Введение

В своем знаменитом обращении к императору Николаю I в 1832 г. С. С. Уваров, тогда еще товарищ министра народного просвещения, объявил триаду «православие, самодержавие, народность» последним якорем спасения империи. Фраза не лишена некоего пафоса, экспрессии. Наверное, так и должно быть, учитывая, что именно эту формулу через официальную пропаганду пытались превратить в своего рода социально-политический императив. Отталкиваясь от уваровской метафоры, можно с легкостью представить себе Российскую империю в виде огромного, неповоротливого корабля, пытающегося с помощью якоря удержаться среди бушующих революционных волн. Разумеется, это не единственный случай использования водной, морской, тематики в подобном контексте. Вспомним хотя бы стихотворение Ф. И. Тютчева «Море и утес». Это произведение приобретает ярко выраженные политические коннотации, стоит только вспомнить, что написано оно было в условиях европейского революционного кризиса 1848 г.:

И бунтует, и клокочет, Хлещет, свищет и ревет, И до звезд допрянуть хочет, До незыблемых высот... Ад ли, адская ли сила Под клокочущим котлом Огнь геенский разложила -И пучину взворотила И поставила вверх дном?

Волн неистовых прибоем Беспрерывно вал морской С ревом, свистом, визгом, воем

Бьет в утес береговой, -Но, спокойный и надменный, Дурью волн не обуян, Неподвижный, неизменный, Мирозданью современный,

Ты стоишь наш великан!

И, озлобленные боем,

Как на приступ роковой, Снова волны лезут с воем На гранит громадный твой. Но, о камень неизменный Бурный натиск преломив, Вал отбрызнул сокрушенный, И клубится мутной пеной Обессиленный порыв ... [1]

Помимо этого стихотворения, в конце 1840 - начале 1850-х гг. Ф. И. Тютчев подготовил цикл публицистических статей, в которых попытался представить общую картину разворачивающегося культурного и политического противостояния двух цивилизационных порядков - российского и западного. Самобытность России, основанную на православии и общем единении перед лицом монархической власти, он ставил в оппозицию западному миропорядку, зараженному революционной болезнью, благодаря преобладанию в Европе секулярной идеологии, пропитанной крайним индивидуализмом. В русле консервативной традиции Тютчев, казалось бы, не сказал ничего нового, доведя лишь до крайней точки идею противопоставления России Западу.

Проблема Россия - Запад в социокультурной или политической направленности ее осмысления стала традиционной для мыслящей части русского общества задолго до поэтических и публицистических выступлений Тютчева. Своеобразным идеологическим фундаментом русского консерватизма на этапе его зарождения и становления была идея отказа от модернизации русской культуры в духе петровской европеизации. Продолжались дискуссии славянофилов и западников. Свою актуальность она сохраняла и в более поздний период. «Русский народ есть не чисто европейский и не чисто азиатский народ. Россия есть целая часть света, огромный Востоко-Запад, она соединяет два мира. И всегда в русской душе боролись два начала, восточное и западное», - так определил эту проблему известный русский философ

Николай Бердяев[2]. Во второй четверти XIX в. и в правительственном дискурсе актуализируется с новой силой вопрос о представлении России как самобытного культурного мира, утвердившегося на национальной системе ценностей.

Для начала 1830-х гг. уваровская метафора кажется более удачной. Это время, когда власть, не успев эмоционально пережить декабрьский кризис 1825 г., столкнулась с революционным движением в Европе (революции 1830 г. во Франции и Бельгии). Создавалось впечатление, будто российский имперский корабль на самом деле, продолжая двигаться тем же курсом, погружаясь все больше в европейское культурное и политическое пространство, может потерять устойчивость под влиянием будоражащих европейское «море» революционных ветров. Триада «православие, самодержавие, народность» в сложившихся обстоятельствах действительно казалась якорем, способным удержать Россию на принципах традиционализма и легитимизма.

Удачной она была не только в разрезе нравственных и политических ценностей, артикуляция которых способствовала корректировке социальных представлений о природе власти. Тема взросления России, также нашедшая свое отражение в посылах Уварова, создавала широкие возможности для утверждения русского просвещения внутри европейского мира, отвергая теорию изоляционизма и в то же время выдвигая на передний план идею самостоятельности в выборе генеральной линии развития.

Сам С. С. Уваров - фигура примечательная в контексте изучения политической и культурной истории России первой половины XIX в. Запомнившийся нам, в первую очередь, как создатель формулы «православие, самодержавие народность», он всегда стремился играть ведущую роль в системе социально-политических отношений. Амбиции Уварова распространялись далеко за пределы чисто карьеристских устремлений и охватывали сферу не только административной службы внутри существующего режима, но и его идеологического обслуживания. Гибкий ум, сочетающийся с прекрасным образованием, способный улавливать нарастающие тенденции, позволял ему претендовать на роль идеолога, умеющего определить основные параметры внутренней и внешней политики России.

Доминирующей во взглядах Уварова как идеолога была идея просвещения, которая раскрывалась им не в духе просветителей XVIII в., а в редуцированной форме как гарант политической и социальной

стабильности, а также инструмент идеологического влияния на общество[3].

В литературе устоялось мнение об идейной эволюции будущего министра от либерала в царствование Александра I к представителю консервативной бюрократической элиты в правление Николая I. Думается, что любая попытка подобного противопоставления раннего Уварова более позднему страдает некоторым схематизмом. Рассматривая его взгляды ситуационно, вне общего контекста, можно на самом деле обнаружить идеи, интерпретируемые в консервативном или либеральном духе. Гораздо важнее, что именно в 1830-е гг. Уваров сумел в полной мере реализовать собственные амбиции как идеолог, дающий направление развитию русского просвещения. Консервативный характер создаваемой им идеологии определялся не только личными взглядами министра, но и политическим режимом, который он обслуживал. Значение Николая I в рассуждениях об уваровской триаде, как правило, теряется. Тем не менее своими представлениями о политической лояльности общества и роли самодержавия, основанными на принципах легитимизма и идее служения, он также редуцировал идеологическую программу. Идеи просвещения, даже в интерпретации Уварова, императора интересовали в меньшей степени. Народность при таком подходе тоже приобретала утилитарный характер. Позиционируясь как сумма национальных, в первую очередь монархических, традиций, она органически связывала народ и царя в единый крепкий узел.

Приступая к анализу совокупности идей, определяемых как идеология, и политических действий, создающих каналы идеологического влияния, необходимо все-таки определиться с самим этим понятием. С конца XVIII в., когда Антуан Детю де Траси впервые предложил термин «идеология» для обозначения учения об идеях, было представлено огромное количество различных вариантов его концептуализации. С того далекого времени смысл этого понятия, его содержание

и функциональное значение претерпели ряд очень важных трансформаций. Д. Ван дер Ойе Схиммелпеннинк в работе, посвященной исследованию имперских идеологических моделей в Российской империи второй половины XIX в., представляя идеологию, как один из самых скользких концептов, предложил в качестве наиболее удачной ее дефиницию, сформулированную в «Oxford English Dictionary»: «Систематическая схема идей, обычно относящихся к политике или обществу, поведению класса или группы, и воспринимаемая как оправдывающая действия»[4].

В конкретной ситуации представляется возможным предложить более обобщенный вариант, определив идеологию (создаваемую именно на официальном уровне) как систему идей, направленных на оправдание действий существующей власти, определяющих ее взаимоотношения с обществом и способствующих легитимации политического порядка.

Важным утверждением является и то, что «идеологиями есть смысл называть систематизированные высказывания по поводу политической реальности, которые служат ориентирами для политического действия». Принимая во внимание данный тезис, следует также подчеркнуть, что триада Уварова, равно как и идея противопоставления России Западу, сама по себе являлась не идеологией как таковой, а лишь концептом, через который она эксплицировалась в общественном дискурсе. Триада Уварова включала в себя маркеры, устанавливающие границы возможных интерпретаций культурной и социально-политической реальности. Оформляясь как механизм оправдания и обоснования существующего порядка, идеология продуцировала комплекс политических мероприятий, направленных на утверждение этих интерпретаций как единственно возможных. Процесс этот изначально нужно рассматривать в контексте новой модели отношений власти и общества. Вне данного контекста очень сложно, например, будет увязать государственную идеологию николаевского царствования с проводимыми в то время социально-экономическими реформами.

* * *

Попытки критического осмысления политики правительства в области просвещения во второй четверти XIX в. впервые были предприняты еще в дореволюционной либеральной историографии. Центральное место в этом ряду занимает концепция А. Н. Пыпина, который

собственно ввел в научный оборот определение идеологической доктрины Уварова как теории «официальной народности». Каким-либо конкретно-историческим содержанием он его при этом не наполнил. И все-таки Пыпин во многом заложил основы критического восприятия самой доктрины и политики по ее распространению. Сущность теории «официальной народности», по утверждению Пыпина, «состояла в том, что Россия есть совершенно особое государство и особая национальность, не похожие на государства и национальности Европы»[5]. Согласно этому, Уваров впервые высказал принципы, ставшие «краеугольным камнем всей национальной жизни» России с 1833 г. Они должны были лечь в основу государственного и общественного развития того времени. Считая, что официальная версия национальной самобытности Русского государства была направлена, главным образом, на сохранение status quo, Пыпин делал заключение, что сам термин «народность» был, в сущности, эвфемизмом, обозначавшим крепостное право. По его мнению, теория «официальной народности» наложила отпечаток на внутреннюю политику Николая I, распространяя свое влияние далеко за пределы только области просвещения.

Точка зрения Пыпина благополучно прижилась в либеральной традиции изучения истории николаевской России конца XIX - начала XX в., получив широкое признание у дореволюционных историков. Вслед за Пыпиным суть государственной идеологии как основания внутренней политики Николая I пытался раскрыть А. А. Корнилов, посвятивший этому вопросу отдельную статью. Корнилов был одним из первых, кто обратил внимание на идейную эволюцию Уварова - либерала александровского царствования и Уварова - консерватора и реакционера при Николае I. Впоследствии такой подход получил развитие уже в советской историографии. Считая, что Уваров был «лишь талантливым исполнителем велений самого Николая», Корнилов много внимания уделил взглядам последнего на проблемы народного просвещения. По его мнению, Николай I связывал вопрос народного образования и воспитания с «направлением политической мысли и задавался целью так поставить систему народного воспитания, чтобы она являлась системой, предотвращающей возможность развития всяких революционных стремлений». Именно в Уварове он,

в конце концов, нашел наиболее яркого и талантливого сторонника и исполнителя его замыслов. В целом Корнилов был склонен к тому, чтобы нивелировать значение Уварова как идеолога. Останавливаясь на проблемах генезиса уваровской триады, он считал фактически отцом системы «официальной народности» Н. М. Карамзина, чьи идеи оказали огромное влияние на императора и министра просвещения[6].

С либеральной традицией органически были связаны работы известного русского философа Г. Г. Шпета и историка А. Е. Преснякова, написанные уже в 1920-е гг. Г. Г. Шпету принадлежит один из наиболее обстоятельных очерков, написанных уже в советский период и посвященных министру просвещения и его триаде. Выразив определенный скепсис по поводу правильности пыпинской трактовки, он впервые обратил внимание на связь между идеологической программой Уварова и идеями, которые активно развивали в первой половине XIX в. представители немецкого романтизма. Особо им подчеркивалась связь между концепцией Уварова и «государственным учением» немецкого историка X. Лудена. К сожалению, в советской историографии эта проблема не получила должного развития.

А. Е. Пресняков трактовал «народность» в триаде Уварова как казенный официальный национализм. Выявляя причины столь резкого противопоставления России Западу, обозначившего главный стержень всей идеологической конструкции, он отметил, что соотношение России и Западной Европы приняло во второй четверти XIX в. новый характер. В тот период, по мнению Преснякова, созревает «усиленная реакция против александровского интернационализма» и «крепнет тенденция обособления России от Европы».

В целом можно сказать, что историки конца XIX - начала XX в. мало обращались к анализу непосредственно официальной идеологии и механизмов ее внедрения. Больше всего их интересовали вопросы, связанные с политикой правительства в области образования и цензуры. Хотя при этом не мог не учитываться и политический аспект развития системы народного просвещения. В частности, И. Алешинцев

считал, что основной вектор дальнейшего развития образовательной системы в России определился во взглядах нового императора сразу же после восстания декабристов. В связи с этим автор не видел большой разницы между министерствами А. С. Шишкова, кн. К. Ливена и С. С. Уварова. Все они являлись лишь исполнителями воли императора. Сами министры менялись, но дух Министерства просвещения всегда оставался общий - николаевский[7].

Советская историография смотрела на триаду Уварова и государственную идеологию в целом сквозь «пыпииские очки», что способствовало дальнейшему ее упрощению. Стереотип Пыпина в представлении об идеологических практиках николаевского царствования прочно утвердился в сознании историков середины XX в. В итоге каких-либо серьезных шагов в изучении генезиса, дальнейшего развития и пропаганды государственной идеологии сделано не было. Исследование проблем, связанных с историей XIX в., проводилось главным образом под знаком освободительного движения. Такая постановка вопроса предопределила и соответствующую расстановку акцентов. Перекос делался в сторону изучения революционного и либерального направлений в общественной мысли России, стоявших, как правило, в оппозиции к существующему политическому порядку. Сюжеты, связанные с идеологической программой Уварова и ее реализацией, затрагивались лишь в контексте анализа вышеуказанных явлений и получали при этом одинаково негативную оценку. В основе отрицательных отзывов стояло понимание Уваровым противопоставления России Западу. Оно определялось как стремление оградить русское общество от всего прогрессивного, что есть в западной культуре, законсервировав тем самым существующий в России порядок вещей, как проявление крайнего изоляционизма.

В работах 1930-1960-х гг., посвященных в основном общественному движению второй четверти XIX в., лишь вскользь упоминалось о реакционном течении, выразителями которого являлись С. С. Уваров, М. П. Погодин, С. П. Шевырев и др. При этом практически

все авторы характеризовали теорию «официальной народности» как ограниченную, реакционно-охранительную и не допускавшую никакого движения вперед, ни малейших изменений в русской действительности[8]. Так, например, предприняв попытку критического анализа теории на примере взглядов М. П. Погодина, С. Б. Окунь лишь подверг жесткой критике это направление, употребляя такие уничижительные характеристики, как «квасной патриотизм», «пьяный угар официальной народности» и др. Он в целом не видел большой разницы между александровским министерством А. Н. Голицына и николаевским министерством Уварова, объединяя их практически в один период, когда усиливающаяся реакция тормозила процесс полноценного развития просвещения в России.

Лишь в 1970-е гг. появляется стремление к уходу от поверхностных, страдающих определенным схематизмом оценок в сторону критического анализа взглядов Уварова и его политики в области просвещения. В духе установившихся традиций, но более объективно оценил значение идеологии в контексте культурного и политического развития России В. В. Познанский, считая что «теория “православия, самодержавия, народности” не была, как думают некоторые историки, выдумкой Уварова. Она была необходимым выводом из всей предшествующей ей практики самодержавия». По мнению исследователя, пропаганда основных положений идеологии была направлена, главным образом, на основное городское сословие - мещанство. Именно среди этой категории людей «глашатаи официальной народности» искали главную социальную опору самодержавия.

Вызывает интерес работа Л. А. Булгаковой, посвященная сословной политике правительства в области образования. Автор рассматривает этот вопрос на фоне попыток русского самодержавия «“приноровить” мировую культуру к “русскому народному быту”, противопоставить “разрушительным понятиям” западноевропейской образованности систему, построенную на “спасительных началах” теории офи-

циальной народности» и связанного с этим усиления государственного контроля над образованием[9].

Среди людей, чьи взгляды коррелировали с официальными установками, внимание исследователей привлекал к себе в основном М. П. Погодин. Так, по мнению В. К. Терещенко, оценивая царствование Николая I как «национальный период» русской истории, М. П. Погодин отнюдь не выслуживался перед властью, а, прежде всего, стремился повернуть самодержавие к решению действительно национальных проблем русской истории так, как он сам их понимал. Как историк М. П. Погодин в своих научных трудах пытался примирить шеллингианский романтизм с идеями буржуазной исторической школы Тьерри - Гизо. Позже этот тезис развил М. А. Алпатов, определив научную концепцию Погодина как теорию двух закономерностей развития России и Запада.

Первым шагом к смене историографических ориентиров в изучении проблемы генезиса и влияния новой просветительской парадигмы, постулируемой Уваровым, стали работы, вышедшие в 1980-е гг. В то время еще сохранялись общие традиции в изучении темы, сформировавшиеся ранее. В частности, уваровская доктрина вновь рассматривалась лишь в рамках изучения вопросов, связанных с развитием либерального движения в России. Речь в данном случае идет об исследованиях Н. И. Цимбаева и А. А. Левандовского.

Н. И. Цимбаев отмечал огромное значение государственной идеологии в процессе формирования общественного мнения во второй четверти XIX в. Воздействие официальной идеологии николаевского царствования, по его мнению, привело к тому, что «противопоставление России и Европы глубоко укоренилось в русском общественном сознании». Это положение явилось, по сути, и отправной точкой в оформлении двух направлений либерального движения 1830-1840-х гг. - западников и славянофилов.

Уже составленные после восстания декабристов манифест 13 июля 1826 г. и Донесение Следственной комиссии, авторами которых явились М. М. Сперанский и Д. Н. Блудов, по мнению Н. И. Цимбаева, заложили основы правительственной доктрины, развитые позже С. С. Уваровым. Отмечая ум и европейскую образованность министра просвещения, историк, вслед за А. А. Корниловым,

проследил его идейную эволюцию, распадающуюся на два периода -либеральный в царствование Александра I и реакционный на посту министра народного просвещения при Николае I. Министерство Уварова он расценивал как попытку установления в России единомыслия, когда наряду с деятельностью самого правительства в этом направлении государственная идеология активно пропагандировалась в науке и публицистике. Впервые после Г. Г. Шпета Цимбаевым был затронут вопрос о несостоятельности предложенного А. Н. Пыпиным определения идеологии как теории «официальной народности». Само понятие «народность» в триаде, по его мнению, являлось лишь вынужденной уступкой «духу времени», данью, которую Уваров платил немецкой философии и европейскому романтизму. Тем не менее Цимбаев еще во многом следует традиционному для советской историографии восприятию самой доктрины и деятельности Уварова, отмечая, что он «довел до предела принципиальное политическое и идейно-культурное противопоставление России и Европы, присущее официальным манифестам Сперанского и Блудова», стремясь при этом к идейной изоляции России от западноевропейских государств[10].

А. А. Левандовский, в свою очередь, противопоставил взгляды самого министра просвещения и его сторонников более прогрессивным взглядам Т. Н. Грановского и его ближайшего окружения. В оценке Левандовского, так же как и Цимбаева, в целом негативное восприятие уваровской триады сочетается с попытками более объективно взглянуть на процесс ее создания и дальнейшего существования. Исследователь отметил, что вопрос о развитии просвещения в России в николаевское царствование тесно переплетался с другим не менее важным вопросом о сохранении существующего строя. При этом историк уже не склонен так категорично отрицать стремление Уварова решить данный вопрос, не подавляя окончательно процесс интеллектуального развития русского общества, считая, что он «заметно выделялся в толпе тех безгласных статистов российской бюрократии, которыми так любил окружать себя Николай I». Уваров, по его мнению, «предлагал решить диллему между неизбежностью развития России и опасностью этого развития, направив страну на некий “особый путь”, причем “истинно русское” просвещение должно было сыграть роль своего рода поводыря». В своей оценке механизмов внедрения идеологии в общественное сознание, Левандовский придает второстепенное значение

такому фактору, как ее отражение в научных, публицистических и художественных работах, считая наиболее важными административные меры, проводимые правительством (деятельность жандармов, цензуры, чиновников Министерства просвещения)[11].

В 1989 г. наряду с работами Цимбаева и Левандовского вышла статья Н. И. Казакова «Об одной идеологической формуле николаевской эпохи». Несмотря на то что, по сути, это одна из первых работ, посвященных непосредственно анализу уваровской триады, особой роли в развитии историографии темы она не сыграла. Статья представляла собой не стремление к всестороннему исследованию вопросов, связанных с официальной доктриной, а скорее попытку доказать выдвинутую автором общую концепцию о неверности ее определения как идеологии, имеющей общегосударственное значение.

Наибольший интерес представляют вышедшие в начале 1990-х гг. небольшие по объему, но довольно содержательные статьи минского историка И. Л. Качалова. Он относил генезис доктрины Уварова к началу 1830-х гг., когда на Западе активизируется революционное движение. До этого роль официальной идеологии русского самодержавия, по его мнению, играла карамзинская концепция истории. В период углубления кризиса феодальной монархии она стала явно недостаточной. В результате обнаружилась острая необходимость в разработке новой системы взглядов, которая бы в большей степени соответствовала духу времени и, будучи жизненно актуальной, могла воздействовать на широкие слои русского общества. Наиболее подходящей в этом плане оказалась выдвинутая Уваровым идеологическая программа. Играя на национальных чувствах, по мнению историка, теория «официальной народности» должна была переключать внимание общества с революционных событий на Западе на внутреннее совершенствование России. При верной в целом постановке вопроса такой взгляд на значение идеологической доктрины и ее конкретно-историческое содержание видится несколько упрощенным. Идея национальной самобытности России являлась основополагающей в строящейся концепции, но в то же время она стала отправной точкой в разработке

положений более значимых для сохранения начал российской государственности и оформившихся окончательно в стройную идейную систему лишь в процессе реализации идеологической программы.

Тем не менее статьи Казакова и Качалова можно считать своего рода началом нового этапа в изучении вопросов, связанных с государственной идеологией николаевского царствования. Сегодня мы можем с уверенностью сказать, что идеологическая программа Уварова, ее влияние на дальнейшее развитие просвещения в России заняли наконец свое место среди наиболее приоритетных тем наряду с такими, как зарождение и дальнейшее становление русского консерватизма в XIX в., его влияние на формирование национальной культуры и системы образования и т. д.

В 1997 г. редакция журнала «Родина» организовала круглый стол, посвященный проблемам изучения истории России второй четверти XIX в., в котором приняли участие известные ученые (С. В. Мироненко, А. А. Левандовский и др.). Участники круглого стола единодушно признали необходимость пересмотра многих положений, оформившихся в советской историографии относительно деятельности Николая I и его правительства. Встал, в частности, вопрос и о более объективной оценке деятельности С. С. Уварова на посту министра народного просвещения. Так, С. В. Мироненко обратил внимание на то, что Уваровым, «которого мы привыкли считать реакционером, была создана четко функционирующая система учебных округов. Уваров был сторонником университетского образования, в первую голову гуманитарного и классического. При нем активно открывались учебные заведения»[12] .

Отказаться от традиционного восприятия Николая I и более объективно взглянуть на его роль в формировании внутренней и внешней политики России попытался в своей объемной монографии Л. В. Вы-скочков. В том же направлении действуют и многие другие иссле-дователи3 .

Одновременно с этим в исследовательской литературе смещаются акценты. Изучение революционного и либерального движения в России XIX в. заметно потеснил повышенный интерес к консервативному направлению общественной мысли и к близким к нему официальным идеологическим программам. Это нашло свое отражение в ряде сборников, монографий и отдельных статей, вышедших в последнее время и посвященных как отдельным задачам изучения развития консервативной мысли в России и за рубежом, так и общим теоретическим вопросам, относящимся в целом к проблеме консерватизма[13].

Вышедшую в 2000 г. коллективную монографию «Русский консерватизм XIX столетия...» можно считать одной из первых попыток проследить генезис и дальнейшее развитие политического консерватизма в России на протяжении всего XIX в. Р. Г. Эймонтова, автор главы, посвященной эпохе Николая I, рассматривает процесс создания идеологемы «православия, самодержавия, народности» в контексте развития консервативного направления общественной мысли после событий 14 декабря 1825 г., а также назревания подобных тенденций в правительственных кругах. Значительным событием стал выход в 2011 г. энциклопедии «Русский консерватизм середины XVIII -начала XX века» (подготовлена издательством РОССПЭН, Москва), демонстрирующей уровень накопления эмпирического материала при изучении консервативного направления общественной мысли.

На фоне этих изменений растет интерес и к идеологической доктрине С. С. Уварова, которая во многом отражала консервативные настроения, охватившие русское общество после восстания декабристов, а также в какой-то степени аккумулировала их дальнейшее развитие.

В этом контексте следует особое внимание уделить исследованиям А. Л. Зорина. В одной из первых статей, посвященных Уварову и его триаде, автор развил идеи Г. Г. Шпета о существующей связи между триадой «православия, самодержавия, народности» и идеями немецкого романтизма, подчеркнув серьезное влияние на Уварова таких мыслителей, как Фридрих Шлегель и барон Г.-Ф. Штейн. Позже, обращаясь к раннему письму Уварова к императору Николаю I (датированному мартом 1832 г.), выпавшему из поля зрения исследователей,

Зорин пытался рассмотреть процесс создания идеологии в общеевропейском контексте. Он впервые обратил внимание на присутствующие в ней противоречия, заключающиеся в том, что ключевая для нее категория «народности» «была выработана западноевропейской общественной мыслью для легитимации нового социального порядка, шедшего на смену традиционным конфессионально-династическим принципам государственного устройства»[14] . Уваровская трактовка русской народности определяла ее, главным образом, через те институты, которые она, по сути, должна была разрушать - господствующую церковь и имперский абсолютизм. В результате, по мнению Зорина, «выполняя политический заказ российской монархии, Уваров попытался совместить требования времени и консервацию существующего порядка, но его европейское воспитание оказалось сильней усвоенного традиционализма, и народность подчинила себе и православие, и самодержавие, превратив их в этнографически-орнаментальный элемент w 41

национальной истории» .

В последнее время в научный оборот были введены новые источники, позволяющие проследить общую программу, реализуемую Уваровым в 1830-1840-е гг. Методологический сдвиг в исследовании указанных вопросов проявил себя, в частности, в постепенном отказе от навязанного Пыпиным определения триады Уварова и государственной идеологии в целом как теории «официальной народности». Как концепт «официальная народность» обедняет внутреннее содержание идеологии и политики правительства в области просвещения.

Первым к этой проблеме обратился М. М. Шевченко, заявив, что такая постановка вопроса часто путает исследователей, мешая правильной оценке многих процессов, происходивших в области внутренней политики в России второй четверти XIX в. В центре внимания самого Шевченко находятся, прежде всего, процессы, происходившие в России в сфере образования и печати после европейских революций 1848-1849 гг. Однако значительное место занимает анализ их предпосылок, и в частности деятельности Уварова на посту

министра народного просвещения. Шевченко одним из первых обратился к изучению политики правительства в области образования и печати в их взаимосвязи, объединив эти два направления в одно целое так, как «их осознавало само правительство»[15]. Используя такой подход, ои отмечает дуализм позиции, занимаемой Уваровым, который, с одной стороны, стремился к установлению полномасштабного государственного контроля над развитием народного просвещения и пресечению любых возможностей возникновения в общественной среде «вредных идей», а с другой стороны, осознавая значение и роль общественного мнения, прекрасно понимал недостаточность в этом деле только ограничительных мер. В результате, по мнению Шевченко, Уварову оставались только «благоразумный консерватизм, во внутриведомственных вопросах, особенно в области цензуры, - лавирование между инертностью правительства и желаниями быстро обновляющейся общественности, то есть неизбежная двойственность, которая порождала недоверие у Николая I и его окружения».

В некотором отрыве от задач идеологического влияния рассматривалась в последние годы и проблема развития высшего образования в России в первой половине XIX в. Это позволило реабилитировать Уварова как министра народного просвещения, способствующего институционализации в рамках государственной образовательной системы и росту престижа университетского образования. Исключительное место среди исследований подобного рода занимает капитальный труд Ф. А. Петрова, посвященный формированию системы университетского образования в первой половине XIX в. Петров вовсе не склонен считать, что триада Уварова была прокрустовым ложем, в которое он пытался «втиснуть» всю систему народного просвещения, и тем более университеты. Уваров, по мнению автора, был достаточно умным человеком, чтобы понимать: развитие научной мысли остановить невозможно. Однако понимание этого тесно переплеталось у министра просвещения со стремлением обеспечить нравственное и политическое воспитание молодежи, поставив его на определенные основы

в рамках официальной идеологии[16]. В свою очередь, А. Ю. Андреевым была установлена тесная связь между политикой Уварова в области высшего образования и идеями Вильгельма фон Гумбольдта, воплотившимися в создании Берлинского университета .

Рассматривая университет как особое социокультурное пространство со сложной внутренней системой коммуникативных связей, авторы коллективной монографии о русской профессуре первой половины XIX в. связывают реформу университетского образования в 1830-е гг. с утверждавшейся в то время в качестве официальной идеологией «государственной нации». Идеология, по их мнению, становится в то время важным инструментом административного давления на профессуру, оказывая влияние как на преподавание, так и на формирование новой модели отношений акторов, взаимодействующих друг с другом 49 внутри университетского пространства .

Идеология Уварова и его политика на посту министра просвещения нашла свое отражение и в изучении национальной политики Российской империи второй четверти XIX в. Так, для А. И. Миллера Уваров является важной фигурой в процессе становления русского государственного национализма. Как идеолог и представитель бюрократической имперской элиты Уваров одним из первых «осознал значение национализма как новой идеологии и нового политического принципа» и предложил комплекс мер, направленных на аккультурацию местных элит на национальных окраинах империи.

В зарубежной историографии необходимо выделить, прежде всего, работы Н. В. Рязановского и Ц. X. Виттекер. Книга Рязановского «Николай I и официальная народность в России 1825-1855», написанная автором еще в 50-х гг. XX в., до сих пор остается единственным монографическим исследованием, посвященным непосредственно проблемам теории «официальной народности». Автор ма

ло уделил внимания собственно Уварову, сосредоточившись на таких ярких представителях «официальной народности», как М. П. Погодин и С. П. Шевырев[17]. Отчасти к их кругу Рязановский причислил Ф. В. Булгарина с издаваемой им совместно с Н. И. Гречем газетой «Северная пчела».

В свою очередь, работа Ц. Виттекер «Истоки современного русского образования. Интеллектуальная биография графа Сергея Уварова» является сегодня наиболее крупным исследованием, посвященным основным этапам биографии самого известного министра народного просвещения николаевской эпохи. Параллельно анализируя административную деятельность Уварова (в должности попечителя Петербургского округа при Александре I и на посту министра просвещения при Николае I) и его идейное наследие, автор пыталась отойти от общепринятого мнения об идейной эволюции Уварова и доказать, что на протяжении всей своей жизни он никогда не изменял своим политическим взглядам и всегда оставался на позициях умеренного либерализма. В то же время Виттекер признает, что, став министром просвещения при Николае I, Уваров вынужден был часто подчиняться в своих действиях общей линии правительства.

Определенный интерес представляет и исследование американского историка Р. Уортмана «Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии». Уортман рассматривает создание официальной доктрины в контексте оформившегося в николаевское царствование «династического сценария». Он отметил, что при всем национальном характере идеологии Николай I оставался верен петровскому мифу и «национальные мотивы украшали героическую историю иностранного господства».

В завершение историографического обзора хочется также обратить внимание на то, что важным аспектом социально-политической истории России XIX в. является проблема «власть и общество». Новые методологические подходы заставляют исследователей обратиться к ее решению в контексте изучения именно общества как особого социального института во всем многообразии его внутреннего содержания. «Русское общество как особый социальный организм, отличный от власти, и от народа, - по замечанию В. Я. Гросула, - возникло

в особых исторических условиях на определенном этапе истории страны, испытав влияние европейского просвещения и философии раци-57 онализма>г .

Обращение к этой теме именно в подобном ключе позволяет нам увидеть, что серьезного раскола в отношениях власти и общества, по крайне мере, в 1830-е гг. не было. Как показала Т. В. Андреева, поиск пути к прогрессу, альтернативного тому, что предложили декабристы в 1825 г., сближал правительство и просвещенную часть дворянского общества[18] . Нарастание консервативных тенденций в общественном сознании обусловлено также рефлексией над декабрьскими событиями. Они создавали изначально благоприятную среду для развития идей, соответствующих формуле Уварова. В этой связи персонификация проблемы общества через изучение взглядов отдельных его представителей приводит к тому, что даже у тех людей, которых мы привыкли воспринимать совершенно в иной плоскости, обнаруживаются мысли, коррелирующие с идеями в духе «православия, самодержавия, народности». В итоге возникают внешне провакатив-ные, но достаточно аргументированные мнения о сходстве взглядов

А. С. Пушкина и Ф. В. Булгарина, а анализ взглядов М. П. Погодина и С. П. Шевырева демонстрирует не столько их зависимость от триады Уварова, сколько пересечение позиций этих ученых и министра народного просвещения.

Писать книгу, посвященную проблемам создания и функционирования государственной идеологии в России второй четверти XIX в., и сложно, и легко. И то и другое обусловлено тем, что комплекс вопросов, затрагиваемых в подобном исследовании, кажется, лежит на поверхности и уже не однократно обращал на себя внимание ученых и публицистов. Тема идеологического влияния на русское обще-

ство во второй четверти XIX в. разлита в историографии, брызгами вкрапляясь в различные аспекты изучения российской истории указанного периода: образование, журналистику, литературу, национальную политику и т. д. Однако концентрированного образа идеологии, работающей в разных направлениях социальной и политической активности, так до сих пор и не создано. Между тем необходимость этого назрела. Данная книга, как нам видится, должна стать первой попыткой представить в более широком охвате вопросы реализации идеологической программы Уварова.

Глава 1

  • [1] Тютчев Ф. И. Полное собрание стихотворений. Л., 1987. С. 151. 2 См.: Тютчев Ф. И. Россия и Запад. М., 2007. С. 79. 3 См.: Минаков А. Ю. Русский консерватизм первой четверти XIX века. Воронеж, 2011. С. 58.
  • [2] Бердяев Н. Русская идея // Вопросы философии. 1990. № 1. С. 78. 2 См.: Парсамов В. С., Удалов С. В. Сергей Семенович Уваров // Уваров С. С. Избранные труды. М., 2010. С. 22.
  • [3] Об оппозиции представлений С. С. Уварова просветительским идеалам XVIII в. см.: Парсамов В. С., Удалов С. В. Указ. соч. С. 24-27. 2 См.: Корнилов А. А. Теория официальной народности и внутренняя политика Николая I // Книга для чтения по истории нового времени. М., 1914. Т. 4, ч. 2. С. 86, 89-90, 104; Его же. Курс истории России XIX века : в 3 т. М., 1918. Т. 2. С. 73-74; Полиевктов М. Николай I. Биография и обзор царствования. М., 1918. С. 226, 228. Впоследствии эта точка зрения утвердилась и в советской историографии. Не обошли стороной данную проблему и западные исследователи (см., напр.: Виттекер Ц. X. Граф С. С. Уваров и его время. СПб., 1999. С. 146). Правда, Ц. Виттекер в стремлении уйти от устоявшихся стереотипов о политическом перерождении Уварова склоняется к тому, что в душе тот всегда оставался либералом, хотя и вынужден был в николаевское царствование подстраиваться под господствующие среди политической элиты настроения.
  • [4] Схиммелпеннинк Ван дер Ойе Д. Идеологии империи в России имперского периода И Ab Imperio. 2001. № 1-2. С. 213. 2 ^Руткевич А. М. Особенности русского консерватизма. Карта и территория И Тетради по консерватизму. Альманах фонда ИСЭПИ. 2015. № 4. С. 10.
  • [5] ^Пыпин А. Н. Характеристики литературных мнений от 20-х до 50-х годов. СПб., 1909. С. 113. 2 Пыпин А. Н. История русской этнографии : в 4 т. СПб., 1890. Т. 1. С. 388. 3 Там же. 4 ,3См.: Корнилов А. А. Теория официальной народности и внутренняя политика Николая I. С. 82-118. 5 См.: Корнилов А. А. Курс истории России XIX века. С. 73. 6 ,5Там же. С. 74.
  • [6] Корнилов А. А. Курс истории России XIX века. С. 22. 2 |7См.: Шпет Г. Г. Очерк развития русской философии // Шпет Г. Г. Сочинения. М., 1989. С. 245-246. 3 ^Пресняков А. Е. Николай Первый. Апогей самодержавия // Пресняков А. Е. Российские самодержцы. М., 1990. С. 297. 4 |9См.: Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности Министерства Народного Просвещения. СПб., 1902. 785 с.; Петухов Е. В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский университет за сто лет его существования (1802-1902) : в 2 т. Юрьев, 1902. Т. 1. 664 с.; Шевырев С. П. История Императорского Московского университета, написанная к столетнему его юбилею. М., 1855. 584 с.; Григорьев В. В. Императорский С.-Петербургский университет в течение первых пятидесяти лет его существования. СПб., 1870. 670 с.; Владимирский-Буданов М. Ф. История императорского университета св. Владимира. Киев, 1884. Т. 1. 674, XLII с.; Алешинцев И.
  • [7] История гимназического образования в России (XVIII-XIX века). СПб., 1912. X, 346, VI с.; Шмид Е. История средних учебных заведений в России. СПб., 1878. 684 с.; Князьков С. А. Сербов Н. И. Очерк истории народного образования в России до эпохи реформ Александра II. М., 1910. 244 с.; Скабичевский А. М. Очерки истории русской цензуры. СПб., 1892. 495 с.; Энгельгардт Н. А. Очерки николаевской цензуры // Исторический вестник. 1901. № 9. С. 850-873; № 10. С. 156-179; № 11. С. 582-606; № 12. С. 970-1000; Стасов В. В. Цензура в царствование императора Николая 1 // Русская старина. 1901. № 8. С. 394 404; № 9. С. 643-668; 1903. № 2. С. 305-328; № 3. С. 571-591; № 4. С. 163-182; № 5. С. 379-396; № 6. С. 643-670; № 7. С. 137-157; № 8. С. 405-437, № 9. С. 641-666; № 10. С. 169-183; № 12. С. 683-698; 1904. № 1. С. 222-297; № 2. С. 433-443. 20См.: Алешинцев И. Указ. соч. С. 108, 133.
  • [8] См., напр.: Дмитриев С. С. Славянофилы и славянофильство И Историк - марксист. 1941. № 1. С. 85-97; Ковалева Н. Н. Славянофилы и западники в период Крымской войны // Исторические записки. 1967. Т. 80. С. 181-206; Сладкевич Н. Г. Очерки истории общественной мысли в конце 50-х - начале 60-х годов XIX века. Л., 1962. 286 с.; Орлик О. В. Россия и французская революция 1830 года. М., 1968. 214 с. 2 См.: Окунь С. Б. Очерки истории СССР. Вторая четверть XIX века. Л., 1957. С. 305, 310. 3 Там же. С. 305-306, 310. 4 Познанский В. В. Очерк формирования русской национальной культуры. Первая половина XIX века. М., 1975. С. 152.
  • [9] ^Булгакова Л. А. Сословная политика в области образования во второй четверти XIX в. // Вопросы политической истории СССР. М. ; Л., 1977. С. 109. 2 См.: Терещенко В. К. М. П. Погодин и споры западников и славянофилов в 1840-х годах // Проблемы истории СССР. М., 1976. Вып. 5. С. 247. 3 См.: Терещенко В. К. Указ. соч. С. 267; Алпатов М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVIII - первая половина XIX века). М., 1985. С. 247. 4 Цимбаев Н. И. Славянофильство (из истории русской общественно-политической мысли). М., 1986. С. 68.
  • [10] См.: Цимбаев Н. И. «Под бременем познанья и сомненья...» (Идейные искания 30-х годов XIX века) // Русское общество 30-х годов XIX века. Люди и идеи. М., 1989. С. 8, 27, 30-31. 2 См.: Левандовский А. А. Т. Н. Грановский в русском общественном движении. М., 1989. С. 6-7. 3 Там же. С. 8.
  • [11] См.: Левандовский А. А. Т. Н. Грановский в русском общественном движении. С. 10, 37, 187. 2 См.: Казаков Н. И. Об одной идеологической формуле николаевской эпохи // Контекст-1989. М„ 1989. С. 5^11. 3 См.: Качалов И. Л. Особенности официальной идеологии российского самодержавия во второй четверти XIX в. // Вестник Белгородского университета. Серия 3. 1991. № 3. С. 15-18; Качалов И. Л. Теория официальной народности : к проблеме авторства // Там же. 1992. № 3. С. 15-18. 4 См.: Качалов И. Л. Особенности официальной идеологии российского самодержавия во второй четверти XIX в. С. 16-18.
  • [12] Апогей самодержавия? Нехрестоматийные размышления об императоре Николае I (круглый стол) И Родина. 1997. № 2. С. 53. 2 См.: Выскочков Л. В. Император Николай Первый : человек и государь. СПб., 2001. 644 с.; Капустина Т. А. Николай Первый И Вопросы истории. 1993. № 11-12. С. 27-49; Андреева Т. В. Николай I и декабристы (к постановке проблемы реформ) // Россия в XIX-XX вв. : сб. ст. к 70-летию со дня рождения Р. Ш. Ганелина. СПб., 1998. С. 140-147; Шевченко М. М. Император Николай I и ведомство народного просвещения // Философский век. Альманах 6. Россия в николаевское время : наука, политика, просвещение. СПб., 1998. С. 100-116; Рахматуллин М. А. Император Николай I глазами современников // Отечественная история. 2004. № 6. С. 74-98; Николаевская Россия : власть и общество : материалы круглого стола, посвящ. 80-летию со дня рождения И. В. Пороха. Саратов, 2004. 300 с.
  • [13] См.: Соловьев Э. Г У истоков российского консерватизма // Полис. 1997. № 3. С. 137-147; Российские консерваторы. М., 1997. 382 с.; Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика. М., 2000. 440 с.; Консерватизм в России и мире : прошлое и настоящее : сб. науч. тр. Воронеж, 2001. Вып. 1. 262 с.; Российский консерватизм в литературе и общественной мысли XIX века. М., 2003. 224 с.; Консерватизм в России и мире : в 3 ч. Воронеж, 2004. Ч. 1. 264 с. Интерес к феномену русского консерватизма в последние годы неуклонно растет. Перечислить все наиболее значимые в изучении данного вопроса работы, к сожалению, не представляется возможным. 2 См.: Зорин А. Л. Идеология «православия - самодержавия - народности» и ее немецкие источники // В раздумьях о России (XIX век). М., 1996. С. 105-128.
  • [14] Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла ... Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII - первой трети XIX века. М., 2001. С. 374. 2 4'Там же. 3 См., наир.: Доклады министра народного просвещения С. С. Уварова императору Николаю I // Река времен. Книга истории и культуры : в 5 кн. М., 1995. Кн. 1. С. 70-75; Письмо С. С. Уварова Николаю I: Зорин А. Идеология «православия -самодержавия - народности» : опыт реконструкции // Новое лит. обозрение. 1997. № 26. С. 96-100; и др. 4 См. по этому поводу его полемичную статью: Шевченко М. М. Понятие «теория официальной народности» и изучение внутренней политики императора Николая I // Вестник Московского университета. Серия 8, История. 2002. № 4. С. 89-104.
  • [15] Шевченко М. М. Конец одного Величия : Власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге освободительных реформ. М., 2003. С. 13. 2 Шевченко М. М. Конец одного Величия. С. 86. 3 См.: Петров Ф. А. Российские университеты первой половины XIX века. Формирование системы университетского образования : в 4 кн. М., 1998-2001. Кн. 1. Зарождение системы университетского образования в России. 472 с.; Кн. 2. Становление системы университетского образования в России в первые десятилетия XIX века. Ч. 1. 290 с.; Ч. 2. 388 с.; Ч. 3. 247 с.; Кн. 3. Университетская профессура и подготовка устава 1835 года. 520 с.; Кн. 4. Российские университеты и люди 1840-х годов. (Профессура и студенчество). Ч. 1. Профессура. 748 с.
  • [16] См.: Петров Ф. А. Российские университеты первой половины XIX века. М., 2000. Кн. 3. Университетская профессура и подготовка устава 1835 года. С. 227-228. 2 См.: Андреев А. Ю. Гумбольдт в России: министерство народного просвещения и немецкие университеты в первой половине XIX века И Отечественная история. 2004. № 2. С. 37-55. 3 См.: Вишленкова Е. А., Галлиулина Р. X., Ильина К. А. Русские профессора: университетская корпоративность или профессиональная солидарность. М., 2012. С. 55-65. 4 См.: Миллер А. И. Триада графа С. С. Уварова и национализм // Миллер А. И. Империя романовых и национализм: эссе по методологии исторического исследования. М„ 2010. С. 194-217. 5 Там же. С. 215. 6 См.: Riasanovsky N. Nicholas I and Official Nationality in Russia. 1825-1855. Berkeley and Los Angeles, Calif., 1959. 296 p. Причину такого невнимания к Уварову А. Л. Зорин видит, прежде всего, в отсутствии в период написания книги достаточного количества доступных источников более подробно освещающих идейное наследие Уварова (см.: Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла... С. 341).
  • [17] Н. Рязановский посвятил творчеству Погодина и Шевырева отдельную статью. См.: Riasanovsky N. V. Pogodin and Jbevyrev in Russian intellectual history // Harvard Slavic Studies. 1957. Vol. IV. P. 149-167. 2 Cm.: Whittaker С. H. The origins of modern Russian education : An intellectual biography of count Sergei Uvarov. 1786-1855. De Kalb, 1984. 358 p. (см. перевод: Виттекер Ц. X. Граф С. С. Уваров и его время. СПб., 1999. 350 с.). 3 См.: Виттекер Ц. X. Указ. соч. С. 10, 146. 4 Уортман Р. С. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии : в 2 т. М., 2002. Т. 1 : От Петра Великого до смерти Николая I. С. 497.
  • [18] Гросул В. Я. Русское общество XVIII-XIX веков : традиции и новации. М., 2003. С. 6. 2 См.: Андреева Т. В. Тайные общества в России в первой трети XIX в. : правительственная политика и общественное мнение. СПб., 2009. С. 234. 3 См.: Рейтблат А. И. Пушкин как Булгарин. К вопросу о политических взглядах и журналистской деятельности Ф. В. Булгарина и А. С. Пушкина // Рейтблат А. И. Фаддей Венедиктович Булгарин : идеолог, журналист, консультант секретной полиции : статьи и материалы. М., 2016. С. 57-91. 4 См.: Петров Ф. А. М. П. Погодин и создание кафедры Российской истории в Московском университете. М., 1995. 160 с.; Он же. С. П. Шевырев - первый профессор истории российской словесности в Московском университете. М., 1999. 58 с.; Умбрашко К. Б. М. П. Погодин : человек, историк, публицист. М., 1999. 292 с.; Павленко Н. И. Михаил Погодин. М., 2003. 359 с.; Песков А. М. У истоков философствования в России : русская идея С. П. Шевырева // Новое лит. обозрение. 1994. № 7. С. 123-139; Он же. «Русская идея» и «русская душа» : Очерки русской историософии. М., 2007. 104 с.; Ширинянц А. А., Рясенцев К. В. Михаил Петрович Погодин // Погодин М. П. Избранные труды. М., 2010. С. 5-82; и др.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >