в коей замечены главные предосудительные места, - писал Николаю I министр просвещения, - Ваше Императорское Величество изволите усмотреть, что не следовало ни под каким видом пропускать к напечатанию книгу, в коей иностранец укоряет Россию за тираническое ее правление, похожее на турецкое, а протестант представляет Православную церковь как будто впавшую в грубые ереси, и в особой главе О Догматах Русской церкви и ее заблуждениях обращает самые Догматы и Таинства Церкви в доказательство ее невежества и кощунства»[32].

В результате по распоряжению Уварова перевод сочинения Флетчера был изъят из номера, а Общество истории и древностей Российских окончательно лишилось права печатать свои издания без надзора со стороны цензурного комитета. Как выяснилось, председатель Общества граф С. Г. Строганов, бывший попечитель Московского учебного округа, присвоил это право незаконно, апеллируя к Уставу 1835 г., согласно которому университеты могли публиковать собственные научные труды, подвергая их только своей цензуре. Уваров не преминул указать императору на подобное злоупотребление со стороны Строганова, руководствуясь, вероятно, не только служебным долгом, но и личными мотивами. Известно, что когда Строганов стоял во главе Московского учебного округа, уже существовали серьезные разногласия между ним и министром просвещения. Еще 27 мая 1847 г. Уваровым был составлен и разослан попечителям учебных округов секретный циркуляр, явившийся реакцией на распространение в обществе идей панславизма и раскрывающий внутреннее содержание понятия народности исключительно в пределах русской национальной традиции, не связанной с другими славянскими народами. С. Г. Строганов отказался следовать данному циркуляру и доводить его содержание до сведения профессоров Московского университета. Не желая следовать воле министра народного просвещения, С. Г. Строганов вынужден был уйти с поста попечителя Московского учебного округа. В письме Николаю I Строганов объяснил свое решение тем, что «понятия его о службе государю не могут сблизиться с понятиями о ней министра народного просвещения». Уваров и Строганов остались после этой

истории откровенными врагами. Таким образом, министр просвещения отомстил Строганову за его протест против майского циркуляра, воспользовавшись историей с публикацией Д.Флетчера. Строганов, в свою очередь, желая досадить Уварову, оказался втянут в интригу против него, которая закончилась отставкой министра просвещения уже в 1849 г.

Возвращаясь к основному вопросу, хочется также подчеркнуть, что порой запрещалось не только критиковать, но и замечать какие-то положительные стороны деятельности правительства. Власть в России не нуждалась ни в защите, ни тем более в критике. Как заметил впоследствии И. И. Панаев, «если бы оно (правительство. - С. У) узнало, что самовластие его осмеливаются укреплять на каких-то философских формулах, оно наверное бы зажало рот своим непрошенным защитникам»[33] . Уваров, недовольный стремлением журналистов «простирать свои покушения к важнейшим предметам государственного управления и к политическим понятиям, поколебавшим уже едва ли не все государства в Европе», прямо писал о необходимости умножать «где 95 только можно число умственных плотин» .

Что касается описания политических событий в Европе, то те издания, которым позволялось писать об этом, должны были обходиться без излишних комментариев, критики и анализа. Провинциальные издания и вовсе могли печатать лишь то, о чем уже было написано в центральных газетах, хотя иногда все же делались исключения. Так, в 1848 г. одесским газетам «Journal D‘Odessa» и «Одесский вестник» в силу их отдаленности от центра и необходимости как изданиям торгового города получать скорые и верные сведения о важнейших событиях в Европе, было дозволено заимствовать иностранные известия из Берлинских, Венских и Константинопольских газет, но с тем условием, чтобы в одесских газетах «упоминалось о событиях Западной Европы в самых кратких выражениях, без подробностей» .

Особое внимание в тот период также уделялось и дешевой народной литературе, рассчитанной на читателей из низших сословий, наименее образованной части общества, а следовательно, более подверженной чужому влиянию. По замечанию Г. В. Жиркова, проблема народной литературы в николаевское царствование приобретала политический характер в соответствии с уваровской тройственной форму-ч>97 ЛОИ .

В своем докладе от 10 марта 1834 г. Уваров, рассуждая о возможности издания в России дешевых журналов наподобие иностранных

Глава 2. Источник нравственного и политического воспитания «Penny-Magazine», «Heller-Magazine» и т. д., рассчитанных в основном на читателей из низшего класса, поставил вопрос более широко: «Полезно ли допускать введение и укоренение у нас сего рода дешевой литературы, которой цель и непосредственное следствие есть дей-ствование на низший класс читающей публики?» При рассмотрении данного вопроса Главное управление цензуры пришло к выводу, что «приводить низшие классы общества некоторым образом в движение и поддерживать оные, как бы в состоянии напряженности не только бесполезно, но даже вредно». В соответствии с этим было принято решение, что издания подобного рода, имеющие своей целью влияние на читателей из низшего сословия, «вовсе несовместные с существующим у нас порядком»[34].

* * *

В 1848 г. во Франции снова грянула революция. Однако дальнейшие события оказались куда опаснее для русского самодержавия: наряду с Францией, революционная волна захлестнула и такие консервативные державы, как Австрия и Пруссия, являвшиеся главными союзниками Российской империи в борьбе за сохранение международного порядка, установленного Венским конгрессом. Внутри России правительство отреагировало на эти события путем усиления репрессивных мер, направленных на подавление любых возможных антиправительственных выступлений. Программа Уварова по созданию в перспективе интеллектуального и культурного пространства, самостоятельного по отношению к Западу и впитавшего в себя религиозно-монархические убеждения, теряла свою актуальность. На смену политике, рассчитанной на формирование благонамеренного общественного мнения, приходит политика по его тотальному подавлению.

С учреждением особого комитета под председательством А. С. Меньшикова министр просвещения практически был отстранен от управления цензурой. Уваров прилагал усилия, чтобы удержаться в новых условиях, восстановить свое прежнее положение. В марте 1848 г. он пишет на имя императора пространный доклад «О цензуре», раскрывающий его представления на главные причины неудовлетворительной работы цензурного ведомства. Но все эти попытки оказывались, как правило, тщетны. Комитетом 2 апреля 1848 г. был отклонен и составленный им проект обновленного цензурного устава, в связи с тем, что «некоторые из сих перемен и прибавок излишни, другие не удовлетворяют своему назначению, иные же невозможны

в исполнении, и все вообще отнюдь не доказывают и не подтверждают собою необходимость в издании нового устава. Устав 1828 г. может иметь свои недостатки, но они и не важны и не многочисленны»[35].

Начинается наступление на образовательные учреждения. В контроль над их деятельностью все более активно вмешивается III отделение. По словам Ц. Виттекер, изменения, начавшиеся в тот период в гимназиях и университетах, «оказались равносильны отмене всей “системы” Уварова».

В 1849 г. в обществе появляются слухи о стремлении правительства закрыть в России все университеты. Желая их опровергнуть и лишний раз выступить в защиту занимаемой им позиции в вопросах просвещения, Уваров заказал директору Главного педагогического института И. И. Давыдову статью, написанную последним в соответствии со взглядами самого министра. Статья «О назначении русских университетов и участии их в общественном образовании» была опубликована в «Современнике». В ней автор, исходя из принципов, заложенных в уваровской доктрине, пытался подчеркнуть значение университетского образования как источника не только просвещения, но и нравственно-политического воспитания. Считая, что идеи невозможно победить лишь политическими методами, Давыдов в качестве наиболее эффективного средства предлагал «народное образование, основанное на благоговении к православной Вере, преданности к православному Государю и любви к православной России». В целом благонадежная по содержанию статья вызвала негодование Николая I, он расценил ее как попытку обсуждать деятельность правительства. Уваров, взявший вину на себя, получил строгий выговор. Его положение на посту министра народного просвещения становилось все более шатким. Далеко не последнюю роль в этом сыграла интрига против министра просвещения, организованная в 1848 г. М. А. Корфом, С. Г. Строгановым и Д. П. Бутурлиным. Одним из главных инициаторов нападок на Уварова стал барон М. А. Корф, который, по замечанию мемуариста, хотел «увенчать свою счастливую служебную карьеру министерским портфелем, а зная, что Фортуна, как дама с завязанными глазами, не всегда знает сама, на кого обратить свои ласки, был не прочь помочь ей, напомнив о себе в удобную минуту». Попытка дискредитировать Уварова в глазах императора была предпринята в условиях европейского революционного кризиса 1848-1849 гг. Неспособность министра

просвещения контролировать ситуацию демонстрировалась, в частности, в слабой организации работы цензурного ведомства. Искусственно создавая поводы для разногласий между императором и министром просвещения, конкуренты последнего активно использовали историю с публикацией статьи Давыдова в журнале «Современник», которая пришлась как нельзя кстати.

Меры по ослаблению позиций Уварова, предпринятые его противниками, имели успех[36]. Дополнительным ударом стала смерть его жены летом 1849 г. В декабре этого же года Уваров подал прошение об отставке, принятое императором. На этом его служебная карьера фактически закончилась, он вышел в отставку с сохранением должности члена Государственного совета и президента Академии наук.

  • [1] 'См.: Князьков С. А., Сербов Н. И. Указ. соч. С. 219; Очерки русской культуры XIX века : в 5 т. М., 2001. Т. 3. Культурный потенциал общества. С. 24.
  • [2] См., напр.: Петров Ф. А. Российские университеты в первой половине XIX века. Формирование системы университетского образования. М., 2000. Кн. 3. Университетская профессура и подготовка устава 1835 г. С. 78-384.
  • [3] Десятилетие министерства народного просвещения. С. 19.
  • [4] См., напр.: Окунь С. Б. Очерки истории СССР. Вторая четверть XIX века; Егоров Ю. Н. Реакционная политика царизма в вопросах университетского образования в 30-50-х гг. XIX в. // Исторические науки. 1960. № 3. С. 60-75; Эймонтова Р. Г. Русские университеты на грани двух эпох. От России крепостной к России капиталистической. М., 1985. 350 с. и др.
  • [5] ЖМНП. 1834. Ч. 1, № 1. С. IV. 2 См.: Шпет Г. Г. Указ. соч. С. 248.
  • [6] Цит. по: Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина : в 22 кн. СПб., 1890. Кн. 3. С. 158-159. 2 Там же. 3 Фишер А. О ходе образования в России и об участии, какое должна принимать в нем философия // ЖМНП. 1835. Ч. 2, № 1. С. 28.
  • [7] ЖМНП. 1834. Ч. 1, № 1. С. V. 2 См.: Погодин М. П. Петр Великий // Москвитянин. 1841. № 1. С. 11. 3 |2Там же. С. 25. 4 |3ЖМНП. 1834. Ч. 1, № 1. С. V. 5 |4См.: Погодин М. П. Петр Великий. С. 24-25.
  • [8] Погодин М. П. Петр Великий. С. 24-25. Что касается исторических и политических взглядов М. П. Погодина, то более подробно, в контексте развития и пропаганды государственной идеологии, они будут рассмотрены в следующих главах. 2 хь[Уваров С. С.] Общий отчет... за 1837 г. // ЖМНП. 1838. Ч. 18, № 4. С. CXXXIX. 3 |7Император Николай I в 1830-1831 гг. (из записок А. X. Бенкендорфа). С. 74.
  • [9] Император Николай I в 1830-1831 гг. (из записок А. X. Бенкендорфа). С. 74. 2 См.: Парсамов В., Шанская Т. Власть и просвещение в России XVIII - начала XIX вв. (вводные замечания к теме) // Логос. 2003. № 4-5 (39). С. 243-259. 3 Там же. С. 245.
  • [10] См.: Очерки русской культуры XIX века. Т. 3. Культурный потенциал общества. С. 22. 2 РГИА. Ф. 733. Оп. 22. Ед. хр. 41. Кар. 1480. Л. 8 - 8 об.
  • [11] См.: Чарнолусский В. И. Начальное образование в первой половине XIX столетия // Россия в XIX веке. СПб., 1910. Т. 4. С. 103. Забегая вперед, заметим, что такая же проблема возникла у правительства в западных губерниях, когда решался вопрос о закрытии училищ, находившихся под контролем местного католического духовенства (см. подробнее об этом в гл. 3). 2 См.: СПМНП. Т. 2. Отд. 1. Стб. 643. 3 Там же. Стб. 646-647.
  • [12] Замечания французских газет касательно распоряжения русского правительства о частных пансионах // ЖМНП. 1834. Ч. 2, № 4. С. 143. Автором цитируемой статьи являлся не Уваров. Но, будучи написанной сотрудником Журнала министерства народного просвещения по заказу самого министра, она вполне отражает взгляды последнего на рассматриваемые в ней вопросы. Уже из названия статьи видно, что ее появление на страницах журнала явилось своеобразной реакцией на попытки французских журналистов дать свою (далеко нс положительную) оценку преобразованиям, проводимым российским Министерством народного просвещения в области частного образования. 2 См.: РГИА. Ф. 733. Оп. 22. Ед. хр. 121. Л. 3 - 3 об. 3 Там же. Л. 34. 4 См.: СПМНП. Т. 2. Отд. 1. Стб. 685-686. 5 См.: Шевченко М. М. Конец одного Величия. С. 73.
  • [13] Цит. по: Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства Народного Просвещения. С. 292. 2 Десятилетие министерства народного просвещения. С. 17. 3 См.: СПМНП. Т. 2. Отд. 1. Стб. 787-788. 4 Там же. Стб. 798-799. 5 См.: ЖМНП. 1835. Ч. 6, № 4. С. CLXXII - CLXXIII.
  • [14] См.: ЖМНП. 1835. 1835. Ч. 7, № 6. С. XXXVII-XXXVIII. 2 См.: Дополнительные правила о домашних наставниках и учителях // ЖМНП. 1834. Ч. 3, № 7. Отд. 1.
  • [15] Сборник распоряжений по министерству народного просвещения (далее - Сб. распоряжений по МНП). СПб., 1898. Т. 1. 1802-1834. Стб. 857. 2 Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1988. С. 28. 3 Головачев Г. Ф. Отрывки из воспоминаний // Русский вестник. 1880. Т. 149, № 10. С. 720. 4 Там же. С. 721.
  • [16] 4~ Уваров С. С. Отчет по обозрению Московского университета (4 декабря 1832 г.). С. 306. 2 См.: СПМНП. Т. 2. Отд. 1. Стб. 645-646.
  • [17] Сб. распоряжений по МНП. Т. 1. Стб. 858. 2 СПМНП. Т. 2. Отд. 1. Стб. 955-956. 3 О народном просвещении в России (Всеподданнейшая записка попечителя Харь 4 ковского университета Перовского 20 апреля 1826 г.). С. 364.
  • [18] 2 41 Алешинцев И. История гимназического образования в России (XVIII-XIX века). С. 158. 4* Уваров С. С. О средствах сделать Народное Воспитание специальным, не отступая от общих видов оного // Шевченко М. М. Конец одного Величия. С. 233. 3 Сб. распоряжений по МНП. Т. 1. Стб. 862. 4 См.: СПМНП. Т. 2. Отд. 1. Стб. 1570.
  • [19] См.: Сб. распоряжений по МНП. Т. 1. Стб. 863-864. 2 См.: Вишленкова Е. А., Галлиулина Р. X., Ильина К. А. Русские профессора. С. 106. 3 РГИД. Ф. 733. Оп. 22. Ед. хр. 9. Л. 6 - 6 об. 4 Там же. Л. 7.
  • [20] См.: Жуковская Т. Н. «Императорский университет»: система высочайшего вмешательства в жизнь российских университетов в первой половине XIX века // Власть, общество и реформы в России в XIX - начале XX века : исследования, историография, источники. СПб., 2009. С. 88. 2 Якушкин В. Из истории русских университетов в XIX веке // Вестник воспитания. 1901. № 7. С. 42. 3 Егоров Ю. Н. Реакционная политика царизма в вопросах университетского образования в 30-50-х гг. XIX в. С. 60.
  • [21] Подробнее об этом см.: Петров Ф. А. Российские университеты в первой половине XIX века. Кн. 3. Университетская профессура и подготовка устава 1835 г. С. 188-383; Виттекер Ц. X. Указ. соч. С. 174-208. 2 СПМНП. Т. 2. Отд. 1. Стб. 970. 3 См.: Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства Народного Просвещения. С. 245.
  • [22] См.: Петров Ф. А. Российские университеты в первой половине XIX века. Кн. 1. Зарождение системы университетского образования в России. С. 6. 2 Десятилетие министерства народного просвещения. С. 31. 3 См.: Андреев А. Ю. Русские студенты в немецких университетах XVIII - первой половины XIX века. М., 2005. 432 с.
  • [23] См. об этом: Андреев А. Ю. «Гумбольдт в России» : министерство народного просвещения и немецкие университеты в первой половине XIX века. С. 37-55. 432 с. 2 Вишленкова Е. А., Галлиулина Р. X., Ильина К. А. Русские профессора. С. 55.
  • [24] Россия под надзором. Отчеты III отделения. 1827-1869. С. 106. 2 Там же. С. 210.
  • [25] Россия под надзором. Отчеты III отделения. 1827-1869. С. 210. 2 Виттекер Ц. X. Указ. соч. С. 128. 3 См.: Чернуха В. Г. Цензура в Европе и России. С. 10-11.
  • [26] 71 Дмитриев М. А. Указ. соч. С. 361. 2 72ОР РНБ. Ф. 831. Ед. хр. 2. Л. 18.
  • [27] Никитенко А. В. Дневник : в 3 т. Л., 1955. Т. 1. С. 141. 2 Сборник постановлений и распоряжений по цензуре. С. 317. 3 Гиллельсон М. Неизвестные публицистические выступления П. А. Вяземского и И. В. Киреевского // Русская литература. 1966. № 4. С. 120. 4 Никитенко А. В. Дневник. Т. 1. С. 95. 5 Глинка С. Н. Указ. соч. С. 351.
  • [28] Никитенко А. В. Дневник. Т. 1. С. 130. 2 Жирков Г. В. История цензуры в России XIX-XX вв. М., 2001. С. 189. 3 w Уваров С. С. Отчет по обозрению Московского университета (4 декабря 1832 г.). С. 303.
  • [29] РГИА. Ф. 772. Оп. 1.4. 1. Ед. хр. 3. Л. 72. 2 Там же. Л. 28 об.
  • [30] См.: ОР РНБ. Ф. 831. Ед. хр. 2. Л. 19. 2 Никитенко А. В. Дневник. Т. 1. С. 265. 3 ОР РНБ. Ф. 539. Оп. 2. Ед. хр. 1128. Л. 2 - 2 об. 4 См., наир.: Лемке М. Николаевские жандармы и литература 1826-1855 гг. СПб., 1909. С. 89-96.
  • [31] Всеподданнейшая докладная записка министра народного просвещения Уварова, от 20 октября 1836 года, о статье «Философические письма», в журнале «Телескоп» // Русский архив. 1884. № 4. С. 457. 2 ОР РИБ. Ф. 831. Ед. хр. 5. Л. 32 - 32 об. 3 Там же. Ед. хр. 2. Л. 3 об. - 4. 4 Там же. Л. 4 об. - 5. 5 Там же. Ф. 738. Ед. хр. 13. Л. 72.
  • [32] ОР РНБ. Ф. 208. Ед. хр. 232. Л. 1 об. 2 Веселовский К. С. Отголоски старой памяти // Русская старина. 1899. Т. 100. Октябрь. С. 11.
  • [33] Панаев И. И. Указ. соч. С. 281. 2 Цит. по: Барсуков Н. П. Указ. соч. Кн. 4. С. 83. 3 ОР РНБ. Ф. 831. Ед. хр. 3. Л. 70 - 70 об. 4 См.: Жирков Г. В. Указ. соч. С. 77.
  • [34] ОР РНБ. Ф. 831. Ед. хр. 2. Л. 20. 2 "См.: Уваров С. С. О цензуре // Река времен. Книга истории и культуры. М., 1995. Кн. 1. С. 72-77.
  • [35] РГИА. Ф. 1611. On. 1. Ед. хр. 61. Л. 57 - 57 об. 2 Виттекер Ц. X. Указ. соч. С. 258. 3 ,02Давыдов И. И. О назначении русских университетов и участии их в общественном образовании // Современник. 1849. № 3. С. 45. 4 Веселовский К. С. Указ. соч. С. 10.
  • [36] |04Подробный анализ развернувшейся в 1848-1849 гг. борьбы между Уваровым и его конкурентами см.: Парсамов В. С. «История Императорского Московского Университета» С. И. Шевырева : от скандала к юбилею // Российская история. 2015. № 1. С. 89-112.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >