Книга о писателе как жанр. Заметки практика

В 2013 г. в серии «Жизнь замечательных людей» вышла книга Игоря Шайтанова «Шекспир». В одном из своих интервью, говоря о Шекспире, автор книги сказал, что свою задачу видел в том, чтобы «более цельно представить его в единстве биографии и творчества».

В этих словах, думается, определена стратегия многих книг, вышедших в «ЖЗЛ» и посвященных писательским судьбам. Еще раз вспомним такие научно-художественные произведения, как «Борис Пастернак» и «Булат Окуджава» Дмитрия Быкова, «Осип Мандельштам» Олега Лекманова, «Максим Горький» Павла Басинского, «Даниил Хармс» Александра Кобринского, «Юрий Визбор» Анатолия Кулагина, книги Людмилы Сараскиной о Достоевском и Солженицыне, книги Алексея Варламова о Булгакове, А. Грине, Платонове, Пришвине, Алексее Толстом и Шукшине, Александра Ливерганта о Киплинге, Уайльде, Моэме, Скотте Фитцджеральде, Генри Миллере и Грэме Грине.

Единство биографии и творчества считал и я своей целью при работе над ЖЗЛовскими книгами о Пушкине, Блоке и Высоцком.

На обороте титула упомянутых книг значится: «Жизнь замечательных людей. Серия биографий». Когда героями книг выступают цари и дипломаты, ученые и актеры, разведчики и спортсмены, — все достаточно просто. Автор биографии сосредоточивается на «человеческом факторе», на лично-семейной жизни героя, его отношениях с властью, друзьями, недругами и т.п. Он отнюдь не обязан вникать во все тонкости профессиональной деятельности «замечательного человека». Бывает иногда, что об ученом пишет ученый, но не припомню случая, чтобы книга о царе была написана другим царем. Здесь от автора требуется умение писать на добротном журналистском уровне и владение навыками популяризации.

Иное дело — книга о писателе. Пишущий ее литературовед или критик (даже если он сам не пишет стихи и прозу) — все-таки приходится своему герою коллегой. Он тоже литератор, он тоже работает со словом. И в этой ситуации слово «биография» приобретает специфическое значение.

К написанию первой из своих книг в серии «ЖЗЛ» («Высоцкий», 2002, 7-е изд. — 2013) я приступил уже в весьма зрелом возрасте, за плечами был большой стаж литературоведческой и критической работы. И, откровенно говоря, был слегка обескуражен, впервые увидев в прессе применительно к себе слово «биограф». Испытал примерно такое же чувство, как Булат Окуджава, некогда пришедший в один дом и случайно увидевший в коридоре список гостей, где он был обозначен как «гитарист». «Биограф Высоцкого» — что-то утилитарное, нетворческое. Может быть, даже несолидное для доктора наук по специальности «Теория литературы». «Биографами» формально могут считаться и изготовитель компилятивной книжки в серии «Мужчина-миф», и производитель книжного товара под названием «Подруги Высоцкого».

А я начал в свое время с исследования поэтики Высоцкого, раскрытия семантической двуплановости его произведений, специфики его двуголосого слова. Обо всем этом идет подробный разговор в книге. Нет, я писал не просто биографию. Это книга о писателе — и в этом смысле расширенное продолжение литературоведческой книжки «Писатель Владимир Высоцкий», выпущенной мной еще в 1991 г.

Возможна ли биография без «творчества»? В массовом масштабе книги, оперирующие только житейскими реалиями, без привлечения «творчества», нередко оборачиваются китчем. Таковы претендующие на сенсационность опусы под названиями «Анти-Ахматова», «Другой Пастернак» и т.п. Дело не в каком-то «грязном белье» (оно у этих великих людей, по-моему, остается чистым всегда: «Состав земли не знает грязи»), а в отсутствии ощущения ценности созданного поэтами. Ну, и мещанский язык, которым такие книжки пишутся, тоже знаковая особенность. Это не книги о писателях. Это книги не о писателях, а еще проще (перефразируя Хармса): будем считать, что это даже и не книги.

А возможна ли «научная биография»? Мне в самом это словосочетании всегда виделось некоторое contradictio in adjecto. Научными могут быть сбор материалов, документов, составление точной хронологии (многотомные «летописи жизни и творчества»). Компактно-популярные издания типа вересаевской книги «Пушкин в жизни» (сейчас это сборники о классиках «без глянца») — это тоже материал, но еще не биография.

Биографический «контент» литературного классика XIX—XX вв. — это тысячи, а то и десятки тысяч страниц. Автор же книги о писателе может себе позволить страниц триста—пятьсот; за пределы девятисот не выходил даже Дмитрий Быков.

«Полных» биографий не бывает по физическим причинам. Не все известные ему факты автор может вставить в свой текст. Работая над книгой о Блоке, читаю, например, новейшее основательное архивное разыскание, связанное с его пребыванием в армии в 1916 г. Для меня в этом обширном тексте интересно буквально все. Читателю же своей книги я сообщаю полученную мной информацию в объеме одного синтаксического предложения. А многое вообще остается за бортом.

Отбор информации, ее обобщение осуществляются не абстрактнологически, а творчески. Я бы сказал: синекдохически. Автор книги о писателе рисует целое через часть. Изображает. Создает образ. И оцениваются такие книги не только по критериям научной достоверности, но и по шкале художественной выразительности, словесно-композиционного совершенства.

Книги о писателях, выходящие в «ЖЗЛ», а также в некоторых других издательствах, обычно даются в библиографических перечнях в разделе «популярных» изданий. Считается, что блоковед, обнаруживший в стихах поэта эпитет «синий» и перечисливший десятки соответствующих примеров из Блока и его современников, занимается фундаментальной наукой, а автор биографической книги, где, к примеру, дается целостное осмысление жизненно-творческих отношений Блока с женой, с Андреем Белым и многими другими людьми, — он занимается всего-навсего «популяризацией». Смиримся.

Так же смиренно примем и книготорговый ярлык «нехудожественная литература», которым снабжаются биографические книги. Ладно, Проханов и Донцова — это художественная словесность, а, скажем, книги Лотмана о Карамзине, Быкова о Пастернаке или Варламова о Шукшине к таковой не принадлежат.

Но тыняновскую теорию литературного факта все же примем во внимание. И тыняновское определение литературы: «динамическая речевая конструкция». Оно распространяется и на «нон-фикшн», хотя при Тынянове такого термина не было.

Автор книги о писателе воленс-ноленс создает динамическую речевую конструкцию.

Степень динамики («драйва»), речевой органики и выразительности, конструктивной гармонии, конечно, бывает разной. Но конститутивно книга о писателе принадлежит к сфере «словесного художественного творчества» (подключим еще и бахтинскую формулу для пущей научной полифоничности).

А научность книге о писателе, конечно, нужна. И состоит она не в том, чтобы блеснуть новейшей терминологией и замучить читателя «ворохом скверных цитат» из предшественников. Скажем, формат «ЖЗЛ» вообще не требует сносок, но дельная книга о писателе получается тогда, когда автор проработал весь массив литературы о своем предмете (пусть это останется в тексте книги невидимой частью айсберга). Лучше всего, когда автор прожил с героем целую жизнь, а не начал его изучать после заключения издательского договора. Помню, как в годы студенчества Игорь Шайтанов увлеченно рассказывал мне о только что прочитанной им сенсационной книге английского автора «Shakespeare, thy name is Marlowe!». Это было лет за сорок пять до того, как он приступил к написанию ЖЗЛовской книги «Шекспир».

Научность для книги о писателе — не фасад, а бэкграунд, фундамент. И еще — способ контроля, способ обуздания собственных беллетристических интенций и потенций автора. При повествовании о писательской судьбе необходима определенная доля перевоплощения, вдохновения и даже воображения. Иногда возможны гипотетические реконструкции. Но не свободный полет фантазии!

Сколько неподтвержденных и недоказуемых в принципе беллетристических гипотез явлено в биографических книгах о писателях! Естественную смерть героя тщатся представить насильственной, его самоубийство — убийством. Сколько напридумывали мои предшественники, писавшие о Пушкине и Блоке! Как неустанно фонтанируют фантазмами авторы книжек о Высоцком! Будучи тыняновцем по научной судьбе, я отнюдь не пошел за Юрием Николаевичем в его творческой убежденности в том, что любовь к Е. А. Карамзиной прошла через всю жизнь поэта. Не стал искать и иную «утаенную любовь», хотя задолго до того, как принялся писать книгу, кандидатка на эту роль у меня имелась. Не пытался я реконструировать все обстоятельства свидания Натальи Николаевны и Дантеса в доме Идалии Полетики («что было между ними?»), как и выяснить имя изготовителя рокового пасквиля. Это все не верифицируемо.

Иные блоковеды брались с полной уверенностью говорить об интимном характере отношений Блока с Волоховой и Андрея Белого с Любовью Дмитриевной — по принципу «мне так кажется». А кто-то на свой вкус утверждал, что самой любимой женщиной Блока была Дельмас — вопреки утверждению поэта, о том, что у него «две женщины: одна — Люба, другая — все остальные». Насчет Высоцкого ограничусь в качестве примера одним «бродячим» мифотворческим сюжетом: дескать, в последний год жизни он собирался убежать за границу, а чекисты про то проведали и убили его. Доказательная база, естественно, отсутствует. Это еще о недавних временах, а уж о том, что было 400—450 лет назад, фантазировать куда легче!

Книга Игоря Шайтанова о Шекспире написана писательским пером, но на фоне модных мифологий и популистских сенсаций она верна традиционному принципу научности. В книге утверждается, что произведения Шекспира написаны Шекспиром. Это наука, все прочее — алхимия.

В последние годы автору этих заметок не раз доводилось писать об эквивалентности личности и приема, биографии и поэтики. Эквивалентность — это не обусловленность одного другим, а равноправное взаимодействие. Это не пресловутый «биографический метод», не «психологический» подход в духе Овсянико-Куликовского, а продолжение опоязовской традиции: «империализм конструктивного принципа» находит соответствие в структуре личности и биографии.

В случае с Шекспиром это проступает с повышенной наглядностью. И автор самой современной русской книги о нем имел полное основание сказать: «Только помня о творчестве, как о тайне, о поэтическом сознании и его культурной среде, можно найти аргументы для ответа на “шекспировский вопрос”. Речь не о том, чтобы в пьесах, поэмах и сонетах угадывать прямое отражение жизненных ситуаций. Речь о другом — о том, что творческая эволюция, явленная в этих произведениях, вписывается только в одну биографию, сколь тонкой ни была бы ее документальная основа, — в биографию того, кто родился в Стрэтфорде-на-Эйвоне. Под грузом творчества биографическая основа не рвется — напротив, укрепляется, обретая человеческую реальность».

Такое системное, полисемантичное, многоаспектное и многооттеночное сравнение жизни и творчества, научное по мысли и художественное по эмоциональной насыщенности, и составляет, на мой взгляд, жанровую сущность книги о писателе.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >