СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД И ПРИКЛАДНОЙ АНАЛИЗ

Системное начало и полярность в международных отношениях

Эволюция мировой системы

Это важно -------------------------------------------------------

Системным подход[1] называется потому, что в его основе не просто хронологически выверенное и достоверное изложение фактов дипломатической истории, а показ логики, движущих сил важнейших событий мировой политики в их не всегда очевидной и часто не прямой взаимосвязи между собой. Иными словами, международные отношения — это не просто сумма, совокупность каких-то отдельных компонентов (мировых политических процессов, внешней политики отдельных государств и т.п.), а сложный, но единый организм, свойства которого в целом не исчерпываются суммой свойств, присущих каждой из его составляющих в отдельности.

Мы пользуемся понятием «система международных отношений» для обозначения всего многообразия процессов взаимодействия и взаимовлияния внешней политики отдельных государств между собой и в общемировом масштабе. Это ключевое понятие нашего изложения.

Понимание несводимости свойств целого лишь к сумме свойств частей — важнейшая черта системного мировидения. Такая логика объясняет, почему, скажем, взятые в отдельности шаги дипломатии СССР, двух атлантических держав (Франции и Британии) и Германии в период подготовки и во время Генуэзской конференции 1922 г., казалось бы нацеленные на восстановление Европы, привели к закреплению ее раскола, резко сократившего шансы на общеевропейское сотрудничество в интересах поддержания стабильности.

Другая черта — акцент на связях и отношениях между отдельными компонентами международной системы. Нас, например, интересует не только то, как в конце 1930-х годов нацистская Германия двигалась по пути агрессии, но и то, каким образом на формирование движущих сил ее внешней политики в предшествовавшее десятилетие повлияли Великобритания, Франция, СССР и США, которые и сами являлись объектом активной германской политики. Вторую мировую войну следует рассматривать не просто как рубежное событие мировой истории, но прежде всего как экстремальный результат по-своему неизбежной ломки той конкретной модели международных отношений, которая сложилась после окончания Первой мировой войны (1914-1918).

Сложно взаимосвязанный, взаимообусловливающий характер межгосударственные отношения приобрели достаточно рано, однако не сразу. Чтобы сформировались черты системности, системной взаимосвязи, те или иные отношения и группы отношений должны были созреть: приобрести устойчивость (1) и достигнуть достаточно высокого уровня развития (2). О формировании глобальной, общемировой системы международных экономических отношений мы можем говорить не сразу после открытия Америки, а только после того, как была налажена регулярная и более или менее надежная связь между Старым и Новым Светом и экономическая жизнь Евразии оказалась прочно увязанной с американскими источниками сырья и рынками.

Глобальная мирополитическая система, система международных политических отношений складывалась гораздо медленнее. Вплоть до завершающего этапа Первой мировой войны, когда впервые в истории американские солдаты приняли участие в боевых действиях на территории Европы, Новый Свет в политическом отношении оставался если не изолированным, то явно обособленным. Понимания мирополитического единства еще не было, хотя оно уже несомненно было в стадии формирования — этот процесс начался в последней четверти XIX в., когда в мире уже не осталось «ничейных» территорий и политические устремления отдельных держав не только в центре, но и на географической периферии мира оказались тесно «притертыми» друг к другу. Испано-американская, Англо-бурская, Японо-китайская, Русско-японская и, наконец, Первая и Вторая мировые войны стали кровавыми вехами на пути формирования глобальной мирополитической системы.

Единая глобальная, общемировая система политических отношений между государствами еще только складывалась. Мир в основном продолжал состоять из нескольких подсистем. Эти подсистемы раньше всего сложились в Европе, где отношения между государствами в силу природно-географических и экономических факторов (достаточно компактная территория, многочисленное население, разветвленная сеть относительно безопасных дорог) оказались наиболее развитыми.

С начала XIX в. важнейшей подсистемой международных отношений была европейская, Венская. Наряду с ней стала постепенно формироваться особая подсистема в Северной Америке. На востоке Евразийского материка, вокруг Китая, в хронически застойном состоянии существовала одна из самых архаичных подсистем, восточноазиатская. О других подсистемах, скажем в Африке, в тот период говорить можно только с очень большой долей условности. В дальнейшем, однако, они стали постепенно развиваться и эволюционировать. К моменту окончания Первой мировой войны наметились первые признаки тенденции к перерастанию североамериканской подсистемы в евро-атлантиче-скую, с одной стороны, и азиатско-тихоокеанскую — с другой. Стали угадываться очертания ближневосточной и латиноамериканской подсистем.

Все эти подсистемы развивались в тенденции как будущие части целого — глобальной системы, хотя само это целое, что уже отмечалось выше, в политико-дипломатическом смысле еще только начинало складываться; лишь в экономическом отношении его контуры уже просматривались более или менее отчетливо.

Между подсистемами существовала своя градация — иерархия. Одна из подсистем была центральной, остальные — периферийными. Исторически вплоть до окончания Второй мировой войны место центральной неизменно занимала европейская подсистема международных отношений. Она оставалась центральной и по значимости образовывавших ее государств, и по географическому положению в переплетении главных осей экономических, политических и военноконфликтных натяжений в мире.

Кроме того, европейская подсистема существенно опережала другие по уровню организации, т.е. степени зрелости, сложности, развитости воплощенных в ней связей, так сказать, по присущему им удельному весу системности. По сравнению с центральной уровень организации периферийных подсистем был гораздо ниже. Хотя и периферийные подсистемы по этому признаку могли между собой весьма сильно отличаться.

Так, например, после Первой мировой войны центральное положение европейской подсистемы (Версальский порядок) осталось бесспорным. По сравнению с ней азиатско-тихоокеанская (Вашингтонская) была периферийной, однако несоизмеримо более организованной и зрелой, чем, например, латиноамериканская или ближневосточная. Занимая главенствующее положение среди периферийных, азиатско-тихоокеанская подсистема была как бы «самой центральной среди окраинных» и второй по своему мирополитическому значению после европейской.

Европейская подсистема в разные периоды в исторической литературе, а отчасти в дипломатическом обиходе называлась по-разному — как правило, в зависимости от названия международных договоров, которые в силу тех или иных обстоятельств признавались большинством европейских стран основополагающими для межгосударственных отношений в Европе. Так, скажем, европейскую подсистему с 1815 г. до середины XIX в. принято называть Венской (по Венскому конгрессу 1814—1815 гг.); затем — Парижской (Парижский конгресс 1856 г.) и т.д.

Следует иметь в виду, что в литературе традиционно распространены названия «Венская система», «Парижская система» и т.п. Слово «система» во всех подобных случаях применено для подчеркивания взаимосвязанного, сложно переплетенного характера обязательств и обусловленных ими отношений между государствами. Кроме того, такое употребление отражает и укоренившееся на протяжении веков в умах ученых, дипломатов и политиков мнение: «Европа — это и есть мир». Тогда как с позиций современного мировидения и нынешнего этапа развития науки о международных отношениях, строго говоря, точнее было бы говорить «Венская подсистема», «Парижская подсистема» и т.п.

?X Во избежание терминологических накладок и исходя из необходи-ч мости акцентировать видение конкретных событий международной жизни на фоне эволюции глобальной структуры мира и ее отдельных частей, термины «подсистема» и «система» будут, как правило, использоваться при необходимости оттенить взаимосвязи событий в отдельных странах и регионах с состоянием общемировых политических процессов и отношений. В остальных случаях, когда речь будет идти о комплексах конкретных договоренностей и возникавших на их основе отношений, мы будем стремиться употреблять слово «порядок» — Версальский порядок, Вашингтонский порядок и т.п.

Полярность и баланс в международных

отношениях

Для понимания логики международно-политического процесса в 1918—1945 гг. ключевым является понятие многополярности. Строго говоря, вся история международных отношений протекала под знаком борьбы за гегемонию, т.е. за бесспорно преобладающие позиции в мире, точнее, в той его части, которая в конкретный момент исторического времени считалась миром-вселенной, или ойкуменой, как ее называли древние греки.

Скажем, с позиций Геродота, историка времен Александра Македонского, Македонская держава после покорения Персидского царства, несомненно, была мировым государством, империей-гегемоном, так сказать, единственным полюсом мира. Однако лишь того мира, который был известен Геродоту и ограничивался, по сути дела, Средиземноморьем, Ближним и Средним Востоком и Центральной Азией. Уже образ Индии казался эллинистическому сознанию настолько смутным, что эта земля не воспринималась в плоскости ее возможного вмешательства в дела эллинистического мира, который для последнего только и был миром. О Китае в этом смысле говорить вообще не приходится.

Подобным же образом государством-миром, единственным мировым полюсом — источником силы и влияния — воспринимался и Рим эпохи расцвета; его монопольное положение в международных отношениях было таковым лишь в той мере, в какой древнее римское сознание стремилось отождествлять реально существующую вселенную со своими представлениями о ней.

С позиций соответственно эллинистического и римского сознания современный им мир, или, как мы сказали бы, международная система, был однополярным, т.е. в их мире существовало одно-единствен-ное государство, практически безраздельно господствовавшее на всей территории, представлявшей реальный или даже потенциальный интерес для тогдашнего «политического сознания», или, говоря современным языком, на доступном для соответствующего общества «цивилизационном пространстве».

С позиций сегодняшнего дня относительность «античной однополярности» очевидна. Но не это важно. Значимо, что ощущение реальности однополярного мира — пусть и ложное — перешло к политическим и культурным наследникам Античности, еще более исказившись при передаче. В итоге тоска о вселенском господстве, настоянная на исторических сведениях и преданиях о великих древних империях, если и не полностью возобладала в политическом сознании последующих эпох, то все же сильно повлияла на государственные умы в очень многих странах, начиная с раннего Средневековья.

Повторить уникальный и во всех отношениях ограниченный опыт империи Александра Македонского и Римской не удалось ни разу. Но большинство сколько-нибудь могущественных государств так или иначе пыталось это сделать: Византия, Империя Карла Великого, монархия Габсбургов, наполеоновская Франция, объединившаяся Германия — это только самые очевидные и яркие примеры попыток и неудач такого рода. Можно сказать, что большая часть истории международных отношений с позиций системности может быть объяснена как история попыток то одной, то другой державы сконструировать однополярный мир — попыток, заметим, во многом вдохновленных ложно понятым или сознательно искаженно интерпретируемым опытом Античности.

Это важно -----------------------------------------------------

Но с тем же успехом можно констатировать и другое: фактически со времен распада «античной однополярности» в межгосударственных отношениях сложилась реальная многополярность, понимаемая как существование в мире как минимум нескольких ведущих государств, сопоставимых по совокупности своих военных, политических, экономических возможностей и культурно-идеологическому влиянию.

Возможно, изначально она возникла более или менее случайно: в силу стечения неблагоприятных обстоятельств претендующая на гегемонию держава, скажем Швеция времен Тридцатилетней войны (1618—1648), не смогла мобилизовать необходимые ресурсы для реализации своих целей. Но очень скоро другие страны стали рассматривать сохранение многополярности как своего рода гарантию собственной безопасности. Логика поведения целого ряда государств стала определяться стремлением не допустить слишком явного усиления геополитических возможностей своих потенциальных соперников.

Под геополитическими понимается совокупность возможностей государства, в основе которых лежат природно-географические факторы в широком смысле слова (географическое положение, территория, население, конфигурация границ, климатические условия, уровень экономического развития отдельных территорий и связанная с этим инфраструктура), изначально определяющие положение той или иной страны в системе международных отношений.

Традиционным путем усиления геополитических возможностей было присоединение новых территорий — либо путем прямого захвата военной силой, либо — в династической традиции Средних веков — путем приобретения через брак или наследование. Соответственно, и дипломатия все больше внимания уделяла предупреждению ситуаций, развитие которых могло привести к «чрезмерному» приращиванию потенциала какого-то уже достаточно крупного государства.

В связи с этими соображениями в политическом лексиконе надолго утвердилось понятие баланса сил, которым почти безгранично широко стали пользоваться как западные авторы, так и исследователи разных школ в России и СССР. Злоупотребление этим броским термином привело к размыванию его границ и даже частичному обессмысливанию.

Часть авторов использовала термин «баланс сил» как синоним понятия «равновесие возможностей». Другая, не усматривая жесткой смысловой привязки между «балансом» и «равновесием», рассматривала «баланс сил» просто как соотношение возможностей отдельных мировых держав в тот или иной конкретный исторический период. Первое течение ориентировалось на то лингвистическое значение, которое слово balance имеет в западных языках; второе отталкивалось от понимания слова «баланс», присущего русскому. Целесообразно использовать словосочетание «баланс сил» именно во втором смысле, т.е. в значении «соотношение возможностей».

Это важно -------------------------------------------------------

Таким образом, будет понятно, что «баланс сил» есть некое объективное состояние, всегда присущее международной системе, тогда как равновесие сил, даже приблизительное, складывалось в ней далеко не всегда и, как правило, бывало неустойчивым. Равновесие сил, следовательно, представляет собой частный случай баланса сил как объективно существующего соотношения между отдельными государствами в зависимости от совокупности военных, политических, экономических и иных возможностей, которыми каждое из них обладает.

По этой логике выстраивались в Европе международные отношения на основе Вестфальского (1648) и Утрехтского (1715) договоров, венчавших соответственно Тридцатилетнюю войну и Войну за испанское наследство. Попытка революционной, а затем наполеоновской Франции круто изменить соотношение сил в Европе вызвала ответную реакцию западноевропейской дипломатии, которая начиная с Венских основоположений 1815 г. сделала заботу о сохранении «европейского равновесия» едва ли не главной задачей внешней политики империи Габсбургов, а затем Великобритании.

Сохранение многополярной модели равновесия было поставлено под серьезнейшую угрозу возникновением в 1871 г. Германской империи на базе объединения германских земель в мощнейший сплошной геополитический массив, включивший в себя преимущественно французские Эльзас и Лотарингию. Контроль Германии над ресурсами двух этих провинций (уголь и железная руда) в момент, когда определяющую роль для военно-технических возможностей государств стали играть металлоемкие производства, способствовал возникновению ситуации, при которой сдерживание единой Германии в рамках традиционного «европейского равновесия» методами дипломатии и политики оказалось невозможным. Таковы были структурные предпосылки Первой мировой войны — войны, которая может быть описана как попытка укрепления структуры многополярности через насильственное встраивание «выбившейся из ряда» Германии в ее новом, объединенном качестве в архаичную структуру многополярности в том виде, идеалом которого с позиций многих европейских политиков начала XX в. по-прежнему виделся Венский порядок начала века XIX.

Апеллируя к геополитическим урокам Первой и Второй мировых войн, мы можем сказать, что и к началу XX в. в принципе теоретически существовало как минимум два способа стабилизации международной системы — политическими и экономическими методами, т.е. не прибегая к крупномасштабному использованию военной силы.

Первый предполагал значительно более активное и широкое вовлечение в европейскую политику России, которая в этом случае могла бы эффективно сдерживать Германию с востока методом проецирования своей мощи, а не прямого ее использования. Но для осуществления этого сценария требовалось такое важное дополнительное условие, как существенное ускорение хозяйственного и политического развития России, которое сделало бы ее невоенное присутствие в Европе более убедительным и ощутимым. Однако все западноевропейские государства, включая и саму Германию, и соперничавшие с ней Францию и Британию, хотя и по разным причинам, боялись укрепления русского влияния в Европе, подозревая в России нового европейского гегемона. Они предпочитали видеть Россию способной сковать, ограничить амбиции Германии, но недостаточно сильной и влиятельной, чтобы приобрести в «европейском концерте» голос, в более полной мере соответствующий ее гигантским по европейским меркам потенциальным, однако нереализуемым возможностям.

Трагедия состояла в том, что в силу как внутренних обстоятельств (косность российской монархии), так и внешних причин (колебания и непоследовательность Антанты в оказании поддержки модернизации России) к началу Первой мировой войны страна оказалась не в состоянии эффективно выполнить принятые ею на себя функции (мы не касаемся вопроса об оправданности ее решения). Итогом были беспрецедентно затяжной по критериям XIX в. характер войны, страшное истощение и сопутствующий ему неизбежный политический крах России, равно как и крутая, почти одномоментная ломка сложившейся мировой структуры — ломка, вызвавшая шок и глубокий кризис европейского политического мышления, который оно так и не смогло полностью преодолеть до начала Второй мировой войны.

Вторым способом стабилизации международных отношений мог стать выход за рамки европоцентристского мышления. Скажем, если Россия при всей своей важности потенциального противовеса Германии все же внушала — не без оснований — Британии и Франции страх своим потенциалом, то и самой России можно было поискать противовес — например, в лице неевропейской державы — США. Однако для этого надо было мыслить «межконтинентальными» категориями. К этому европейцы не были готовы. Не были готовы к этому и сами США, четко ориентировавшиеся почти до конца 1910-х годов на неучастие в европейских конфликтах. Более того, не будем забывать, что в начале XX в. Великобритания рассматривалась в Соединенных Штатах как единственная держава мира, способная благодаря своей военно-морской мощи представлять угрозу для безопасности самих США. Ориентация Лондона на союз с Японией, в которой Вашингтон уже разглядел важного тихоокеанского соперника, отнюдь не способствовала росту готовности США выступить в назревавшем европейском конфликте на стороне Британской империи. Лишь на заключительном этапе Первой мировой войны США преодолели свой традиционный изоляционизм и, бросив часть военной мощи на помощь державам Антанты, обеспечили ей необходимый перевес над Германией, а в конечном счете — победу над австро-германским блоком.

Таким образом, «прорыв» европейцев за рамки «евроцентристско-го» видения все же произошел. Однако это случилось слишком поздно, когда речь шла не о политическом сдерживании Германии, а о ее военном разгроме. Кроме того, «прорыв» этот оказался все же только кратковременным интуитивным прозрением, а не радикальной переоценкой тех приоритетов, которые европейская дипломатия периода между двумя мировыми войнами унаследовала от классиков, как бы мы сказали сегодня, политологии XIX в., воспитанных на традициях К. Меттерниха, Г. Пальмерстона, О. Бисмарка и А. М. Горчакова. Это доминирование школы политического мышления XIX в., запаздывавшей с осознанием новых геополитических реальностей и нового состояния общемировых политических отношений, и определило то обстоятельство, что главная задача упорядочения международных отношений после Первой мировой войны, по сути дела, была понята не столько как радикальная перестройка мировой структуры, в частности, преодоление относительной самодостаточности, политической обособленности европейской подсистемы от США, с одной стороны, и ареала Восточной Евразии — с другой, а более узко: как реставрация классического «европейского равновесия», или, как предпочли бы сказать мы, многополярной модели международной системы на традиционной, преимущественно европейской основе. Этот узкий подход уже не соответствовал логике глобализации мирополитических процессов и постоянно растущей политической взаимозависимости подсистем мировой политики. Противоречие между европейским, а часто даже только евро-атлантическим видением международной ситуации и появлением новых центров силы и влияния за пределами Западной и Центральной Европы — в России и США — наложило решающий отпечаток на всю мировую политику периода 1918—1945 гг.

Вторая мировая война нанесла по многополярности сокрушительный удар. Еще в ее недрах стали зреть предпосылки для превращения многополярной структуры мира в двуполярную. К концу войны обозначился колоссальный отрыв двух держав — СССР и США — от всех остальных государств по совокупности военных, политических, экономических возможностей и идейному влиянию. Этот отрыв определял суть биполярности почти так же, как смысл многополярности исторически состоял в примерном равенстве или сопоставимости возможностей относительно многочисленной группы стран при отсутствии резко выраженного и признаваемого превосходства какого-то одного лидера.

Сразу после окончания Второй мировой войны двуполярности как устойчивой модели международных отношений еще не было. Для ее структурного оформления понадобилось около 10 лет. Период становления завершился в 1955 г. созданием Организации Варшавского договора (ОВД) — восточного противовеса, сформированного на 6 лет раньше, в 1949 г., на Западе блока НАТО. Причем биполярность, до того как она стала структурно оформляться, сама по себе не предполагала конфронтационности. Изначально символизировавший ее «Ялтинско

Потсдамский порядок» ассоциировался скорее со «сговором сильных», чем с их противостоянием.

Но, естественно, идея двудержавного управления миром вызывала стремление «менее равных» государств (роль, особенно тяжело давшаяся Британии) разобщить своих сильных партнеров, чтобы придать недостающий вес себе. «Ревность» к советско-американскому диалогу стала чертой политики не только Британии, но и Франции, и полуформально признаваемых Москвой правительств центральноевропейских стран. Действия всех их вместе подогревали взаимное недоверие СССР и США. На этом фоне начавшаяся вскоре «встречная эскалация» советских и американских геополитических претензий привела к вытеснению кооперационного начала в советско-американских отношениях конфронтационным.

За неполных три года — со второй половины 1945-го по приблизительно 1947 г. — сформировался вектор взаимоотталкивания обеих держав. Вехами к нему были американские попытки политически обыграть свою ядерную монополию, советские амбиции в Южном Причерноморье и Иране и неприятие восточноевропейскими странами плана Маршалла, зримо обозначившее очертания будущего «железного занавеса». Конфронтация стала превращаться в реальность, хотя холодная война еще не началась. Ее первый факт, берлинский кризис, так или иначе спровоцированный финансовой реформой в западных секторах Германии, относится к лету 1948 г. Этому предшествовали и «нажимные» акции СССР в «советской зоне влияния»: сомнительные в части свободы волеизъявления выборы в законодательный сейм Польши в январе 1947 г. и спровоцированный коммунистами политический кризис в Чехословакии в феврале 1948 г.

Это важно -------------------------------------------------------

Говорить о согласованном управлении миром прежде всего в интересах СССР и США, а в интересах других стран — в той мере, как они были представлены этими двумя, уже не приходилось. Идея порядка, основанного на сговоре, сменилась презумпцией возможности сохранить достигнутое соотношение позиций и одновременно обеспечить себе свободу действий. Причем на самом деле свободы действий не было и быть не могло: СССР и США боялись друг друга. Самоиндукция страха определила их естественный интерес к совершенствованию наступательных вооружений, с одной стороны, и «позиционной обороне», поиску союзников — с другой.

Поворот к опоре на союзников предрешил раскол мира. США стали во главе Организации Североатлантического договора. СССР не 24

сразу увидел в своих восточноевропейских сателлитах полноценных союзников и потратил много времени для политической подготовки к созданию Организации Варшавского договора. Но вплоть до провала парижской конференции «Большой четверки» в мае 1960 г. СССР не оставлял надежд на возвращение к идее советско-американского соу-правления. Как бы то ни было, с 1955 г. созданием двух блоков биполярность в конфронтационном варианте была структурно закреплена.

Раздвоение мира оттенялось не только появлением «разделенных государств» — Германии, Вьетнама, Китая и Кореи, — но и тем, что большая часть государств мира была вынуждена сориентироваться относительно оси центрального противостояния НАТО — ОВД. Слабые должны были либо обеспечить удовлетворительный для них уровень представительства своих интересов в сцепке великодержавного регулирования, либо пытаться действовать на свой страх и риск, отстаивая национальные интересы самостоятельно или в союзе с такими же, как они, политическими аутсайдерами. Таково структурно-политическое основание идеи неприсоединения, которая стала реализовываться в середине 1950-х годов — почти одновременно с зарождением у теоретиков китайского коммунизма схем, вылившихся позднее в основанную на дистанцировании от «сверхдержав» теорию трех миров.

«Дух конфронтации» казался выражением сути мировой политики еще и потому, что с 1956 по 1962 г. в международной системе особенно явно преобладали военно-политические методы разрешения кризисов. Это был особый этап эволюции послевоенного мира. Его самой яркой чертой были ультиматумы, грозные заявления, силовые и парасило-вые демонстрации. Характерны в этом смысле угрожающие послания Н. С. Хрущева правительствам Великобритании и Франции по поводу их совместной с Израилем агрессии против Египта в 1956 г., американские действия в Сирии в 1957 г. и в Ливане в 1958 г., демонстративные советские подземные ядерные испытания в 1961 г. после американских угроз, в свою очередь последовавших за возведением Берлинской стены. Наконец, едва не разразившийся мировой ядерный конфликт из-за предпринятой СССР попытки тайно разместить на Кубе свои ракеты, сама идея которой, впрочем, тоже была почерпнута Москвой из американской практики установки нацеленных на СССР ракет в Турции и Италии.

Преобладание в отношениях противостоящих держав военно-силовых методов не исключало элементов их взаимопонимания и партнерства. Бросается в глаза параллелизм шагов СССР и США во время упоминавшейся франко-британо-израильской агрессии в Египте — особенно любопытный на фоне происходившего вмешательства СССР в Венгрии. Повторная заявка на глобальное партнерство имелась в виду и во время состоявшегося в 1959 г. в Вашингтоне диалога между Хрущевым и Эйзенхауэром. В силу неблагоприятных обстоятельств 1960 г. (скандал, вызванный полетом американского самолета-разведчика над советской территорией) эти переговоры не смогли сделать разрядку фактом международной жизни. Но они послужили прототипом разрядки, реализованной на 10 лет позднее.

В целом в 1950-х и начале 1960-х годов политико-силовое регулирование явно доминировало в международных отношениях. Элементы конструктивности существовали как бы полулегально, готовя перемены, но до поры мало проступая на высшем уровне. И только Кариб-ский кризис решительно вытолкнул СССР и США за рамки мышления категориями грубого силового давления. После него на место прямой вооруженной конфронтации стало приходить опосредованное проецирование моши на региональном уровне.

Новый тип двудержавного взаимодействия постепенно выкристаллизовался в годы войны во Вьетнаме (1963—1973) и на ее фоне. Несомненно, СССР косвенно противостоял в этой войне США, хотя даже тени вероятности их прямого столкновения не просматривалось. И не только потому, что, оказывая помощь Северному Вьетнаму, СССР не участвовал в боевых действиях. Но и оттого, что на фоне вьетнамской войны в середине 60-х годов развернулся невиданной интенсивности советско-американский диалог по глобальным проблемам. Пиком его было подписание в 1968 г. Договора о нераспространении ядерного оружия. Дипломатия потеснила силу и оказалась главенствующим инструментом международной политики. Такое положение сохранялось приблизительно с 1963 до конца 1973 г. — это рубежи периода преимущественно политического регулирования мировой системы.

Это важно -------------------------------------------------------

Одним из ключевых понятий этого этапа является «стратегический паритет», понимаемый не как суммарное математическое равенство численности боевых единиц советских и американских стратегических сил, а скорее как взаимно признаваемое превышение обеими сторонами качественного рубежа, за которым их ядерный конфликт при всех обстоятельствах гарантировал бы каждой стороне ущерб, заведомо превышающий все мыслимые и планируемые выигрыши от применения ядерного оружия.

Значимо то, что паритет стал определять суть советско-американского дипломатического диалога с того времени, как пришедший 26

к власти в 1968 г. президент Р. Никсон официально заявил о его наличии в послании американскому конгрессу в феврале 1972 г.

Вряд ли было бы правомерным утверждать, что в течение всего этого периода сверхдержавы ориентировались только на конструктивное взаимодействие. Но если в 1950-х годах высшим позитивом советско-американских отношений были ограниченные параллельные акции и единичные попытки ведения диалога, то в 1960-х годах имело место настоящее сотрудничество. Произошел сущностный сдвиг: не прекращая взаимной критики, СССР и США на практике стали руководствоваться геополитическими соображениями, а не идейными постулатами. Это обстоятельство не осталось неизменным. Администрации Р. Никсона, а затем Дж. Форда доставалось и от демократов, и от крайне правых республиканцев за «пренебрежение американскими идеалами». Критику социал-империализма в лице Советского Союза на своем знамени начертало и руководство Китая. Ослабление позиций стоявшего за новым советским прагматизмом А. Н. Косыгина указывало на присутствие сильной пуристской оппозиции его гибкому курсу и в самом СССР.

Однако все это не помешало Москве и Вашингтону поддерживать политический диалог и выработать механизм интерпретации политических сигналов и уточнения намерений сторон. Была усовершенствована линия прямой связи, создана сеть амортизирующих устройств, аналогичных тому, что в критический момент Карибского кризиса позволило организовать в Вашингтоне встречу советского посла А. Ф. Добрынина с братом президента Р. Кеннеди. В мае 1972 г., обобщая накопленный опыт, стороны подписали принципиально важный в этом смысле документ «Основы взаимоотношений между СССР и США».

Рост взаимной терпимости и доверия позволил в том же году заключить в Москве Договор об ограничении систем противоракетной обороны (ПРО) и Временное соглашение о некоторых мерах в области ограничения стратегических наступательных вооружений (ОСВ-1). Оба договора открыли путь серии последовавших за ними соглашений.

Результирующей этих разрозненных усилий было общее советско-американское взаимопонимание в том, что касалось отсутствия у обеих сторон агрессивных намерений, по крайней мере в отношении друг друга. К прочим это прямо не относилось. Но желание Москвы и Вашингтона уклониться от лобового столкновения само по себе оказывало сдерживающее влияние на их политику в третьих странах, ужимая рамки международной конфликтности, хотя, конечно, не блокируя ее рост полностью.

Во всяком случае, не без учета реакции Вашингтона складывалась позиция Москвы в советско-китайском противостоянии летом-осенью 1969 г., пиком которого стали упорные сообщения на Западе, не опровергавшиеся в СССР, о возможности превентивных ударов советской авиации с аэродромов на территории МНР по ядерным объектам в КНР. Очередной кризис был предотвращен не только благодаря гибкости советской дипломатии, но и под влиянием США, которые без экзальтации, но твердо заявили о неприемлемости непредсказуемого разрастания советско-китайского конфликта.

Такова, между прочим, одна из до сих пор опускаемых в российских исследованиях глобально-стратегических предпосылок «внезапной» китайско-американской нормализации 1972 г., а в более широком смысле — и разрядки на всем ее азиатском фланге. Притом что в США ослабление напряженности в 1970-х годах вообще воспринимается прежде всего через призму прекращения вьетнамской войны и установления новых отношений с Китаем, тогда как в России — в основном в фокусе признания нерушимости послевоенных границ в Европе.

К середине 1970-х годов из десятилетия «эры переговоров» обе сверхдержавы сделали весьма существенный вывод: нет угрозы попыток резкого, силового слома базисных соотношений их позиций. По сути дела, было достигнуто взаимное согласие на «консервацию застоя», сама идея которого так хорошо укладывалась во внутриполитическую ситуацию терявшего динамику Советского Союза.

Это, конечно, не исключало обоюдного стремления добиться преобладания постепенно. Компромисс в «консервации застоя» не мог быть особенно прочным уже потому, что лежавшая в его основе идея разведения интересов СССР и США, предполагавшая большую или меньшую устойчивость «зон преимущественных интересов», противоречила логике развития. После зафиксированного в 1975 г. в Хельсинки общеевропейского урегулирования на первый план в международных отношениях выступили вызовы, связанные с непредсказуемым пробуждением развивающегося мира. Чем импульсивнее были возникавшие там сдвиги, тем теснее казались рамки советско-американского взаимопонимания.

Тем более что и главный, и подразумевавшийся смысл этого взаимопонимания интерпретировался и на Востоке, и на Западе по-разному. В СССР — ограничительно. Сохранение «базисных» соотношений считалось совместимым с расширением позиций на региональной периферии, особенно нейтральной, не входящей в зону традиционного американского преобладания. Не случайно в середине 1970-х годов наблюдалось усиление интереса советских идеологов к вопросам пролетарского, социалистического интернационализма и мирного сосуществования, которое по-прежнему сочеталось с тезисом об обострении идеологической борьбы. От солидарности с единомышленниками в третьем мире (реальными или предполагаемыми) отказываться никто не собирался.

Со своей стороны, США дорожили согласием с СССР во многом из-за полученных от него, как казалось администрации, обязательств его сдержанности и в отношении «неразделенных территорий», т.е. стран, не успевших себя связать проамериканской или просоветской ориентацией.

Дело осложнялось идеологической ситуацией в США, где после окончания вьетнамской войны и на волне доставшегося от нее синдрома происходил мощный всплеск политического морализма с характерным для него болезненным вниманием к этической базе американской внешней политики и защите прав человека во всем мире.

На фоне жестких мер Москвы против диссидентов и ее неуступчивости в вопросе увеличения еврейской эмиграции эти тенденции неизбежно приобрели антисоветскую направленность. Попытки администрации сначала Дж. Форда (1974—1977), азатем Дж. Картера (1977— 1981) умерить натиск правозащитников успеха не имели. В последнем случае против компромисса с Москвой активно выступал и помощник президента по национальной безопасности 3. Бжезинский, в котором даже в пору пребывания на официальном посту уязвленное национальное чувство потомка польских эмигрантов бросало тень на профессиональную безупречность «эксперта по коммунизму».

События, словно нарочно, благоприятствовали обостренному восприятию Америкой советской политики. После Парижских соглашений по Вьетнаму (1973 г.) США резко сократили численность армии и отменили введенную было на время войны всеобщую воинскую обязанность. Общий настрой в Вашингтоне был против любых вмешательств в третьем мире. В фокусе американского общественного мнения оказались рецепты лечения внутренних недугов американского общества.

В Москве сосредоточенность США на себе заметили и сделали выводы. Было решено, что «разрядка» создала благоприятные условия для развертывания идеологического наступления и оказания помощи единомышленникам. В 1974 г. военные свергли монархию в Эфиопии. Победившая в том же году «революция гвоздик» в Лиссабоне вызвала распад португальской колониальной империи и образование в 1975 г. в Анголе и Мозамбике очередных авторитарно-националистических режимов, не мудрствуя провозгласивших прокоммунистическую ориентацию. СССР не преодолел соблазн и устремился в открывшиеся бреши, «на пол корпуса» опережаемый Кубой.

Но и это было не все. В 1975 г. слабый и непопулярный южновьетнамский режим в Сайгоне рухнул под натиском коммунистов, и Вьетнам объединился под руководством Севера на базе верности социалистическому выбору. В том же году при самом деятельном участии «народно-революционного» фактора произошла смена режимов в Лаосе и Камбодже. Правда, в последнем случае преобладающим оказалось влияние не Вьетнама или СССР, а Китая. Но как бы то ни было, и Камбоджа, и Лаос провозгласили верность социалистической перспективе. Та недвусмысленная роль, на которую стал претендовать Вьетнам в Индокитае, могла давать основания обвинять СССР в распространении коммунистической экспансии и экспорте революции.

События не позволяли огню подозрительности затухнуть хотя бы ненадолго. В 1978 г. происками неких «прогрессивных» сил была свергнута вполне дружественная по отношению к СССР монархия в Афганистане, что оказалось прологом к будущей десятилетней трагедии. А летом 1979 г. коммунисты вооруженным путем взяли власть в Никарагуа.

К этому времени в СССР военные уже добились принятия новой военно-морской программы. Отдаленная мировая периферия заняла умы советских политиков — плотнее, чем это могло быть оправдано реальными геополитическими интересами страны. На преобладание их расширительных интерпретаций существенно повлияли устремления военно-промышленного комплекса, возможности которого в начале 1970-х годов сделали экспорт вооружений в государства-партнеры мощным политико-формирующим фактором.

США не оставались, конечно, безучастными. Правда, они по-прежнему не помышляли о столкновении с СССР. Американская политология предложила вариант «асимметричного» сдерживания советского продвижения. Были приняты меры к усилению косвенного давления на Советский Союз со стороны его протяженных и уязвимых восточноазиатских границ.

Развивая успех американо-китайской нормализации, администрация Дж. Картера стала работать над закреплением Китая на позиции противостояния СССР, поддерживая стабильно высокий уровень их взаимной враждебности. Одновременно американская дипломатия помогала «укреплять тылы» КНР, содействуя улучшению китайскояпонских отношений, которые развивались круто по восходящей с быстрым охлаждением связей Японии с Советским Союзом.

Дело дошло до того, что к концу 1970-х годов в части советских по-литико-формирующих сфер сложилось мнение о превращении китайской, точнее, объединенной китайско-американской угрозы в главный вызов безопасности Советского Союза. Теоретически эта опасность намного перевешивала все мыслимые и немыслимые угрозы для безопасности США со стороны советской активности в третьем мире.

Закрытые архивы не позволяют судить о том, насколько серьезно американские руководители могли рассматривать возможность конфликта такой конфигурации. Отчетливая попытка Дж. Картера дистанцироваться от Китая в момент его военного конфликта с Вьетнамом в 1979 г. не склоняет к завышенным оценкам перспектив тогдашнего американо-китайского стратегического партнерства. Бесспорно другое: напряженность на восточной границе не позволила Советскому Союзу приостановить наращивание вооружений, несмотря на улучшение обстановки в Европе и наличие стратегического паритета с США. В то же время высокие расходы Москвы на оборону принимались в расчет американской стороной, формулировавшей концепцию экономического истощения СССР.

К этой идее подталкивали и потрясения, охватившие международные отношения в середине 1970-х годов, — «нефтяной шок» 1973—1974 гг., повторившийся в 1979—1980 гг. Именно он оказался прессингом, побудившим часть международного сообщества, полагавшуюся на импорт дешевой нефти, за 6—7 лет путем колоссального напряжения перейти на энерго- и ресурсосберегающие модели экономического роста, отказавшись от многолетней практики расточительства природных запасов.

На фоне относительно высокой глобальной стабильности в центр мировой политики сместились вопросы снижения экономической уязвимости государств, обеспечения их индустриального роста и производственной эффективности. Эти параметры стали более явно определять роль и статус государств. В разряд первых фигур мировой политики стали продвигаться Япония и Западная Германия. Качественные сдвиги показывали, что с 1974 г. мировая система вступила в период преимущественного экономического регулирования.

Драматизм ситуации состоял в том, что СССР, полагаясь на самообеспеченность энергоносителями, упустил возможность провести перезакладку научно-исследовательских программ, нацеливающих его на новый этап производственно-технической революции. Тем самым было предопределено снижение роли Москвы в управлении миром — снижение, пропорциональное ослаблению ее экономических и технико-экономических возможностей.

Совещание 1975 г. в Хельсинки, формально увенчавшее первую «разрядку», состоялось в момент, когда тенденция к улучшению советско-американского взаимопонимания уже выдыхалась. Инерции хватило еще на несколько лет. Антишахская революция в Иране и начало афганской войны обозначили лишь формальную событийную канву уже ставшего фактом провала разрядки. С начала 1980-х годов резко возросла международная напряженность, в условиях которой Запад сумел реализовать свои технологические преимущества, накопленные на волне разработок второй половины 1970-х годов.

Борьба за экономическое истощение СССР через его научно-технологическую изоляцию вступила в решающую стадию. Тяжелейший кризис управления внутри Советского Союза, который с 1982 по 1985 г. приобрел карикатурные формы «чехарды генсеков», в сочетании с окончанием эры дорогой нефти, обернувшейся для СССР разорением бюджета из-за резкого сокращения поступлений, довершил дело. Придя к власти весной 1985 г., М. С. Горбачев во внешнеполитическом плане не имел другой рациональной альтернативы, кроме перехода к глобальным переговорам о согласованной ревизии «Ялтинско-Потсдамского порядка».

Речь шла о преобразовании конфронтационного варианта биполярности в кооперационный, поскольку продолжать противостояние с США и другими державами Советский Союз уже не мог. Но было ясно, что так просто Соединенные Штаты на предлагаемый Москвой сценарий «перестройки в мировом масштабе» не пойдут. Необходимо было договориться об условиях, на которых Запад, Америка прежде всего, согласится гарантировать СССР пусть несколько меньшее, чем раньше, но первостепенно важное и почетное место в международной иерархии.

Поискам взаимоприемлемой цены, по сути дела, и были посвящены 5—6 лет до лишения М. С. Горбачева президентской власти в конце 1991 г. Цена эта, насколько можно судить по небывало возросшему политическому авторитету Советского Союза на фоне всем очевидного ослабления его возможностей, в принципе была найдена. Он фактически добился права на недискриминационное сотрудничество с Западом при сохранении своего привилегированного глобального статуса. Несмотря на то что основания для этого были не бесспорными, например, на фоне искусственного отстранения от решающей мирополитической роли новых экономических гигантов, прежде всего Японии.

Свой раунд борьбы за место в мире дипломатия перестройки выиграла, пусть платой за выигрыш были объединение Германии и отказ в 1989 г. от поддержки коммунистических режимов в странах бывшей Восточной Европы.

Позиция Советского Союза, занятая им в начале 1991 г. в отношении подавления вооруженными силами США и ряда других западных государств, действовавшими по санкции ООН, иракской агрессии против Кувейта, была своего рода апробацией нового советско-американского взаимопонимания о соучастии в международном управлении при асимметрии функций каждой из держав. Эта новая роль СССР сильно отличалась от его положения доперестроечных времен, когда стандартом считалось церемонное, не раз и подводившее, почти ритуализован-ное и длительное согласование мнений.

Но и в новых условиях Советский Союз сохранял достаточно влиятель-v*y ную роль ключевого партнера США, без которого мировое управление было невозможно. Однако заработать в полную меру этой модели было не дано. В результате радикализации внутренних процессов в 1991 г. Советский Союз перестал существовать. Ялтинско-Потсдамский порядок распался, а международная система стала сползать к дерегулированию.

Мировой порядок в XXI веке

К середине первого десятилетия XXI в. международная система приобрела новые черты. Во-первых, при направляющей роли США «явочным порядком» была осуществлена реорганизация глобальных структур мироуправления таким образом, что наряду с универсальным по охвату и официальным по статусу механизмом ООН вырос полузакрытый (по избранности допущенных в него членов) и неформальный (по типу принятия решений) — в лице «Группы семи» и сотрудничающего с ней блока НАТО. По ряду показателей воздействия на мировую политику неформальный механизм стал вровень с ООН. В 2002 г. в ряды «семерки» влилась Россия. «Группа семи» сделалась «восьмеркой», но ее роль в международных отношениях коренных изменений не претерпела.

Работа системы международного регулирования осложняется положением внутри ООН. Затянувшееся обсуждение вопроса о ее реформировании не дает позитивных результатов. Оно привело лишь к тому, что разговоры об устаревании ООН стали рефреном речей и текстов на ооновские темы. Острие критики направлено против Совета безопа сности, внутри которого сохраняется преимущественный статус пяти постоянных членов (США, России, Китая, Франции и Великобритании), обладающих привилегией вето в отношении рассматриваемых решений. Предложения о реформе концентрируются вокруг увеличения числа постоянных членов (за счет одной или нескольких крупных держав, например Индии, Германии, Бразилии, Японии) и «размягчения» консенсусной формулы принятия решений таким образом, чтобы некоторые решения СБ принимались простым большинством без учета согласия или несогласия всех постоянных членов.

Во-вторых, по истечении переходного периода, длившегося около двух-трех лет после распада СССР, в мире утвердился новый международный порядок. Мир приобрел вид структуры, полюсом которой являлась «Группа восьми», внутри которой США играли довольно авторитарную роль. Вашингтон де-факто признает наличие тенденции к децентрализации в рядах партнеров и подчеркнуто стремится не допустить «фронды». Американская дипломатия рассчитывает не только закрепить за собой рычаги лидерского управления миром, но и обеспечить согласие на это со стороны самих управляемых. Не позволяя усомниться в воле следовать собственному видению перспектив международного развития, Соединенные Штаты при необходимости перешагивают через «комплексы величия», стараются методами посула и экономического стимулирования добиться принятия их позиции теми странами, отношениями с которыми Вашингтон считает нужным дорожить. Действуя в таком векторе, США прилагают усилия для удержания Западной Европы, Японии, России и даже КНР в режиме конструктивного диалога. В русле этой тенденции стоит понимать спокойствие, с которым Вашингтон согласился на трансформацию «семерки» в «восьмерку» за счет включения в нее России и стал в принципе поддерживать идею возможного присоединения в перспективе к «Группе восьми» Китая. А впоследствии выступил инициатором учреждения нового, более широкого клуба ведущих держав — «Группы двадцати».

В-третьих, новый международный порядок характеризуется сменой базовой со времен Вестфальского мира идеи межгосударственных отношений.

Это важно -------------------------------------------------------

Вместо принципа /asser-/a/>e(« разрешительности», «невмешательства»), согласно которому каждое государство свободно в проведении внутренней политики до тех пор, пока это не начинает угрожать безопасности других государств, с конца 1990-х годов начал утверждаться принцип «избирательной легитимности», в соответствии с которым государства

НАТО стали присваивать себе право определять параметры законности или незаконности того или иного правительства в зависимости от соответствия или несоответствия его политики интересам и представлениям государств—членов альянса.

Жертвой реализации новой концепции стала Югославия во время конфликта в Косово в 1999 г.

В-четвертых, стала происходить «обратная идеологизация» международных отношений, которая выразилась в ужесточении либеральноморалистской догматики, абсолютизации опыта западной демократии и связанных с ней хозяйственной и социально-политической систем. Над «реал-политическими» сдвигами в международных отношениях стала возвышаться гипотеза о том, что главное содержание современной эпохи определяется переходом большинства стран мира на путь созидания гражданского общества на базе либерально-демократического синтеза.

Между тем разрушение тоталитарных обществ в большинстве случаев дало не прирост демократических мотиваций, а обнажение традиционных, архаичных и антицивилизованных структур в поведении и мышлении людей, государств и народов. Примером тому в 1990-х годах было поведение многих стран Балканского полуострова и некоторых стран СНГ. Тенденция к распаду «классических» тоталитаризмов сработала на увеличение архаико-традиционалистского потенциала. Этому способствовал и всплеск исламизированного радикализма в форме террористических действий в начале 2000-х годов.

Сложилась иерархия, руководящим звеном которой де-факто стали Соединенные Штаты. Де-юре их главенствование не признается одними (КНР) и оспаривается другими (Россия) важнейшими игроками международной политики. Особенность современной иерархии состоит в том, что США в ней занимают лидерское положение, оставаясь окруженными союзниками в лице государств НАТО и Японии. Партнерские отношения с США стремится развивать и Россия.

Российская Федерация после тяжелого периода неудач 1990-х годов с огромным трудом сумела в начале XXI в. через сближение с Западом снова приобщиться к группе наиболее влиятельных стран. Она выступает в роли партнера США избирательно. По ряду вопросов — поддерживает Вашингтон, а по некоторым другим (интервенция НАТО 1999 г. в Косово, война 2003 г. в Ираке, военная операция в Ливии, ситуация в Сирии, решение иранского вопроса и т.д.) — без колебаний дистанцируется от него, всякий раз следя за тем, чтобы раз витие российско-американских отношений оставалось в рамках партнерского вектора.

Китай оказывает на мировой порядок влияние благодаря наличию у него растущего экономического потенциала, статусу мошной военной державы регионального уровня, а также колоссальному ресурсу народонаселения, способного в перспективе обеспечить Китаю решающее воздействие на глобальные демографо-миграционные процессы и — в меньшей степени — международную торговлю. Спектр политического сотрудничества КНР с «Группой восьми» ограничен. В рамках устоявшегося порядка Китай, по сути дела, исполняет роль «играющей по правилам», конструктивной, умеренной оппозиции, к которой он старается привлечь Российскую Федерацию, убедив ее выйти за рамки ориентации на опережающее развитие сотрудничества с Западом. Пекин избегает конфронтации с США, расширяя китайско-американские торгово-хозяйственные связи, а также экономическое сотрудничество с Японией и странами Евросоюза.

Занимая в международно-политической иерархии довольно условное место, Европейский союз играет в международных отношениях упорядочивающую роль с точки зрения выработки ценностных принципов и правил поведения государств, а также внедрения этих правил в практику межгосударственного общения. Политико-культурная и нормоформирующая роль Евросоюза в целом и каждой из входящих в него стран в отдельности сопоставима с международно-политической ролью США, а в отдельных случаях она даже оказывается более значимой.

Дело не в том, что из недр европейской культуры выросли ценности либеральной демократии, на базе которых развивается политическая практика большинства западных стран. Важно, что благодаря пяти десятилетиям интеграционного сближения пространство Евросоюза превратилось в главный полигон испытаний жизненности новых политико-правовых установлений, которые вырабатываются применительно к ежедневно возникающим реалиям, проблемам и ситуациям. Интеграционная практика Европы производит материал, на базе которого разрабатываются теории, касающиеся таких вопросов, как современная роль государства и государственного суверенитета, приоритетность индивидуальных прав человека в сопоставлении с правами группы и прав человека вообще — с национальными интересами отдельных стран и т.д.

Интеграционные тенденции создали в Европе запрос на теоретическое обоснование неизбежности «перешагивания» через «комплекс го сударственного суверенитета» в интересах выработки общей субъектности Евросоюза.

В европейской культурной среде были сформулированы и стали усваиваться конфликтные постулаты о «праве гуманитарной интервенции» и «нелегитимности авторитарных режимов». Политически инициатором легализации подобных доктрин выступали Соединенные Штаты, но сама легализация была невозможна без поддержки западноевропейских стран, а последние принимали решения о целесообразности или нецелесообразности соглашаться с Вашингтоном с учетом интеграционного опыта.

* * *

Многим конкретным интересам Российской Федерации международный порядок в его нынешнем виде соответствует мало или недостаточно. Россию не устраивает гипертрофированная роль США в процессах принятия ключевых международных решений, из-за которой девальвируются мнения других государств, недоучитываются их потребности. Вот почему круг задач российской дипломатии связан с поиском путей и ресурсов, в том числе за счет кооперации с другими странами, для демократизации международного порядка и повышения роли России в его формировании и регулировании.

Ключевые слова

Системный подход, международные отношения, мировая система, мировой порядок, полярность и баланс в международных отношениях, избирательная легитимность.

Контрольные вопросы

  • 1. Что такое системный подход?
  • 2. Что понимается под мировым порядком?
  • 3. Как соотносятся категории «система» и «порядок»?
  • 4. Каковы характеристики биполярного периода в развитии международных отношений?
  • 5. Как характеризует А. Д. Богатуров мировой порядок 2000-х годов?

2 РЕТРОСПЕКТИВА МЕЖДУНАРОДНОПОЛИТИЧЕСКОГО УСТРОЙСТВА И ЕГО ТРАНСФОРМАЦИЙ

Понятие «система», за исключением случаев его так называемой перекодировки, как правило, применяется в терминологическом контексте общей теории систем (ОТС) — общенаучной дисциплины, сформировавшейся на базе организационной парадигмы1.

Это важно -------------------------------------------------------

Возникший же на его основе методологический подход получил наименование системного. В отличие от своих предшественников (в частности, структурно-функционального подхода) он провозглашает невозможность редукции свойств системы к механической сумме атрибутов слагающих ее компонентов, подчеркивая, что результирующей их взаимодействия становится некое новое качество, обладающее своей логикой функционирования2. Отсюда особое внимание к системным (способствующим стабильности системы) и антисистемным (способствующим ее размыванию) факторам.

Анализируя объект с позиции системности, необходимо отслеживать изменения в двух аспектах: состав (из каких элементов он состоит и какой из них является системообразующим) и структура (характер структурообразующих взаимосвязей).

В этом смысле отраженные в литературе системные интерпретации современной мировой политики условно распадаются на два блока.

Одна группа исследователей (обозначим их условно как «государст-воцентристов») считает государство актором-инвариантом, т.е. на всех этапах эволюции сохраняющим тождественность себе, а мировую политику, т.е. пространство реализации общественных отношений, направленных на приобретение, удержание и распределение властных полномочий и ресурсов, — преобладающей сферой взаимодействия. Иными словами, и с точки зрения состава, и с точки зрения структуры система остается качественно определенной. Приведенные взгляды исповедуются в первую очередь реалистами и неореалистами.

Другая группа ученых («холисты») фиксирует изменения по обоим параметрам: с одной стороны, множественность и разнообразие акторов на 38

мировой сцене, подрывающих первенство государств и их монополию на мирополитические установления, а с другой — смена акцентов в интернациональном общении с мировой политики, т.е. по преимуществу властных отношений, в пользу экономического и даже социально-гуманитарного регулирования.

Можно указать конкретные хронологические рубежи нарастания этих изменений. Так, если до 1970-х годов в мире доминантой было политическое регулирование процессов, то с середины 1970-х решающим стало экономическое, а с конца 1980-х — гуманитарное измерение3. Отталкиваясь от этих выводов, исследователи, работающие в рамках неомарксистской и неолиберальной традиции, сформулировали свои модели мировой политики: мир-система И. Валлерстайна, концепции «двух параллельных миров» Дж. Розенау4 и «глобальной полиархии» С. Брауна5.

Возобладали две трактовки эволюции нынешней мирополитической системы. Первая помещает ее на стадию плато (зрелости), а вторая — на стадию упадка и трансформации в новое состояние. Немаловажно отметить, что данные подходы непримиримы по двум взаимообусловленным причинам — аберрация близости (преувеличение значения событий недавнего прошлого) и аберрация дальности (преуменьшение значения событий, существенно удаленных от нас во времени). Представляется, что решение лежит в исторической плоскости, в необходимости посмотреть на то, что предшествовало современному состоянию дел, и путем сопоставления выявить качественные различия подходов.

Исторические траектории эволюции

мирового порядка

Общим местом при описании современной системы международных отношений стала констатация следующих ее принципиальных характеристик: «эрозия Вестфальского суверенитета»; транспарентность, проницаемость границ (и связанное с этим размывание «мембраны», разделяющей внешнюю и внутреннюю политику); и кратно возросшая активность транснациональных акторов (ТНА), причем всем этим трем явлениям приписывают материальную по своей природе детерминацию: очередной виток научно-технической революции и связанное с ним внедрение информационных и коммуникационных технологий (ИКТ) и новых средств транспорта и связи.

Между тем компаративный анализ ранее существовавших форм организации мирового политического пространства убеждает в другом. Если мы в XXI в. все еще говорим о «закате Вестфалии» (или ее

«живучести»), то допускаем, что содержание категории (и понятия) суверенитета не претерпело почти за 370 лет никаких изменений. Если мы говорим о прозрачных границах, следовательно, утверждаем, что в прошлом между государствами возводились непреодолимые преграды, мешающие международному общению и не допускающие проекции внутренних характеристик государств на их внешнеполитическое поведение. Наконец, если мы говорим об активизации ТНА, то презюмируем, что раньше международная система была структурно гомогенна и характеризовалась по существу исключительно межгосударственным взаимодействием. Иногда в качестве аргумента исследователи ссылаются на то обстоятельство, что критически значимой особенностью современного развития оказывается иной — более значительный — размах деятельности разного рода транснациональных и дисперсных (лишенных географической локализации) субъектов. Представляется важным сделать в этой связи ряд замечаний.

Остановимся на тезисе относительно резкого нарастания масштабов активности ТНА, ставящих под угрозу статус государства как системообразующего элемента СМО. Очевидно, что данный тренд вытекает из общей интенсификации процессов, связанных с глобализацией, повлиявшей в том числе и на нарастание масштабов взаимодействия государств как на общемировом (интернационализация мирового хозяйства), так и на локально-региональном уровне (интеграция и регионализм).

Другой тезис, требующий еще более веского подтверждения, состоит в том, что, поскольку число негосударственных акторов в разы перекрывает количество государств, можно утверждать, что скоро (а по некоторым оценкам, уже сейчас) их значимость в мировой политике сравняется (или может быть сравнима) с той ролью, которую играли государства в эпоху Вестфальского порядка. В действительности следует говорить о другом — о природе государства как такового. Последнее представляет собой универсальный полифункциональный институт, регулирующий весь спектр общественных отношений, в то время как транснациональные акторы занимаются в основном конкретными видами деятельности (экономическими, гуманитарными, вопросами безопасности). По мере усложнения общественных потребностей, умножения числа их конкретных видов растет число ТНА, выступающих агентами удовлетворения потребности в интересах тех или иных групп. Кроме того, хотя количество государств объективно лимитировано национально-этническим делением, принимая во внимание тот факт, что в мире проживает порядка пяти тысяч этносов, у государств есть потен циал для их дальнейшего количественного роста. XXI в. уже наглядно демонстрирует развитие тенденции к дроблению (дезинтеграции) государств с помощью и без помощи внешних акторов, в результате чего появились новые государства и существует вероятность появления новых субъектов международных отношений.

Каковы же те константы, которые были присущи миру Вестфальскому и отсутствуют в мире современном? Поставленный в такой формулировке проблемный вопрос предопределяет необходимость подойти к рассмотрению современной мирополитической организации с иным исследовательским и интерпретативным инструментарием. Предлагается использовать для анализа системы мировой политики следующую матрицу.

Типологическое ядро каждого этапа эволюции мирополитической системы составляет синергетическое (взаимно усиливающее) сочетание двух компонентов — характера суверенитета (иначе — кто носитель верховной власти) и принципа организации участников. При этом каждый из этих двух компонентов не возникает стихийно, как бы вследствие естественного процесса «притирки» акторов, а является институциональным воплощением в политической практике определенных концептуальных схем, или теорий, проистекающих в свою очередь из господствующего в данную эпоху мировоззрения. Рассмотрим в этом ключе особенности довестфальского, собственно Вестфальского порядка и мирового порядка XX и XXI вв., а затем путем наложения их на идентичную матрицу проследим ведущие тренды изменений.

Довестфалъский период развития мировой политики характеризовался предельной сакрализацией сознания и всех сторон жизни общества, доходившей порой до религиозного фанатизма, и именно этот фактор в решающей степени предопределил специфику тогдашних международных отношений. В русле универсалистских представлений, позволивших преодолеть этнические различия и взглянуть на мир как на целостность, объединяющую членов одной конфессиональной общины, католические правоведы разработали формулу «Республики христианских народов» (или «Республики под Богом»), соответственно Res Publica gentium christianorum (Res Publica sub Deo), на базе которой строилось общение между акторами и в свете которой трактовалось понятие «суверенитет». Единственным носителем суверенитета был папа, воплощавший регулирующее начало международных процессов. Европа того времени являла собой пеструю мозаику самых различных политических образований: графств, герцогств, королевств, нарождающихся средневековых городов, находившихся на разных ступенях лестницы вассалитета, во главе с императором Священной Римской империи германской нации. Интересы участников обусловливались сложным комплексом феодальных отношений. Венчал эту сложную конструкцию понтифик, концентрировавший светские и духовные полномочия6. Отличительными особенностями той системы, таким образом, были:

  • ? множественность и гетерогенность акторов с многократно пересекающимися интересами;
  • ? наличие монопольного полюса власти;
  • ? отсутствие межгосударственных границ и грани между внешней и внутренней политикой. Не случайно современную мировую политику часто уподобляют средневековой.

В ренессансном миропонимании возобладали светские принципы, которые подорвали авторитет Римско-католической церкви и ее претензии на суверенитет. Импульсом к этому стал начавшийся в XI в. процесс разграничения светской и церковной компетенций, которые в нерасчлененном виде выражались в институте инвеституры. Светские феодалы, располагавшие возросшим к тому времени потенциалом материальных ресурсов и осознавшие свое реальное могущество, начали тяготиться довлеющим влиянием папы. Дело в том, что папа, в рамках Республики христианских народов, активно сопротивлялся оформлению наследственных династий. Каждый новый правитель должен был пройти процедуру легитимации своей власти папой.

В условиях укоренявшегося секуляризма, свидетельством которого стало ширившееся движение Реформации, помазание на царство утрачивало свою кратологическую функцию и не отвечало интересам правителей. В результате сформировалась концепция светского суверенитета правителя, предусматривавшая верховенство правителя в пределах своей территории. Однако трансформация понятия суверенитета не внесла элемента стабильности в мирополитическую систему. Новый порядок выковывался при сохранении старых институциональных форм (существовала феодальная иерархия и скреплявшая ее Священная Римская империя — аморфный конгломерат фактически суверенных образований). Отношения в Европе стали все отчетливее напоминать анархию, ознаменовавшуюся затяжным периодом династических и конфессиональных войн. Невольно напрашивается вывод о том, что одно лишь становление светского суверенитета правителя было недостаточным для упорядочения политики. В переходной системе отсутствовал второй обязательный компонент — принцип организации политических связей. Старая доктрина «Республики под Богом» была отвергнута, а новая не появилась.

Таким новым регулятором стала идея баланса сил, впервые выдвинутая Фукидидом в V в. до н.э. и дошедшая до европейских мыслителей в переводе Лоренцо Вала и Гоббса. Вначале идея баланса сил, или равновесия, обросла многочисленными теоретическими работами и была успешно апробирована на Апеннинском полуострове и лишь затем распространилась на весь Европейский континент.

Идея равновесия и концепция светского суверенитета правителя ста-ли теми двумя константами, которые обеспечили стабильное функционирование новой мирополитической системы. Вестфальский мир лишь зафиксировал новые принципы.

Он упразднил формально сохранявшиеся до этого иерархии — феодальную и духовную, подтвердил права княжеств в составе Священной Римской империи и, самое главное, наметил контуры новой конфигурации сил в Европе — справедливого баланса сил (justum potentia equilibrium — формула, выработанная на Утрехтском конгрессе 1714 г. и ставшая центральной в общественно-политическом дискурсе международных договоров вплоть до конца XIX в.).

С тех пор идея равновесия окончательно восторжествовала в Европе. Именно она, а не идея государственного суверенитета выступила качественной характеристикой Вестфальской модели мира. Таким образом, до тех пор, пока принцип баланса лежал в основании мирополитической архитектуры, можно было говорить об устойчивости Вестфалии. Подобная ситуация длилась без малого два столетия.

В XIX в. в международной политике проявились новые черты, затронувшие как трактовку суверенитета, так и незыблемость принципа баланса. Во-первых, Война за независимость в США (1775-1783) и Великая французская революция стали провозвестниками принципа национального (или народного) суверенитета, согласно которому носителем верховной власти является народ, а не правитель. Во-вторых, наполеоновские войны подвергли сложившийся баланс серьезной проверке. Тем не менее старый порядок был в основном сохранен. Пентархия (пять великих европейских держав) сконструировала новый баланс, институциональным выражением которого стал «европейский концерт».

Великие державы сознавали, какую угрозу несет в себе «национальный суверенитет», ослаблявший прочность баланса, а ведь именно он представлялся оптимальной организацией мировой политики. Для профилактики «заразы» был учрежден Священный союз, систематиче ски практиковавший ограничения суверенитета других держав и диктовавший им свою волю. У него для этого имелись юридические основания. Венский регламент подразделил все страны на перворазрядные (с обширной зоной интересов) и второразрядные (с ограниченной зоной интересов)7. Указанные факты обосновывают тезис о вторичности понятия суверенитета для Вестфальской модели и опровергают тезис о формальном равенстве государств исходя из обладания ими суверенитетом. Суверенитет перестали толковать однозначно. Суверенитет правителя органически дополнял баланс сил, а национальный — напротив, препятствовал его достижению и поддержанию.

Несмотря на усилия государств по нейтрализации новых идеологических угроз, баланс сил перестал восприниматься как единственно возможный порядок. Вестфальская модель затрещала по швам. Применительно к тому периоду можно аргументированно вести речь о подлинном закате Вестфалии.

Очередным ударом по ее устойчивости стали три концепции, по своей направленности альтернативные идее баланса: либерализм, прокламировавший приоритет торгово-экономических связей; социализм, видевший в классах, а не в государствах структурную единицу мира; и национализм. Функциональной проекцией последнего стал принцип национальностей, или этнического суверенитета, активно эксплуатировавшийся политиками. Его популярность была вызвана призывами к пересмотру границ в Европе на основе ареала расселения этносов. Эта идея сделала возможным консолидацию Германии и Италии, что привело к очередному обрушению баланса сил. Возвысившись, Германия не только объективно превратилась в европейского гиганта, но и сама, действуя из субъективных мотивов, не желала содействовать повторному достижению баланса. Следствием ее политики по сознательному срыву попыток обозначить новые контуры равновесия стала Первая мировая война.

Неустойчивость созданной в начале XX в. Версальско-Вашингтонской системы была прогнозируема изначально. Новый баланс, к которому так страстно стремились европейские державы, не мог быть равновесным, поскольку отсекал США и Россию. Не способствовала этому и вторая константа Вестфальской формулы — суверенитет, в понимании которого причудливо комбинировались элементы государственного, национального, этнического и экономического суверенитета, а баланс сил возможен лишь при доминировании первого.

Последним воплощением идеи «баланса сил» стал созданный после Второй мировой войны Ялтинско-Потсдамский порядок. В рам ках этой системы был воссоздан глобальный баланс сил, или, как его иногда описывают, негативный баланс, а также баланс устрашения. Полноценным суверенитетом в тех условиях пользовались только две супердержавы, причем, будучи идеологическим по основаниям, он распространялся на всех их союзников. На алтарь поддержания глобального равновесия были положены многочисленные жертвы. Во имя этой цели сверхдержавы не гнушались ограничением и нарушением суверенитета аффилированных стран. О равенстве государств в той системе координат вообще говорить не приходится.

Конечно, можно возразить: послевоенное мироустройство предполагалось основать на идее сотрудничества держав-победительниц и поддержании их согласия в интересах такого сотрудничества. Не случайно ведущая роль механизма выработки этого согласия отводилась Организации Объединенных Наций, Устав которой был подписан 26 июня 1945 г. и в октябре того же года вступил в силу. Он провозгласил целями ООН не только поддержание международного мира, но и содействие реализации прав стран и народов на самоопределение и свободное развитие, поощрение равноправного экономического и культурного сотрудничества, воспитание уважения к правам человека и основным свободам личности. ООН в самом деле, правда, в основном формально-декларативно, была предначертана роль всемирного центра координации усилий в интересах исключения из международных отношений войн и конфликтов путем гармонизации отношений между государствами.

Однако ООН столкнулась с невозможностью обеспечить совместимость интересов своих ведущих членов — СССР и США — из-за остроты возникавших между ними противоречий. Вот почему на деле главной функцией ООН, с которой она успешно справилась в рамках Ялтинско-Потсдамского порядка, было не совершенствование международной действительности и содействие распространению морали и справедливости, а предупреждение вооруженного столкновения между СССР и США, устойчивость отношений между которыми была главным условием международного мира на протяжении второй половины XX в.

Ялтинско-Потсдамский порядок обладал и рядом особенностей. Во-первых, он не имел договорно-правовой базы, сравнимой по прочности и степени разработанности с той, что была сформирована после Первой мировой войны и получила название Версальско-Вашингтонской системы. Это ставило Ялтинско-Потсдамский порядок, точнее, его действенность, в зависимость от способности заинтересованных сторон обеспечить фактическое исполнение этих договоренностей не правовыми, а политическими методами и средствами экономического и военно-политического давления. Вот почему элемент регулирования международных отношений при помощи угрозы силой или путем ее применения был в послевоенные десятилетия контрастнее выражен и имел большее практическое значение, чем то было характерно, скажем, для 1920-х годов с типичными для них акцентом на дипломатических согласованиях и апелляцией к правовым нормам. Несмотря на юридическую хрупкость, Ялтинско-Потсдамский порядок просуществовал, в отличие от Версальско-Вашингтонского, более полувека и разрушился лишь с распадом СССР.

Во-вторых, Ялтинско-Потсдамский порядок был биполярным. После Второй мировой войны возник резкий отрыв СССР и США от всех остальных государств по совокупности своих военно-силовых, политических и экономических возможностей, а также потенциалу культурно-идеологического влияния. Если для многополярной структуры международных отношений была типична примерная сопоставимость совокупных потенциалов нескольких главных субъектов международных отношений, то после Второй мировой войны сопоставимыми можно было считать лишь потенциалы Советского Союза и Соединенных Штатов.

В-третьих, послевоенный порядок был конфронтационным. Под конфронтацией понимается тип отношений между странами, при котором действия одной стороны систематически противопоставляются действиям другой. Теоретически биполярная структура мира могла быть как конфронтационной, так и кооперационной — основанной не на противостоянии, а на сотрудничестве сверхдержав. Но фактически с середины 1940-х годов до середины 1980-х Ялтинско-Потсдамский порядок был конфронтационным. Только в 1985-1991 гг., в годы «нового политического мышления» М. С. Горбачева, он стал трансформироваться в кооперационную биполярность, которой не было суждено стать устойчивой в силу кратковременности ее существования.

В условиях конфронтации международные отношения приобрели характер напряженного, временами остроконфликтного взаимодействия, пронизанного подготовкой главных мировых соперников — Советского Союза и США — к отражению гипотетического взаимного нападения и обеспечению своей выживаемости в ожидаемом ядерном конфликте. Это породило во второй половине XX в. гонку вооружений невиданных масштабов и интенсивности.

В-четвертых, Ялтинско-Потсдамский порядок складывался в эпоху ядерного оружия, которое, внося дополнительную конфликтность в мировые процессы, одновременно способствовало появлению во второй половине 1960-х годов особого механизма предупреждения мировой ядерной войны — модели «конфронтационной стабильности». Ее негласные правила, сложившиеся между 1962 и 1991 гг., оказывали сдерживающее влияние на международную конфликтность глобального уровня. СССР и США стали избегать ситуаций, способных спровоцировать вооруженный конфликт между ними. В эти годы сложилась новая и по-своему оригинальная концепция взаимного ядерно-силового сдерживания и основанные на ней доктрины глобальной стратегической стабильности на базе «равновесия страха». Ядерная война стала рассматриваться лишь как самое крайнее средство решения международных споров.

В-пятых, послевоенная биполярность приобрела форму политикоидеологического противостояния между «свободным миром» во главе с США (политическим Западом) и «социалистическим лагерем», руководимым Советским Союзом (политическим Востоком). Хотя в основе международных противоречий чаще всего лежали геополитические устремления, внешне советско-американское соперничество выглядело как противостояние политических и этических идеалов, социальных и моральных ценностей. Идеалов равенства и уравнительной справедливости — в «мире социализма» и идеалов свободы, конкурентности и демократии — в «свободном мире». Острая идеологическая полемика привносила в международные отношения дополнительную непримиримость в спорах.

Она вела к взаимной демонизации образов соперников — советская пропаганда приписывала Соединенным Штатам замыслы по части уничтожения СССР точно так же, как американская убеждала западную общественность в намерении Москвы распространить коммунизм на весь мир, разрушив США как основу безопасности «свободного мира». Наиболее сильно идеологизация сказывалась в международных отношениях в 1940—1950 гг.

Постепенно идеология и политическая практика сверхдержав стали расходиться таким образом, что на уровне официальных установок глобальные цели соперников по-прежнему интерпретировались как непримиримые, а на уровне дипломатического диалога стороны научились вести переговоры, пользуясь неидеологическими понятиями и оперируя геополитическими аргументами. До середины 1980-х годов идеологическая поляризация оставалась важной чертой международного порядка.

В-шестых, Ялтинско-Потсдамский порядок отличался высокой степенью управляемости международных процессов. Как порядок биполярный, он строился на согласовании мнений всего двух держав, что упрощало переговоры. США и СССР действовали не только в качестве отдельных государств, но и в роли групповых лидеров — НАТО и Организации Варшавского договора. Блоковая дисциплина позволяла Советскому Союзу и Соединенным Штатам гарантировать исполнение «своей» части принимаемых обязательств государствами соответствующего блока, что повышало действенность решений, принимаемых в ходе американо-советских согласований.

Перечисленные характеристики Ялтинско-Потсдамского порядка обусловили высокую конкурентность международных отношений, которые развивались в его рамках. Благодаря взаимному идеологическому отчуждению эта по-своему естественная конкуренция между двумя сильнейшими странами носила характер нарочитой враждебности. С апреля 1947 г. в американском политическом лексиконе с подачи видного американского предпринимателя и политика Бернарда Баруха появилось выражение «холодная война», вскоре ставшее популярным благодаря многочисленным статьям полюбившего его американского публициста Уолтера Липпмана.

Это важно -------------------------------------------------------

В структурно-системном смысле окончание Второй мировой войны ознаменовало важный рубеж развития международной системы в ее движении от множественности главных игроков международной политики («европейский концерт») к уменьшению их числа и ужесточению иерархии — т.е. отношений соподчиненности — между ними. Многополярная система, основы которой были заложены во времена Вестфальского урегулирования (1648), с окончанием Второй мировой войны преобразовалась по ее итогам в биполярную систему, в которой доминировали США и СССР.

Ключевые характеристики современных международных отношений: опыт системной концептуализации

Как описывать эту новую организацию международных отношений с точки зрения полярности? Без выяснения различий между много-, би- и однополярностью корректно ответить на этот вопрос нельзя.

Под многополярной структурой международных отношений понимается организация мира, для которой характерно наличие нескольких (четырех или более) наиболее влиятельных государств, сопоста вимых между собой по совокупному потенциалу своего комплексного (экономического, политического, военно-силового и культурно-идеологического) влияния на международные отношения.

Соответственно, для биполярной структуры типичен отрыв всего двух членов международного сообщества (в послевоенные годы — Советского Союза и США) от остальных стран мира по этому совокупному показателю для каждой из держав.

Если налицо отрыв не двух, а всего одной державы мира по потенциалу своего комплексного влияния на мировые дела, т.е. влияние любых других стран несопоставимо меньше влияния единственного лидера, то такую международную структуру можно считать однополярной8.

Современная мировая система не стала однополярным «американским миром» — Pax Americana. Соединенные Штаты практически с начала 1990-х годов реализовали стратегию глобального лидерства, которая не привела к достижению поставленной цели, хотя США не отказались от нее. На политику Вашингтона влияют другие важные субъекты международной политики, прежде всего великие державы XXI в., Америке приходится действовать в сложной и плотной международной среде. Можно говорить о серьезных ограничителях американского доминирования со стороны как традиционных (государственных) субъектов мировой политики, так и новых игроков. Позиции политологов по этому вопросу разнятся9.

Современной международной системе присущ плюрализм — ключевые международные решения вырабатываются в ней не только Соединенными Штатами. К процессу их формирования — как в рамках ООН, так и вне их — имеет доступ относительно широкий круг государств. Уместно предполагать углубление тенденций к наращиванию потенциала других мировых центров — Китая, Индии, России, объединенной Европы, если последней суждено когда-либо стать по-настоящему политически единым целым, Турцией, Бразилией и др. В этом случае возможно углубление тренда к закреплению полицентричного мирового порядка. В этом смысле следует понимать официальные высказывания руководящих деятелей Российской Федерации о движении современного мира в направлении к подлинной многополярности, в которой не будет места гегемонии какой-либо одной державы.

Важно и другое. Если эволюция международных отношений после 1945 г. происходила в рамках оформленного в правовом отношении Ялтинско-Потсдамского международного порядка (1945—1991), то порядок, складывавшийся по завершении холодной войны, не имеет общепризнанного названия10. Его параметры не согласовывались ни на какой международной конференции. Новый порядок начал формироваться при высокой активности США и стран Запада. Главнейшими из их действий, приведших к введению в международную практику отдельных прецедентных норм, стали следующие: решение американского руководства начать широкомасштабную политику по распространению демократии в мире (в том числе с помощью так называемой гуманитарной интервенции с применением военной силы); расширение Североатлантического альянса на восток за счет включения в него новых членов; принятие в 1999 г. новой стратегической концепции НАТО, предусматривавшей расширение зоны ответственности блока за пределы Северной Атлантики; и, наконец, доктрина Буша, содержавшая положения о войне с международным терроризмом и о политике смены режимов. В результате в 2000-х и 2010-х годах США и некоторые союзные им страны активно использовали силу для утверждения элементов выгодного им международного порядка: на территории бывшей Югославии — в 1996 и 1999 гг., в Афганистане — в 2001—2002 гг., в Ираке — в 1991, 1998 и 2003 гг., в ряде арабских стран — в 2011-2013 гг.

Несмотря на присущие мировым процессам противоречия, совре-ч • J менный международный порядок начал складываться как порядок глобальной общности, порядок на базе глобализации, в буквальном смысле глобальный порядок. Он сохраняет элементы Ялтинско-Потсдамского порядка (ООН, НАТО, ОБСЕ), в нем действуют новые структуры («двадцатка», ВТО, БРИКС), есть тренд к формированию новых структур.

Характеризуя его, следует остановиться на проблеме трансформации суверенитета. После окончания периода Ялтинско-Потсдамского порядка обнажились кардинальные сдвиги. Главный вектор изменения касался нового наполнения понятия суверенитета. От Средневековья до современности оно неумолимо сужалось: «неделимый суверенитет папы» — «территориальный суверенитет правителя» — «национальный суверенитет» — «этнический суверенитет». На волне процессов парламентаризации и демократизации суверенитет стал признаваться за отдельным индивидом. Именно его интересы, права и свободы приобрели приоритетное значение в дискурсах о современном мире, а дело их защиты стало все чаще выдвигаться на передний план мирополитических программ. Но, абстрагируясь от риторики и деклараций, нельзя не замечать, что личная инициатива индивида, сопровождаемая достижениями НТП, объективно обрела невиданные возможности для реализации. Именно под этим углом следует рассматривать резкую количественную и качественную активизацию ТНА частного характера.

В этом контексте принципиально новыми признаками современной системы мира стали:

  • ? отсутствие баланса сил и невозможность его воссоздания;
  • ? суверенизация личности и закономерное повышение ее роли в мировых делах;
  • ? резкий рост ТНА, инициируемых личностью и гражданским обществом.

В современной системе в силу ряда причин сохраняются элементы нестабильности:

  • ? отсутствие теоретической идеи, исполняющей роль регулятора мировой политики (типа Республики христианских народов или баланса сил);
  • ? параллельное существование старых и новых институтов, усиливающее ощущение анархии и неупорядоченности мировой политики (подобно Священной Римской империи во времена Вестфальской модели);
  • ? переплетение различных трактовок суверенитета без их четкой иерархизации.

Раскрытие темы будет, впрочем, неполным, если мы ограничимся исключительно глобальным уровнем взаимодействия и коснемся лишь общих закономерностей развития. Действительно, диверсификация участников мировой политики, их количественный и качественный рост — один из «заглавных» мегатрендов глобального политического развития. Вместе с тем необходимо иметь в виду, что речь идет не более чем о вычленении некоей тенденции, масштабной, долгосрочной закономерности, не носящей, впрочем, по-настоящему универсального, справедливого для всех подсистем характера.

Обзор регионального разворота мировой политики показывает, что такие ее принципиальные свойства, как глобализация и сопровождающая ее проницаемость границ, множественность и активизация транснациональных акторов, стирание различий между внешним и внутренним измерением политики, изменение категории национального суверенитета, присущи в первую очередь наиболее передовым постиндустриальным странам (ОЭСР). Но они также присущи странам, не входящим в отмеченную категорию, которые целенаправленно встраиваются в глобализационные потоки через внедрение западной модернизационной матрицы, причем не только в том, что касается перехода на рыночные методы хозяйствования (философия «фритредерства», Вашингтонский консенсус), но и в плане сознательной ориентации на западного толка либеральную модель общественного устройства и политического управления (НИС, азиатские «драконы» первой волны). Хотя этот процесс не всегда протекает бесконфликтно, необратимость этого пути, по крайней мере в кратко- и среднесрочной перспективе, не вызывает сомнений.

Было бы наивно полагать, будто между включенностью в глобализацию, особенно экономическую, и укоренением взращенных на Западе общественно-политических образцов не существует прямой корреляции. Об этом свидетельствуют, в частности, следующие обстоятельства. Во-первых, подключение стран не-Запада к глобальному пространству происходит на началах, далеких от паритетности. По существу, им навязываются под прикрытием разного рода режимов и форм регулирования уже согласованные правила поведения, в выработке которых незападные государства не участвовали.

Во-вторых, такие проявления современного мира, как ограничение категории национального суверенитета (а также диверсификация его ипостаси), опять-таки осуществляются путем проецирования де-факто сложившегося превосходства более развитых контрагентов. В такой ситуации у этих стран предельно сужается диапазон альтернатив политическому курсу. В целях поддержания достигнутой динамики экономического роста и во избежание маргинализации они вынуждены «открывать» свои внутриполитические системы, приобщаться к иным цивилизационным ценностям. Между тем на Западе эти процессы развертывались органично, симметрично, под влиянием естественно сложившихся социокультурных, исторических и прочих предпосылок. Отсюда — тенденция к добровольному ограничению суверенитета, да и то не во всех странах. Надо помнить, что концепция «эрозии суверенитета» была смоделирована на материале европейских стран. При этом, например, США продолжают функционировать в режиме так называемого гиперсуверенитета.

* * *

Мировой порядок все более приобретает черты полицентрич-ности с тенденцией к выделению отдельных крупных акторов, способных закрепить новый центр глобального регулирования (коллективный), в котором будут участвовать державы Запада и Востока. Одновременно не уходит из поля зрения тренд к достижению более сильных регулирующих позиций со стороны США и их трансатлантических союзников (наиболее сильных). Упоминается и возможность восстановления биполярной системы в случае выхода Китая на позиции сверхдержавы. Какая модель победит? Мнения на этот счет существуют разные, а это значит, что мы являемся свидетелями важнейшего глобального мегатренда по организации международно-политического устройства.

Ключевые слова

Вестфальская система, Ялтинско-Потсдамский порядок, национальный (государственный) суверенитет; многополярность (полицентричность); биполярность; транснациональные субъекты международных отношений.

Контрольные вопросы

  • 1. Как вы понимаете системный подход?
  • 2. Каковы главные контуры и черты Вестфальского порядка?
  • 3. Каковы основные этапы в формировании мировых порядков XX— XXI вв.?
  • 4. Что происходило с категорией суверенитета в процессе смены порядков?
  • 5. Что характеризует мировой порядок после окончания эпохи биполярного порядка?

Примечания

  • 1 Богатуров А. Д., Косолапов Н. А., Хрусталев М. А. Очерки теории и методологии политического анализа международных отношений. М., 2002. С. 8-9.
  • 2 Восток/Запад: Региональные подсистемы и региональные проблемы международных отношений / Под ред. А. Д. Воскресенского. М., 2002. С. 3-13.
  • 3 Богатуров А. Д. Системный подход и эволюция международных отношений в XX веке//Очерки теории... М., 2002. С. 112-128.
  • 4 Rosenau J. N. Turbulance in World Politics: a Theory of Change and Continuity. Hemel Hempstead, Harvester Wheatsheaf, 1990; Rosenau J. N. and E-O. Czempiel. Governance Without Government: Order and Change in World Politics. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.
  • 5 Brown S. New Forces, Old Forces and the Future ofWorld Politics. N.Y., 1995. Ch. 8.
  • 6 Берман Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. М., 1998.
  • 7 Studies in Diplomatic History: Essays in Memory of David Bayne Hom. L., 1970. P. 183-198.
  • 8 В отечественной литературе позиции ученых расходятся относительно категорий «полюс» и «центр силы», поэтому используются как термины «однополярный» и «многополярный» мировой порядок, так и «моноцентричный» и «полицентричный» порядок. Часто они выступают как синонимы. См. по этому вопросу: Мегатренды. Основные траектории эволюции мирового порядка в XXI веке / Под ред. Т. А. Шаклеиной и А. А. Байкова. М.: Аспект Пресс, 2013; Шаклеина Т А. Россия и США в мировой политике. М.: Аспект Пресс, 2012.
  • 9 После длительного отрицания роли государства и соответственно великих держав, кроме одной (США), американские и российские специалисты-международники вернули в политологический лексикон и анализ категорию великой державы. Правда, часто такие державы, как Россия, Китай, Индия, Бразилия, называются «растущими» или «возвышающимися» державами. См.: Emerging Powers in a Comparative Perspective. The Political and Economic Rise of the BRIC Countries I Ed. by V. Nadkarni and N. Noonan. N.Y.: Bloomsbury, 2013; Шаклеина T. А. Великие державы и региональные подсистемы // Международные процессы. 2011. Май—август. Т. 9. № 2 (26). (Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.intertrends.ru/.
  • 10 В отечественной литературе была предпринята попытка назвать постбиполярный международный порядок мальто-мадридским — по советско-американскому саммиту на острове Мальта в декабре 1989 г., когда, как принято считать, советское руководство подтвердило отсутствие у него намерений мешать странам — участницам Организации Варшавского договора самостоятельно решать вопрос о следовании или неследовании по пути социализма, и мадридской сессии НАТО в июле 1997 г., когда первые три страны — Польша, Чехия и Венгрия — получили от стран НАТО официальное приглашение к ним присоединиться.

Это неудачное название. Считать итоговым рубежом Ялтинско-Потсдамского порядка 1989 г. некорректно, потому что в то время СССР еще оставался мощным международным субъектом и вел переговоры с США лишь о частичной ревизии послевоенного биполярного устройства. Сам порядок продолжал существовать, речь о его сломе не шла, а биполярность устраивала и Москву, и Вашингтон. Ялтинско-Потсдамский порядок перестал существовать лишь после распада Советского Союза в 1991 г., когда исчезла держава, бывшая наряду с США одним из двух главных гарантов этого порядка.

3 СИТУАЦИОННЫМ АНАЛИЗ КАК ВИД ЭКСПЕРТИЗЫ[2]

Организация

В строгом смысле слова ситуационный анализ является одним из видов экспертизы (опроса экспертов). Именно от их квалификации в основном зависит его успех или неудача. Соответственно, при проведении его в рамках учебного процесса в вузе целесообразно привлекать для участия в нем только студентов старших курсов, но никак не младших, поскольку последние, как правило, еще не обладают необходимыми общими и специальными знаниями.

Вместе с тем студентам — будущим участникам ситуационного анализа (ситуационного семинара) — следует выделить не менее трехчетырех недель для освоения информационного материала по соответствующей проблематике. Учитывая их загруженность, а то и перегруженность в учебном процессе, трудно рассчитывать на полноценную подготовку к нему за меньший срок.

С целью оптимизации этой подготовительной работы необходимо подготовить мини-досье (в пределах 70—80 страниц), включающее наиболее ценные (по мнению преподавателя-руководителя ситуационного семинара) информационные материалы по подлежащей обсуждению проблематике. Мини-досье должно содержать как фактологическую (описание событий), так и аналитико-прогностическую информацию — в соотношении 2:3 и 1:3. За неделю до ситуационного семинара преподаватель проводит коллоквиум для проверки усвоения студентами материалов, содержащихся в мини-досье. Исходя из полученных результатов он разделяет студентов на две категории: высокоранговых (хорошо подготовленных) и низкоранговых (слабо подготовленных).

Это важно -------------------------------------------------------

Ситуационный анализ — это форма коллективной, очной работы группы экспертов, высказывающих свое мнение в устной форме. Принято выделять три основных типа такой коллективной работы: круглый стол,

«мозговой штурм» и имитационная игра. Первые два могут применяться в учебном процессе без существенной корректировки. Что касается третьего (т.е. имитационной игры), то он может проводиться как в полноформатном, так и в малоформатном (мини-игра) варианте.

Опыт проведения полноформатных имитационных игр в МГИМО МИД России показал, что, несмотря на их очевидную полезность и даже определенную практическую значимость, им присуща чрезвычайная организационная громоздкость и затрата большого ресурса времени (фактически целый семинар), что крайне нежелательно, так как это неизбежно отражается на учебном процессе в целом. В мини-игре указанные недостатки могут быть устранены, но лишь частично. Не случайно в аналитико-прогностической практике министерств и ведомств они не нашли широкого применения, как и в учебном процессе.

Два других типа экспертизы — круглый стол и «мозговой штурм» — лишены тех недостатков, которые характерны для имитационных игр, они более просты и оперативны, но при этом отнюдь не менее эффективны. Именно они в основном применяются в вышеуказанной практике. При этом их зачастую отождествляют с производственным совещанием (в частности — «мозговой штурм»), что совершенно неправильно, так как оно не является экспертизой по самой своей природе. Базовые требования к эксперту — независимость и объективность, тогда как производственное совещание проводит руководитель со своими подчиненными, которые в силу своего статуса отвечать этим требованиям объективно не могут.

Несмотря на некоторые общие моменты, между круглым столом и «мозговым штурмом» существует принципиальное различие.

Это важно -------------------------------------------------------

Первый представляет собой свободную дискуссию, в ходе которой эксперт имеет возможность не только изложить свою точку зрения, но и критиковать точку зрения другого/других. При «мозговом штурме» подобного рода критика категорически запрещена, т.е. имеет место обсуждение, но не дискуссия. Кроме того, в ходе дискуссии ее участник всегда в той или иной степени вынужден обосновывать правильность своего мнения, используя определенную (убедительную с его точки зрения) аргументацию. При «мозговом штурме» он может и не прибегать к ней, так как считается, что особую ценность могут иметь чисто интуитивные соображения, хотя интуиция по самой своей природе (функция бессознательного) не дает ответа на вопрос «Почему?».

Нельзя, однако, не учитывать того факта, что позиция эксперта, т.е. высококвалифицированного и ответственного специалиста, — это одно, а мнение даже высокорангового в указанном смысле студента — это совершенно другое. У первого она — результат так называемого инсайта (озарения), тогда как у второго в большинстве случаев — результат недостаточной компетентности. Поэтому целесообразно настаивать на изложении только аргументированной точки зрения.

Вместе с тем в данном случае целесообразно не означает обязательно, ибо преподаватель — руководитель ситуационного семинара — должен обладать свободой выбора. В частности, он может использовать лишенное обоснования мнение студента (естественно, если сочтет его заслуживающим внимания) для активизации обсуждения. Преподаватель может предложить другим участникам ситуационного семинара обосновать его. Таким образом, он выступает в качестве стимулятора обсуждения, но никак не его участником, что недопустимо.

Вообще, при проведении «мозгового штурма» стимулирующая роль руководителя ситуационного семинара, как правило, достаточно велика, поскольку обсуждение без критики имеет в принципе тенденцию к затуханию. Для подобного обсуждения характерен слабый «эмоциональный фон», что, учитывая психологию студенчества, представляется серьезным недостатком. Круглый стол в этом отношении имеет очевидное преимущество, так как дискуссия, сопровождающаяся взаимной критикой, способствует формированию повышенного «эмоционального фона». Наличие последнего, бесспорно, является весьма существенным фактором, стимулирующим активность студентов, однако он же предъявляет серьезные требования к преподавателю — руководителю ситуационного семинара.

Преподаватель осуществляет руководство ситуационным семинаром по четырем основным направлениям: регламентационному, содержательному, стимуляционному и психологическому.

  • ? Регламентационное. Преподаватель обеспечивает соблюдение заранее установленного регламента и равномерное распределение ресурса времени между участниками ситуационного семинара. Это особенно важно, когда среди них выявляется некий лидер, подавляющий активность других. Если таковых оказывается два, то весь семинар может свестись к их соревнованию. В результате остальные участники потеряют к нему интерес.
  • ? Содержательное. Преподаватель должен, следя за ходом дискуссии или обсуждения, не допускать их выхода за рамки объявленной тематики, не говоря уже о ее подмене другой. На первый взгляд задача достаточно проста, однако это далеко не всегда так. Ведь отход от заявленной тематики, как правило, происходит через выдвижение на первый план смежной тематики, причем последняя может существенно влиять на первую. Соответственно, подобного рода отход зачастую выглядит как «углубление» заявленной тематики, хотя фактически означает срыв ее обсуждения.
  • ? Стимуляционное. О стимулирующей роли руководителя уже говорилось выше, когда речь шла о проведении «мозгового штурма», где она весьма значима. Меньшей эта роль бывает в рамках круглого стола, так как там стимулятором является дискуссия сама по себе и особенно критика. Основная сложность роли стимулятора заключается в том, что руководитель должен, следя за ходом дискуссии, а тем более обсуждения, вовремя уловить появление тенденции к их затуханию, что позволяет ему предпринять необходимые действия заблаговременно, а не тогда, когда факт их затухания станет очевиден всем. Если он не сможет предотвратить этого, то ему придется решать задачу реанимации дискуссии или обсуждения, что удается далеко не всегда. Подобного рода затухание рассматривается участниками как вполне естественное, а попытки реанимации воспринимаются как сугубо формальные и бесполезные, даже если это не так.

Данная реакция со стороны участников вполне объяснима, ибо подобного рода попытки всегда в той или иной степени содержат момент принуждения. Если эксперты относятся к ним снисходительно, то на студентов они производят негативное впечатление, особенно если это имеет место в навязчивой форме. Стимуляция наиболее эффективна тогда, когда она далека от этой формы и носит постоянный, а не аварийный характер.

? Психологическое. Успешное проведение ситуационного семинара самым непосредственным образом зависит от той психологической атмосферы, в которой он происходит. Создание благоприятной, а следовательно, творческой атмосферы обеспечивается соблюдением элементарных этических норм, а также недопущением межличностных конфликтов. Нет, вероятно, особой необходимости доказывать, что и то и другое наиболее часто имеет место в открытой форме в процессе дискуссии, т.е. круглого стола. Что касается «мозгового штурма», то, хотя правила его проведения блокируют обе эти возможности, тем не менее они могут реализовываться в косвенной или латентной форме.

Наиболее распространенными формами этических нарушений являются попытки перебить выступающего, самовольно беря слово параллельно с ним, громкие критические или иронические реплики и т.п. При «мозговом штурме» все это, естественно, исключено, но его участники, чтобы выразить свое отношение к высказываемым идеям, зачастую непроизвольно используют кинетический язык, т.е. язык жестов, который, как известно, может быть достаточно выразительным в смысле одобрения или отрицания (критического отношения). В целом его низкий «эмоциональный фон» не способствует этому.

И наоборот, высокий «эмоциональный фон» дискуссии, т.е. круглого стола, в целом ряде случаев способствует нарушению этических норм и в какой-то степени перерастанию когнитивного конфликта (различия во мнениях) в межличностный. Суть последнего была очень точно выражена стихотворной строчкой: «И если один говорил из них “да” — “нет” говорил другой». Межличностный конфликт — это фактически противостояние амбиций, борьба за престиж.

Наряду со спонтанным перерастанием когнитивного конфликта в межличностный, но все же конъюнктурный, может иметь место и другой его вариант, когда возникший гораздо раньше и по другим причинам межличностный конфликт превращается в когнитивный в ходе ситуационного семинара. Полностью подавить его в этом случае преподаватель объективно не может, он лишь должен сделать все, чтобы минимизировать его негативные последствия, жестко и строго лимитируя активность участников межличностного конфликта.

Таким образом, преподаватель для успешного руководства ситуационным семинаром должен обладать знанием его тематики и — что не менее важно — определенными организационными способностями и навыками. В немалой степени ему может помочь строгое следование процедуре его ведения, не говоря уже об адекватном выборе типа семинара. Последнее, как правило, является функцией преподавателя.

Оптимизация процедуры проведения ситуационного семинара объективно сталкивается с рядом трудностей, обусловленных различиями между выработанными и апробированными правилами коллективной экспертизы и структурой учебного процесса в вузе. Среди них наиболее существенными являются различия кадрового и временного профилей.

? Кадровый профиль. По самой своей природе экспертиза ориентирована на интенсивную творческую работу в течение ограниченного срока, который не превышает полутора часов. Соответственно, число ее участников не может быть слишком большим (в пределах десяти). Между тем типовая академическая группа состоит из 18—20 студентов. В первом приближении можно выделить два варианта решения проблемы. Первый — разделение академической группы на две части, и второй — разбивка ее на пары (высокоранговый и низкоранговый студент). Соответственно, высокоранговый студент будет иметь статус «эксперта», а низкоранговый — «помощник эксперта». Основной функцией последнего является слежение за ходом дискуссии или обсуждения и фиксация (запись) содержания высказываний «экспертов». Из этого, однако, не следует, что он не может высказать свое мнение.

Наличие подобного рода записи (естественно, если она ведется добросовестно) дает возможность «эксперту» при необходимости достаточно восстановить в памяти ход обсуждения или дискуссии. В принципе и сам «эксперт» может вести такого рода запись, но нельзя не видеть, что это в той или иной степени отвлекает его внимание от обдумывания своих выступлений и реплик. В условиях дискуссии он зачастую оказывается в состоянии стресса, обусловленного критикой в его адрес.

В целом второй вариант представляется предпочтительнее первого, так как он дает гарантию от срыва ситуационного семинара в случае неявки нескольких студентов, что на практике бывает достаточно часто. В этом случае он может быть трансформирован в первый, но не наоборот.

Оба предложенных варианта направлены на оптимизацию числа участников ситуационного семинара и, в частности, решения задачи ликвидации их избыточной численности, поскольку чем больше число участников, тем ниже интенсивность их работы, а следовательно, и эффективность. Значительная часть участников при этом превращается в слушателей отнюдь не всегда внимательных, а иногда предпочитающих заниматься другими делами.

? Временной профиль. Использование в учебном процессе сдвоенных академических часов (80 минут) создает определенные сложности для интенсивной творческой работы, физиологическая граница которой — 60 минут. При ее переходе нарастает интеллектуальное утомление, ослабевает внимание, падает концентрация и т.п. Если, несмотря на это, работа продолжается, то с 90-й минуты начинается период негативной активности, т.е. обструкции, зачастую демонстративной.

При проведении круглого стола этот 20-минутный разрыв (80— 60 минут) может быть преодолен за счет повышенного «эмоционального фона», с одной стороны, а также 10-минутного постановочного доклада в начале ситуационного семинара — с другой. Его может сделать преподаватель или один из высокоранговых студентов, и в нем должен быть очерчен тот круг (список) вопросов, которые подлежат обсуждению, с обязательным указанием причин или мотивов их выделения.

Если к этому добавить 5-минутное заключительное слово преподавателя, то указанный разрыв будет в основном покрыт.

Что касается «мозгового штурма», то там решение данной задачи является более сложным, так как обсуждение без дискуссии, как правило, через 30 минут после начала затухает. Кроме того, при «мозговом штурме» считается нецелесообразным использовать постановочный доклад. Предпочтительнее ограничиться списком вопросов. Таким образом, общее время — в пределах 40 минут. Увеличить его сколько-нибудь значительно вряд ли возможно. Соответственно, встает вопрос о перерыве (5—7 минут), в ходе которого участники, ознакомившись со своими записями, получили бы новый импульс к обсуждению. Срок и величину перерыва определяет руководитель ситуационного семинара исходя из обстановки.

Активность участников ситуационного семинара обусловлена и природными причинами, среди которых следует выделить биоритмы. По ним выделяются два пика активности: 11-12 часов и 17-18 часов. Исходя из этого на дневном отделении предпочтительнее проводить ситуационный семинар во время второй пары академических часов.

Оптимизация процедуры проведения ситуационного семинара не ограничивается только упомянутыми проблемами. Наряду с ними существует и ряд менее значимых, технических аспектов, которыми, однако, не следует пренебрегать, учитывая специфику психологии студенчества. В частности, аудитория, где будет проходить ситуационный семинар, должна быть достаточно просторной и соответствующим образом оборудованной, чтобы напоминать реальную экспертизу. Даже простое расположение столов в виде буквы «П» может создать иную атмосферу, отличную от обыденной, учебной.

Чем больше будет отход от этой последней, а следовательно, чем больше атмосфера ситуационного семинара будет содержать неформальных моментов, тем вероятнее появление у студентов ощущения совместной творческой работы и стремления к свободному изложению своего мнения.

Эксперт-политолог:

профессионально-психологический портрет

Это важно -------------------------------------------------------

Вся совокупность тех качеств, которыми должен обладать специалист, для того чтобы считаться экспертом, может быть подразделена на четыре группы: компетентность, профессиональный опыт, интеллект и характер.

В качестве исходного требования к эксперту выступает компетентность, т.е. наличие большого объема специальных знаний, ибо эксперт — это прежде всего высококвалифицированный специалист в определенной предметной области. Однако только этого для эксперта-политолога недостаточно. В силу комплексной природы политики ему необходимы также достаточно серьезные знания в ряде смежных областей (экономика, право, военное дело). Таким образом, потенциал компетентности эксперта-политолога включает две составляющие: профильную и сопряженную.

Несмотря на то что профильная составляющая является, бесспорно, доминантой, значение сопряженной также достаточно велико, поскольку от ее состояния непосредственно зависит такое качество эксперта, как эрудированность. Неэрудированный специалист экспертом быть не может. Недостаточный уровень эрудиции даже при наличии больших и глубоких профильных знаний резко ограничивает аналитические возможности специалиста, превращая его во многих случаях лишь в источник чисто фактологической информации. Не более. Это и понятно, ведь в рамках профильной составляющей всегда имеет место определенная специализация. В самом общем виде она выражается в подразделении политологов на специалистов в области внутренней политики (политологи-страноведы) и внешней политики (политологи-международники). Подобного рода дифференциация может и не иметь места в том случае, когда изучаемая специалистом страна небольшая, слаборазвитая или относительно недавно стала независимой. Как правило, в этом случае выделение внешней политики не имеет особого смысла, т.е. политолог-страновед выступает как универсал.

И наоборот, если изучаемая страна большая, да еще и развитая, указанная дифференциация оказывается совершенно необходимой. Для великих держав и ее оказывается недостаточно, т.е. происходит специализация по отдельным аспектам внутренней политики, что ведет к разделению политологов-страноведов на специалистов узкого и широкого профиля. Что касается политологов-международников, то для них характерна не только не меньшая, но даже большая дифференциация. Обычно выделяются четыре их категории: проблемники, страноведы, регионалисты, глобалисты. Кроме того, они могут быть специалистами как широкого, так и узкого профиля.

Из сказанного следует, что степень дифференциации профильной специализации достаточно велика, что ставит перед организаторами коллективных и групповых экспертиз проблему определения относительного сочетания экспертов различных категорий с тем, чтобы обеспечить всестороннее изучение исследуемого объекта. Далеко не всегда это осознается ими в должной мере.

Высокий потенциал компетентности, для того чтобы быть эффективно реализованным, нуждается в обязательном подкреплении профессиональным опытом, а точнее, опытом самостоятельного политического анализа, причем, как минимум, нормативно-эмпирического, но лучше, естественно, нормативного.

Это важно -------------------------------------------------------

Дело в том, что самые глубокие и обширные знания без отработанных навыков их прикладного применения не гарантируют желаемого результата.

Именно достаточный профессиональный опыт делает соответствующие знания прикладными в полном смысле этого слова. Профессионализм эксперта в конечном счете выражается в наличии у него оптимального сочетания знаний и навыков.

Формирование данного сочетания имеет некоторые особенности, которые не следует упускать из виду.

Во-первых, отработка аналитических навыков всегда сопровождается накоплением знаний, но не наоборот, т.е. никакое накопление знаний само по себе не ведет к выработке данных навыков. Более того, накопление знаний об исследуемом объекте всегда имеет некий рациональный предел, который можно квалифицировать как «порог информационного насыщения», переход которого не повышает, а понижает аналитические возможности. Дело в том, что вполне естественное стремление получить предельно полную информацию постепенно, иногда даже вопреки воле исследователя, концентрирует его внимание на все более мелких деталях ситуации, и это достаточно часто ведет к утрате целостного представления о ней. Очень метко этот феномен выражен русской пословицей: «за деревьями леса не видно»[3].

Во-вторых, пополнение знаний требует значительно меньшей затраты времени и усилий, чем отработка аналитических навыков. Соответственно, их утрата или ослабление могут оказаться невосполнимыми, чего никак нельзя сказать о знаниях.

Накопление профессионального опыта происходит в ходе как практической политической, так и научно-исследовательской дея-

тельности. И хотя границы между ними по мере быстрого повышения наукоемкости практической деятельности перестают быть столь четкими, как это было еще в недавнем прошлом, тем не менее существенные различия остаются. Оба вида деятельности по-своему обогащают профессиональный опыт эксперта и, соответственно, необходимы. Вопрос об их пропорции решается сугубо индивидуально с учетом состояния интеллекта эксперта.

Интеллектуальный уровень эксперта всегда достаточно высок, так как без этого он не смог бы претендовать на статус эксперта, а остался бы лишь более или менее квалифицированным специалистом. Вместе с тем это не исключает, а предполагает наличие качественной разнородности интеллекта. В силу того что эксперты используют логико-интуитивный метод исследования, сущностные различия их интеллекта предопределяются соотношением логических способностей и интуиции.

С достаточным основанием можно полагать, что природой заложено некое сбалансированное их соотношение, которое и является нормальным. Сбалансированность не следует, конечно, понимать упрощенно, как нечто абсолютно строгое. Известно, например, что мужчины обладают большими логическими способностями, чем женщины, а женщины — более развитой интуицией. Иначе говоря, природная норма варьируется. Выход за пределы нормы приводит к появлению людей с выдающимися логическими способностями или высокоразвитой интуицией. Исходя из этого можно подразделить экспертов на ординарных и неординарных, а последних на экспертов-рационалистов и экспертов-интуитивистов. Как и любое отклонение от природной нормы, неординарные эксперты представляют собой достаточно редкое явление.

Если оценить аналитические и прогностические возможности вышеуказанных типов экспертов, то получается следующая картина.

"X Ординарный эксперт обладает хорошими аналитическими и средни-ч*у ми (реже — хорошими) прогностическими возможностями. Эксперт-рационалист — отличными аналитическими и хорошими прогностическими возможностями, а эксперт-интуитивист — средними (реже — хорошими) аналитическими и отличными прогностическими возможностями. Таким образом, ординарные эксперты в принципе могут обеспечить надежные аналитико-прогностические результаты, а неординарные — выдающиеся.

Оценивая роль экспертов-рационалистов и экспертов-интуитивистов в получении выдающихся результатов, нельзя не признать определенное превосходство первых. Дело в том, что любое серьезное политическое суждение нуждается в строгом обосновании, а самая высокоразвитая интуиция этого дать не может. Она в силу своей природы исключает ответ на вопрос: почему?

Не случайно логическое обоснование своей точки зрения дается эксперту-интуитивисту, как правило, с большим трудом и далеко не всегда является убедительным. Именно по этой причине он предпочитает излагать свое мнение в устной, а не письменной форме. Он также избегает участия в составлении тематических разработок. Специфические особенности его интеллекта тесно связаны с чертами характера. Он — коллективист и охотно участвует в дискуссии. Она стимулирует его творческую активность, и в ее ходе у него могут рождаться наиболее удачные прогностические соображения.

В отличие от него эксперт-рационалист — это в большинстве случаев ярко выраженный индивидуалист. Необходимость участия в дискуссии зачастую порождает у него ощущение дискомфорта. Он предпочитает письменное изложение своих взглядов, и ему предпочтительнее поручать составление тематических разработок.

Что касается ординарных экспертов, то у них не наблюдается столь очевидной связи между состоянием интеллекта и отмеченными чертами характера, которые нельзя квалифицировать ни как негативные, ни как позитивные, а следует лишь учитывать при организации экспертизы, чтобы не побуждать эксперта делать то, что создает у него ощущение дискомфорта, отрицательно влияющее на эффективность его работы.

При всем разнообразии характеров экспертов-политологов, у них тем не менее вырабатывается ряд психологических особенностей, среди которых обычно наиболее четко выраженными являются нонконформизм и толерантность. Первый находит свое конкретное выражение прежде всего в скептическом отношении к официальным оценкам и мнениям, особенно если они подкрепляются широкоформатными кампаниями в средствах массовой коммуникации (СМИ).

По мере развития пропагандистских технологий, и в первую очередь в электронных СМИ, противостоять их психологическому давлению становится все сложнее, так как зрительные образы воздействуют на подсознание, а следовательно, формирование отношения к объекту оказывается латентным, неподконтрольным сознанию процессом. Противостояние подобному прессингу СМИ — задача не из легких. Она облегчается, если существует альтернативная официальной точка зрения, которая бывает демонстративной, если ее высказывает полити ческая оппозиция, или замаскированной, если отражает ведомственно-корпоративные интересы.

И наоборот, эта задача существенно усложняется, когда альтернативная официальной точка зрения отсутствует или слабо выражена, т.е. налицо общее мнение, с которым эксперт не может согласиться. Вместе с тем его открытое выступление против подобного рода общего мнения, особенно если оно опирается на определенные идеологические императивы и политические мифологемы, ничего не даст. Оптимальной тактикой для него является дозированная конструктивная критика, а это требует достаточно высокого уровня толерантности. Эффективность указанной дозированной критики во многом предопределяется формой ее подачи, что зачастую делает необходимым использование разного рода дипломатических приемов.

Роль толерантности, естественно, не ограничивается указанным случаем. Она вводит нонконформизм в рациональные рамки и, что не менее важно, значительно понижает уровень эмоциональности при восприятии критики.

?х В этой связи следует отметить, что повышенная эмоциональность ч*у представляется тем существенным недостатком, который ставит под вопрос целесообразность использования обладающего ею эксперта, причем не только в коллективных формах экспертизы.

Ключевые слова

Ситуационный анализ, эксперт, политический анализ, политическая экспертиза, прогнозирование.

Контрольные вопросы

  • 1. Что такое ситуационный анализ? Какие вы знаете типы ситуационных анализов?
  • 2. В чем заключаются основные отличия между разными типами ситуационных анализов?
  • 3. Каковы основные направления ситуационного семинара?
  • 4. Какова характеристика эксперта, данная М. А. Хрусталевым? Какие категории он выделяет?
  • 5. Какова разница между экспертом-рационалистом и экспертом-интуитивистом?

4 ПРИКЛАДНОМ

  • [1] Системный подход к исследованию международных отношений был использован А. Д. Богатуровым и коллективом авторов в: Системная история международных отношений / Под ред. А. Д. Богатурова: В 4 т. М., 2000-2004. Это издание было удостоено почетной премии им. Е. Тарле Российской академии наук в 2006 г. В данной работе мы используем отдельные разделы, написанные А. Д. Богатуровым, которые не утратили своей актуальности и методологической ценности (Т. 1. С. 9—25; Т. 3. С. 639—642).
  • [2] Опубликовано: Хрусталев М. А. Анализ международных ситуаций и политическая экспертиза. М.: НОФМО, 2008. С. 88-94; 186-200.
  • [3] Видимо, можно говорить об определенном психологическом феномене, когда стремление к профессиональному совершенствованию гипертрофируется до такой степени, что трансформируется в любопытство.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >