Преломление «Легенды о Великом Инквизиторе» (Братья Карамазовы») и «Преступления и наказания» Ф.М. Достоевского в поздних произведениях Дж. Фаулза

Фаулза, как и экзистенциалистов, а до них и Достоевского, интересовало, «действительно ли мы свободны, есть ли у нас право выбора и насколько мы можем изменить собственную жизнь, самих себя» (20:466). Для него свобода означала преодоление «как клаустрофобной реальности собственного «я», так и разъедающей душу атмосферы социального мира» (26:82). Эта способность к преодолению зависит от понимания своего реального «я», только тогда появится способность выйти из «подполья», созданного как собственным сознанием, так и социальными условностями.

В этом убеждаются герои всех без исключения романов писателя. Николасу Эрфе из «Мага», опубликованного после «Коллекционера», но написанного раньше, оно навязано извне таинственным «магом» Кончисом, который умело управляет своим подопечным, словно он и есть всеведущий автор, то есть «потенциальный тиран, полновластный диктатор» (20:463). Именно Кончису, как и большинству героев Достоевского, «все позволено». Само это желание для него, как и для «подпольного» человека, Раскольникова, Свидригайлова, Ивана Карамазова, признак его исключительности.

Имя Достоевского возникает в романе в связи с разговором о традиционном романе, который, по словам Кончиса, «умер»: «Роман как жанр больше не существует, - говорит Кончис. - ...Роман умер ...И знаете, что я тогда сделал? Сжег их романы, которые нашел в своей библиотеке. Диккенса. Сервантеса. Достоевского. Флобера. Великих и малых ...Зачем продираться сквозь сотни страниц вымысла в поисках мелких доморощенных истин?» (15:103-194).

В известной мере слова Кончиса подтверждают размышления над романом самого Фаулза: «В последние пятьдесят лет роман вытесняется из жизни. ...С пришествием кино, телевидения и звукозаписи он отступил на два шага» (14:30). Позже, в «Мантиссе», «метаромане» (Д. Лодж), включающем размышления автора о жанре, он вновь повторяет: «Роман, отражающий жизнь, уже лет шестьдесят как помер». И теперь роман, под которым им, очевидно, понимается постмодернистский, стал средством «размышления, а не отражения» (16:206).

Таинственный Кончис, которому в «Маге» автор доверил свои размышления о романе, словно демонстрирует подобное «отступничество», создавая с помощью своих красавиц-ассистенток «магический театр», цель которого заимствована им у любого стоящего романа, -перевоспитание героя, его духовное совершенствование. И хотя Николас Эрфе, получивший университетское образование, в отличие от необразованного Клегга, - не духовный монстр, его стереотипные представления о себе не менее ошибочны. И этот молодой, беспечный человек проходит посвящение - инициацию в тайну бытия через поставленные Кончисом обряды-спектакли, завершающиеся символическим судом над ним, возвращающие его к реальной жизни обновленным и повзрослевшим.

Для характеристики вымышленного мира Кончиса Николас неоднократно использует фразу из «Братьев Карамазовых»: «Если нет добродетели, то все позволено» (23:389). «По иронии судьбы, Николас окунается в водоворот мира Достоевского, а Кончис взваливает на себя обязанности романиста, выступающего то в роли всезнающего рассказчика (особенно в рассказах о прошлом), то драматурга (ставя танцевальные номера с помощью театра масок)» (25:18).

Комментируя замысел романа, первоначальным заглавием которого было «Игра в бога», Фаулз пояснил в предисловии ко второму изданию: «Я хотел, чтобы мой Кончис продемонстрировал набор личин, воплощающих представление о боге - от мистического до научно-популярного; набор ложных понятий о том, чего на самом деле нет, - об абсолютном знании и абсолютном могуществе. Разрушение подобных миражей я до сих пор считаю первой задачей гуманиста; хотел бы я, чтобы некий сверх-Кончис пропустил арабов и израильтян, ольстерских католиков и протестантов через эвристическую мясорубку, в какой побывал Николас» (17:11-12). Проходя через созданные ему испытания, он чувствует себя, как Иван Карамазов, душу которого «изводит» Бог: «Мне хотят преподать заумный философский урок на тему «человек и мироздание». Указать пределы эгоцентризма как такового. Однако метод обучения слишком жесток» (10:425).

В подходе Фаулза к пониманию свободы сказалось не столько влияние французских экзистенциалистов, сколько «Легенды о великом инквизиторе» («Братья Карамазовых») Достоевского. Для большинства героев Фаулза, как и для Ивана Карамазова, «тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить» (1:300). Вместе с тем, оказавшись в критической ситуации, когда от их волеизъявления зависит выбор одного из двух путей: «подлинное» существование экзистенциального «аутсайдера», отказавшегося от социальных обязательств, или отбывание социальной повинности ценой отказа от себя как личности, бремя свободы, как видно из его романов, способны выдержать лишь те, кто желает стать личностью.

Поставленные в ситуацию решающего выбора, герои Фаулза ведут себя по-разному. Кончис и его помощницы («Маг), Сара Вудраф («Женщина французского лейтенанта»), Бартоломью («Мэггот») воспринимают карамазовское «все позволено» как замену абсолютной свободы. Чтобы заставить Чарльза прозреть, Сара устраивает «магический монотеатр»: подстраивает свидания, преподносит свою фиктивную исповедь и, отдавшись ему, исчезает без следа. Ее роль даже сложнее роли Кончиса, поскольку события, описываемые в романе, происходят в викторианскую эпоху. И, подталкивая Чарльза к осознанию выбора между «подлинным» существованием и «неподлинным», она заставляет его выбирать между любовью и положением в рамках привычной общественной структуры. Итогом, как видно из третьей, «правильной», концовки романа, становится одинокое скитание Чарльза, который «обрел, наконец, частицу веры в себя», необходимость из последних сил «претерпевать» (12:471-472), связанную со способностью к саморазвитию.

Напротив, Дэвид Уильямс («Башня из черного дерева», “The Ebony Tower»), отказавшись «принять вызов» - в жизни и творчестве, уезжая из Котминэ, понимает, что он возвратится к привычному «неподлинному» существованию. Тем очевиднее для него «секрет старого Генри»: он не допускал преград между собственным «я» и его выражением. Проблема художника, как начинает понимать Дэвид, коренится не в манере и технике письма, а в том, как он это делает, «насколько полно и бесстрашно принимает вечную необходимость переделывать себя самого» (9:175).

Подобно Николасу Эрфе («Маг) и Чарлзу («Женщина французского лейтенанта»), Дэну («Дэниел Мартин») также удается преодолеть эгоизм и отдать предпочтение «подлинным» ценностям и «подлинной» ответственности. Из них и складывается способность «увидеть все целиком» («whole sight”), которая дает широту видения, для чего надо пройти путь самопознания. Поиск героем «его потерянного «я» принимает «поистине вселенский масштаб» (25:182).

В известной степени Дэн - это «портрет художника в юности», но он не только автобиографический, эпонимический персонаж, но и проекция более ранних произведений писателя - Николаса Эрфе («Маг») «двадцать пять лет спустя» (14:553). Благодаря «родственности» «главных» персонажей Фаулза, эпиграфом к книге эссе «Кротовые норы» взяты слова Д.Г.Лоуренса: «Есть какой-то странный и спиралевидный ритм в том, что вас тревожит, повторяется, возвращается вспять, напрочь разрушая временную последовательность» (14:9).

Дэн - герой «обобщающий» для Фаулза, и авторское отношение к нему сродни позиции Достоевского к князю Мышкину. Дэн, как и герой «Идиота», говоря словами А.Труайя, - «центр силового поля» (7:337). Для придания герою «не от мира сего» большей жизненности Достоевский использовал свой личный опыт. Мышкин страдает тем же заболеванием, что и Достоевский; кроме того, у них «общие» воспоминания, как, например, та история о человеке, которому прочли смертный приговор, а потом помиловали и назначили другую степень наказания; и даже сходная неприязнь к картине Ганса Гольбейна «Снятие с креста», о которой Достоевский, судя по воспоминаниям его жены, сказал в тех же самых выражениях, что и Мышкин: «От такой картины вера может пропасть» (7:345).

Одним из эпиграфов к роману «Дэниел Мартин» послужило высказывание итальянского культуролога А.Грамши (1891-1937): «Кризис - это когда старое умирает, а новое еще не способно родиться; тут-то и появляется множество самых разных болезненных симптомов» (11:5).

Их более всего в Клегге из «Коллекционера». И в самом романе, в отличие от перечисленных, «нет обучающей и обучаемой фигуры» (19:37). Миранда пыталась изменить Клегга и выработать терпимое отношение к нему, о чем она в разное время писала в «Дневнике. Однако их конфликт и его трагическая развязка отражают реальные социальные противоречия, усугубляемые изначальным биологическим неравенством героев. Как пишет Фаулз, «подобно множеству студентов университета, ей были свойственны высокомерие, педантизм и либерально-гуманный снобизм», которые не позволили ей говорить с ним как с человеком одного поколения. В итоге «действительное зло в Клегге одержало победу над потенциальным добром в Миранде» (8:15).

В сходной ситуации непонимания оказываются герои разных поколений, выведенные в рассказе Достоевского «Кроткая» (1876, перв. загл. «Девушка с образом») и в новелле Фаулза «Бедняжка Коко» (1974). Но произведения сближает не только это. Оба они вариативны: в «Кроткой», как и в «Записках из подполья», а в «Бедняжке Коко», как и в «Коллекционере», повторяется тип подпольного героя, «тихого» бунтаря. По словам Фаулза, подобная взаимосвязь носит «скорее эмоциональный, чем структурный характер» (22:110). Ее поясняет Миранда, когда сравнивает Клегга с «teddy young boys»: «Я знаю, вы вовсе не тедди-ненавистник. Но в глубине души вы прячете ненависть... Они хулиганят и крушат все вокруг, а вы сидите и злитесь на весь мир» (13:158-159). Такой тип затаившегося человека, обиженного и злобного, выведен им в грабителе из «Бедняжки Коко» и в рассказчике из «Кроткой».

Сюжеты рассказов построены на догадках героев. Очевидно поэтому, Достоевский дал «Кроткой» подзаголовок «фантастический рассказ», хотя и назвал его «в высшей степени реальным» (2:463), а М.Е. Салтыков-Щедрин отметил, что «таких жемчужин немного во всей европейской литературе» (149). Свою новеллу Фаулз также назвал «фантастической», поскольку события «из реальной жизни героя», происходящие в течение одной ночи, настолько экстраординарны, что кажется, будто их «можно видеть только в кино» (24:137).

Художественное время становится в них одной из существенных сторон изобразительности. Достоевский интересовался не длительным течением времени, а узловыми моментами, которые, по его мысли, отражали суть процесса. В момент, когда деяние героя влечет катастрофическое изменение мира, наступает особое для произведений Достоевского время - время данности того события, которое составляет его сюжетную основу. События в его рассказе происходят в течение одной зимы, но самыми значимыми, как кажется рассказчику, оказываются те пять минут, что предшествуют трагедии: “Приди я за пять минут - и мгновение пронеслось бы мимо... и кончилось бы тем, что она бы все поняла” (2:499-500).

В новелле Фаулза рассказчику также потребовалось короткое время - всего одна ночь, чтобы прийти к заключению, как мало он понимал в живой действительности. В момент переживаний, когда грабитель на глазах у связанного литератора сжигает его рукописи, время представляется герою томительно-длинным, а потом, в воспоминании, - что свершилось в короткие сроки. «Что меня больше всего волнует, -говорит он - может быть выражено двумя вопросами. Почему это случилось? Почему это случилось именно со мной? Одним словом: что было во мне такого, что заставило молодого демона так вести себя» (24:169). Невысказанная драма грабителя, по мысли рассказчика, заключается в его низком социальном положении, связанной с ней приниженностью и зависимостью.

Поведение тех, кто «переступил черту», Достоевский мотивировал двумя предпосылками. Одна из них социальная, вторая - глубоко психологическая, для уяснения которой необходимо восстановить последовательность событий жизни человека. И грабитель из «Бедняжки Коко», и рассказчик «Кроткой» взбунтовались против общества, которое заставило их почувствовать себя ущемленными, и это привело обоих к мщению, притом в извращенной, патологической форме. Их логика такова: меня обидели, и я обижу. Месть обществу принимает индивидуалистическую форму, антигуманную по своей сути, хотя при этом нельзя не иметь в виду и объективную обусловленность, закономерность этой мести. Не случайно, эпиграф в «Бедняжке Коко» служит приговором обоим антагонистам и «отцу», и «сыну»: “Too long a tongue, too short a hand; but tongueless man has lost his hand” - «слишком длинен язык, а рука коротка, но как без рук безъязыкий» (24:176).

Заглавие новеллы, дословно переводимой как «бедный клоун», но понимаемое в более широком смысле, а «Коко» - это еще и японское слово, означающее правильное сыновнее поведение, почтительное отношение сына к отцу, обнаруживает в сочетании с эпиграфом и заключенный в нем подтекст, и смысловое значение.

Герой новеллы предстал не просто жертвой ограбления, он потерпел поражение как писатель, долженствующий обнажать человеческие тайны. «Моя профессия, казалось, вызывала у него уважение -он читал книги, любил Конрада, - размышляет он. - ... За что он презрел меня?» (24:171). Год спустя рассказчик начинает понимать, что сожжение рукописей было для грабителя актом мести той культуре, из которой он был изгнан. Литератору кажется, что, возможно, они поняли бы друг друга, если бы.... Однако осознание этого «если бы» приходит слишком поздно. И детективная по внешним признакам новелла по сути оказывается психологической. Как и рассказ «Кроткая», она многогранно раскрывает драму человека, слишком поздно осознающего мнимый характер господствующих в пределах этого социального круга этических правил.

Философское осмысление темы «самостоятельного хотения» «маленького» человека» дается в «Записках из подполья», «Коллекционере» и «вариативным» им новеллам «Кроткая» и «Бедняжка Коко». Фаулза, как и Достоевского, интересует «личный взгляд» на жизнь представителей «биологических Многих», «русского большинства», - по сути, подпольных персонажей, живущих «за каменной стеной», защищенных установленным собой порядком, но готовых заявить о себе. Рассматривая тему «своеволия» «маленького человека» в литературно-исторической перспективе, Фаулз читает Достоевского в том числе по-кафкиански, соотнося Клегга с насекомым, по-ницшеански, о чем можно судить по финалу “Коллекционера”. Кроме того, «посредником» в диалоге Фаулза с Достоевским выступает Камю, и его участием определяется сходный взгляд на тему свободы. В отличие от Камю, она важна для Фаулза не для доказательства личной суверенности, а оправдана, как у Достоевского, системой высших человеческих ценностей и убежденностью, что человек свободен сам придавать смысл своим ситуациям и нести ответственность за свой выбор. Как видим из романов Фаулза («Маг, «Женщина французского лейтенанта», «Дэниел Мартин») бремя ответственности способны выдержать лишь те, кто желает стать личностью.

Глубокий и настоятельный интерес к нравственной проблематике писатель сохранил на протяжении последующих четырех десятилетий творческого пути, что во многом было обусловлено своеобразием эпохи. Вторая мировая война с исключительной силой усугубила политический и экономический кризис, а заодно осложнила духовный и нравственный климат следующих десятилетий. Таким образом, “Преступление и наказание” Достоевского, и “Червь”. Фаулза создавались в довольно сходные исторические периоды, когда пересматривались традиционно сложившиеся моральные нормы и когда повысился спрос на всевозможные новые философские теории и этические учения, утверждавшие иные истины и нравственность.

Мотив “нравственного преобразования” заимствован Фаулзом у Достоевского, но переосмыслен. Проблема нравственного выбора и нравственной оценки в произведении английского писателя практически снята, наличествует лишь проблема уголовного преступления и уголовной ответственности. Все же Фаулз далек от простого морализирования, от осуждения за убийство, не принимая во внимание детали. Эксперимент Бартоломью над Фанни по мере развития событий в романе представляется уже не как результат жесткого обращения человека старшего поколения с молодым, а окончательная развязка выясняет, что цель, а следовательно, и смысл эксперимента имеют явную аналогию с идеей Раскольникова.

Эксперимент также проведен из идейных соображений. При этом оба героя: и Бартоломью, и Раскольников - убеждены в справедливости задуманного ими предприятия хотя бы еще и потому, что движимы не только эгоистическим, частным интересом, но, особенно в “теории”, и заботой о благе других. Именно в силу “никчемности”, да к тому же и “вредности” существования жертв преступления, герои берут на себя право “судить” их, тщательно продумав подробности исполнения ритуала.

Но если в романе Достоевского последовательно выдерживалась тема осознания вины героем как признания собственной неправоты, то аналогия в романе Фаулза проводится на примере не частного случая, а общечеловеческого: “ когда-то в мире воцарится если не антихрист, то маммона, всеобщая корысть, стяжательство, страсть к наживе, и эта сила станет смертельной угрозой всему человечеству” (18:.540). Вместе с тем процесс появления подобных типов писатель называет “вечным биологическим или эволюционным механизмом”, считая, что такое “инакомыслие необходимо всегда, а в наше время - как никогда прежде” (18:541).

Достоевский создал оригинальный метод символической типизации, обогативший возможности реалистического искусства. При этом писатель стремится запечатлеть многоплановость жизненных явлений, то реальное символическое значение, которое они таят в себе. Полисемия образов связана с многомерностью отражаемых им явлений. Конкретные явления выводятся за границы предметного значения в область вечных истин. Поэтому символ у него - не маска, а объективный образ отражаемого явления. И этот символ предстает в динамическом развитии, проходит становление на глазах у читателя.

Роман “Преступление и наказание”, как и другие произведения писателя, посвящен выяснению нравственного смысла различных теоретических идей, и символика активно участвует в этом. Современная действительность представлялась Достоевскому не только хаотичной и разлагающейся. Он стремился в разрозненных явлениях найти закономерные связи. Повышенная роль смыслового отражения действительности, желание проникнуть в ее глубинные начала, угадать не только направление ее развития, но и возможные последствия -все это определило тяготение Достоевского к символическому образу.

В художественном мире Фаулза символические образы тоже занимают значительное место.

Основополагающей в его романе, как и в “Преступлении и наказании”, является этическая мысль о трагических последствиях нарушения нравственного закона как для отдельной личности, так и для человечества. Центральными символами в обоих произведениях выступают образы преступления и наказания. Они контролируют смысловое движение и развитие действия.

Преступление героев: и Раскольникова, и Бартоломью - соотнесено с другими формами нарушения нравственного закона, к примеру, грехопадением женщин: Сони Мармеладовой, Фанни.

Мотив испытания своих возможностей быть “властелином” в сознании и Раскольникова, и Бартоломью ассоциируется с понятиями “пробы”, ’’игры”. Но игра в “сверхчеловека”, связанная с попыткой распоряжаться судьбами людей, превращается для них в игру со своей судьбой. Символизация героев осуществляется путем их соотнесения с философской идеей романа, темой преступления и наказания.

Они - носители определенных идей, активно определяющих их поведение и характер. В Раскольникове особо активизированы лишь те свойства, которые согласованы с его идеей и находятся с ней в противоборстве. Разумихин говорит о нем: “Полтора года я Родиона знаю: угрюм, мрачен, надменен и горд; в последнее время (а может, гораздо прежде) мнителен и ипохондрик. Великодушен и добр... иногда, впрочем, вовсе не ипохондрик, а просто холоден и бесчувствен до бесчеловечия, право, точно в нем два противоположных характера поочередно сменяются” (3:165). Противоборство этих свойств способствует символическому восприятию чувств и действий Раскольникова, его “падения” и “воскресения”.

Бартоломью символизирует идею борьбы за нравственную чистоту и святость. Его физический облик приведен в соответствие с этой идеей. Он построен на контрасте духовной силы и страха: “дородный, властный, с нависшими бровями, тяжелой челюстью и выражением ученого мужа, у которого с годами портится характер. Правда, сейчас он чем-то смущен и озабочен..., видимо, хочет что-то спросить, но вместо этого опускает глаза и смотрит в тарелку” (18: 26).

А “падшие” женщины: Соня Мармеладова и Фанни - символизируют идею святости. Их символические портретные зарисовки воплощают идею веры, которая дает человеку несокрушимую силу.

Вместе с тем при создании образов героев Фаулз использовал метод карнавализации. Вообще-то этот метод редко присутствует в произведениях писателя, но при использовании - целенаправлен. Здесь писателем пародирована сама Библия, уравненная с нарочитыми бессмыслицами. Фаулз то делает пародийного героя новым мессией, то потомком героя Библии. Интересно, что карнавал и Рабле, и Достоевского, опыт которых учитывает английский прозаик, пародирует не отдельные случаи, а право одних притеснять других. Карнавализация как бы перенаправляет сам сюжет.

Житейски-практически е отношения героев приобретают подчиненное значение, а на первый план выдвигаются идейные связи, испытание философско-этических позиций. И сюжетное действие обретает символическую многозначность.

Символической заостренности литературных характеров способствует их мифологизация. Писатели проецируют библейские мотивы на изображаемые характеры и ситуации. Тем самым их масштаб доводится до общечеловеческого значения. Так, в “Преступлении и наказании” в сцене чтения Соней легенды о воскресении Лазаря из Нового завета Достоевский называет своих героев “убийцей и блудницей”, а их ситуацию соотносит с библейской легендой.

В романе Фаулза воспроизводится в аллегорической форме история “первородного греха”, описанного в Ветхом завете. По сюжету Христос победил силу греха, искупил людей, выкупив их из рабства сатаны, приняв истязания и смерть. Бортоломью, именуемый в романе Его Милостью, ассоциирован с Господом. Он жаждет очищения и освящения плоти - плоти конкретной грешницы Фанни.

В ее образе воссоздается идеал аскетизма - дева Мария. Принимая свой “крест”, она побеждает зло и в себе, и вокруг себя. В то время как Бортоломью рассчитывает на социально-религиозное принуждение и силу отлучения, Фанни верит в божественный закон, действующий в человеке. По сути, она утверждает веру в совесть человека, в его возможность свободно достигнуть понимания истины и добра путем собственной совести. Ее позиция принципиально отличается от позиции первого, у которого не хватает веры в человеческую природу. Ему ближе августиновская доктрина. Согласно ей, человек после первородного грехопадения не обладает силой воздержания от грехов и может быть спасен лишь благодаря божьей благодати. Мысль Фанни скорее склоняется в сторону доктрины пелагианства, которое делало меньший упор на первородный грех и утверждало полную свободу человека в выборе добра и зла. Она сама непосредственно воплощает эту истину. Спектр собственной мысли Фаулза как бы выражается в крайностях августиновского и пелагианского учений, но, подобно Энтони Берджессу, он больше склоняется в сторону доктрины Пелагия с ее значительно большим доверием к человеку.

Понятия раскаяния, искупления меньше всего наполнены в романе Достоевского специфическим христианским содержанием. Художник-реалист взял в нем верх над верующим проповедником. Вообще названные понятия давно и неправомерно отождествлены именно христианством, хотя имеют земное содержание и появились намного раньше самого христианства.

Один из нравственно-философских вопросов романа Фаулза связан с “выбором” Бартоломью: как соотносятся сиюминутная польза и понятия добра и зла. Как думал Раскольников, “одно крошечное преступление” загладится “тысячью добрых дел”. И у Фаулза - не преступление, а сделка с совестью, легко оправдываемая “арифметикой”. Как автор социально-философского романа с “экспериментальным” сюжетом, в котором апробируется “идея”, Фаулз создал роман о логическом преступнике, который пожертвовал собой во имя “идеи”.

Интересно, что символика проявляется в романе в двух направлениях. С одной стороны, Фаулз превращает в символы отвлеченные идеи героев, а с другой, - “десимволизирует” понятия-символы и этим выявляет их истинный смысл. Ложные знаковые системы писатель развенчивает, переводя их на язык обыденной жизни. “Иду, и мнится мне - попала я в рай, обитель жизни вечной и вечного блаженства... .Да и смела ли я, великая грешница, надеяться, что удостоюсь такого?”( 18:439-440). Следователь переводит эти формулы на язык “живой жизни”: “Ба, да мы, никак, уже в небесах очутились? Из шлюх да в святые?”(18:440). Десимволизация понятий устраняет несоответствие между субъективными представлениями героев и их реальным смыслом.

Достоевский также использовал в своем романе фантастический элемент, обладающий повышенной способностью к символической типизации. Вспомним символическую картину сна Раскольникова, в которой воскрешаются его детские впечатления. Вместе с тем сон символизирует “идею” Раскольникова, один из возможных вариантов ее воплощения. Идя от конкретного жизненного факта до символа, Достоевский расширяет исторические рамки повествования. И мысль в ее “чистом” виде предстает концентрированно, во сне.

В романе Фаулза роль такого композиционного фокуса, к которому сходятся нити повествования и который возносит конкретный факт в символ, выполняет легенда о воскресении Христа. Она раздвинула исторические рамки повествования и позволила опровергнуть выдвинутое вначале безысходное суждение о грешнице: “И величайшему из грешников путь к спасению не заказан” (18:441).

Это произошло в результате переключения философского плана в психологический, когда ’’идея” апробируется, как в романах русского классика, в жизненной практике, сталкиваясь с человеческой натурой. Человеческая сущность, несущая в себе не только падение Фанни, но и ее раскаяние, помогает читателю проникнуться верой в человека и его будущее. В сложном романе Фаулза опровержение идеи идет не только в “битве идей”, характерной для внутреннего мира его персонажей, но и в “битве идей”, происходившей на протяжении романа. Вопрос о человеке и о делении людей на меньшинство, имеющее право на вседозволенность, и недостойную толпу решается в идейных спорах и судьбах героев романа. “Битва идей” не обойдет и Фанни, и внутреннего мира ее идейного оппонента - Бартоломью.

В романе поставлено новое, земное божество на место бога. Вопрос о боге стоит не как абстрактно-теоретический, а как вопрос самоопределения через идею Бога. Таков характер проблематики бунта Бартоломью. Бунт в идее принимает глубоко личностное выражение. Его неприятие изначально установленного миропорядка с актом грехопадения и возмездия выражает невозможность сделать этот миропорядок своей личной правдой. И это сближает его с Иваном Карамазовым. Его неприятие мира, установленного Богом, перед лицом вечности носит абсолютный характер.

Дальнейшее действие развертывается в фантастическом сюжете. Он описывает новое пришествие Христа. В роман не привносятся непосредственные переживания исторического момента, герои лишены подлинных исторических примет, их заменяет условно-литературный колорит: пещера, пепелище, три кареты... .Исторически условна фигура самого бога. Мир романа в его кажущейся исторической воплощенности не замыкается в историческом прошлом и дан в свободной перспективе - к вечности. Упомянутые имена, факты утрачивают детерминированно-историческое значение и предстают в отношении к человеческой природе, как она итогово запечатлевается в истории, - “с начала веков” и “до окончания мира”. Мгновение и вечность - точки пересечения основных событий, связанных с самоопределением героя.

Символично и имя персонажа. В этом тоже проявилось сходство с Достоевским. Датский литературный критик Георг Брандес писал о Достоевском: “Его сочинения представляют настоящий арсенал христиански воспринятых характеров и душевных состояний” (4:223). К примеру, фамилия Каупернаумов звучит евангельски, ассоциируясь с евангельским селением Капернаумом в Галилее. Каупернаумовы напоминают немых и хромых, которых приводили к Христу на исцеление. А фамилия фаулзовского героя Бартоломью соотносится с именем итальянского живописца Бартоломмео, создававшего величественные алтарные картины, в частности, “Оплакивание Христа”(1515-17). В романе Фаулза Бартоломью создает по подобию бога обитель нравственного порядка, наделив себя сомнительным правом вершить чужие судьбы.

Достоевский и Фаулз достигают сходного решения больших философских вопросов: о смысле жизни, о назначении человека. Оба берут остросюжетный, исключительный факт жизни, необычное, сложное преступление. В соответствии с этим “идея-страсть” героев о “вседозволенности” для избранного меньшинства имеет в качестве конечной цели - благо для всего человечества. И она воспринимается как трагическое заблуждение героя. При этом концовки их романов “открытые”: “экспериментируя” над философской идеей, оба познают жизнь вместе со своими героями.

Фаулз близок Достоевскому и в освоении жанровых возможностей социально-философской прозы. Это относится к способности в изображении жизни пойти от конкретного социального и бытового факта до больших философских обобщений. Его роману, как и произведению предшественника, присуща не только социально-философская сущность, но и драматургическое начало. Последнее обусловило ограниченное количество действующих лиц, короткий промежуток действия, переломное и трагическое для героев бытие, апробирующее их “теории”.

Сюжет и действие, ограниченные местом - юго-западом Англии -и временем - начало повествования относится к 1683 году -сконцентрированы вокруг тайны, загадки или нескольких загадок. Загадочны образы странников, выведенных в начале романа, загадочно исчезновение одного из них, загадочны показания свидетелей. Святое подвижничество переплетено с сомнительной тайной, убийством и эротическими похождениями. Здесь что угодно оборачивается чем угодно. Истина и ложь, высокое и низкое, добро и зло меняются местами такими непостижимыми образами, что за ними невозможно уследить. Бартоломью - и совершенно обычный человек, и библейский персонаж. Он - злодей, но именно он желает человечеству добра, правда, определенного, но это уже другое дело. Могущество этого “сверхчеловека” настолько велико, что может соединить что угодно с чем угодно и превратить что угодно во что угодно.

С одной стороны, книга наполнена отголосками мистического богословия, и это свидетельствует о теологической эрудиции автора. С другой стороны, это детектив, образцовый жанр “массовой культуры” второй половины XX века. Фактически, роман представляет, как может показаться, богопознание в форме триллера. Одно кажется опровергающим другое: речь идет и о поисках мистических связей человека с высшими силами, и о розыске преступника.

В отличие от Достоевского, искавшего решение социальных проблем на путях христианской любви и всепрощения, Фаулз скорее проявил себя атеистом. “Я давно пришел к выводу,- заключает он в финале романа, - что всякая государственная религия - идеальный пример формы, которая создана для уже не существующих условий. Если спросить меня, каким явлением жизни для блага настоящего и будущего лучше было бы пожертвовать, что следует выбросить на свалку истории, я без колебаний отвечу: все государственные религии. Я ни в коем случае не отрицаю их былой значимости... . Я сожалею... об утраченном духе, доблести и воображении...” (18:542).

Развивая эту тему в публицистике, его соотечественник Билл Хопкинс высказал мысль о необходимости новой философии религии - не христианской и даже не католической, остающейся, с его точки зрения, самой популярной религией второй половины XX века, а некой новой, лишенной догматики прежних (21:151).

Характерно и многозначительно то обстоятельство, что в самом начале романа “Червь” Бартоломью, странный и загадочный, произнес слова, которые являются, быть может, ключевыми для понимания всей книги. Мысль заключается в том, что рай господень и ад -соотносимые понятия. А потому, к чему достоинства и добродетели, если райская жизнь и без того наступит? Эта причудливая идея естественным образом вытекает из мистической теологии прошлого. Но это уже мистика без Бога.

Вторая половина XX века оказалась для всего мира главным образом эпохой прощания с иллюзиями. Вера в Человека с большой буквы и его способность самостоятельно, с помощью своего просвещенного Разума стать властелином бытия и устроить совершенный миропорядок - эта вера подорвана. Дух времени, как предрекал в романе “Предсказание и последствие” Билл Хопкинс, безвозвратно переменился. Общественная эволюция стала непредсказуемой.

В конце XX века, как и в романах английских прозаиков 1950-60-х годов: Б.Хопкинса “Предсказание и последствие”, Э.Берджесса “Заводной апельсин” и Д.Фаулза “Коллекционер”, - по-прежнему ставится вопрос о тоталитарном человеке и тоталитарном обществе. Но направленность поиска в 1980-годы изменилась. Причины катастрофы усматриваются не в отказе от разума, а в особой форме разумности. Люди создают “парадизы”, которыми могут служить любые замкнутые образования: семья, избранное общество. И там молятся Богу и углубляются в мудрость веков (“Имя розы” У.Эко, 1980), воспитывают осиротевших детей (“Парфюмер” П.Зюскинда, 1985), поддерживают нравственный порядок (“Червь”Дж.Фаулза). Они внимательно присматриваются к островкам, “парадизам” порядка и цивилизованности, подозревая, что беда приходит именно оттуда, созревает там до опасных масштабов. Но на этих островках разума запугивают растерянных людей (У.Эко), растят чудовища (П.Зюскинд), превращают человека в марионетку (Дж.Фаулз).

Эксперимент по созданию “парадиза” - это и есть путь в насилие. Аналитик исторических фактов, наделенный талантом синтезировать их, он показал в романе “Червь” создание “парадиза” на земле, когда “Человек с большой буквы” Бартоломью выступает поборником справедливости и разума.

При этом Фаулз никого не оправдывал, никого не обвинял, ничего не пропагандировал. Речь шла о цене прогресса, а точнее, о том, что она возросла. А также о том, что благо порождает зло. Однако избежать “дурного”, выбрав из благ цивилизации только “хорошее”, нельзя. Безумие, таким образом, не противоположность разума, а его же продолжение при определенных условиях. Манипулирование человеком - это производное от порядка. Но, предостерегает Фаулз, это ускорит приход человечества к Апокалипсису. Надежду он возлагает на инакомыслие.

В эпилоге романа Фаулз называет инакомыслие “ценнейшим вкладом в мировую историю”. Именно шейкерам - христианской секте с обрядами и догматикой, указывает писатель, принадлежит простой, но краеугольный вопрос: какая мораль оправдывает вопиющую несправедливость и неравенство в человеческом обществе? Пока же в решении этого вопроса, с сожалением констатирует Фаулз, человечество не продвинулось. Мы изменили отношение к понятию “посредственность”, означавшее некогда умеренность. Отсюда осознание своего “я”, гипериндивидуализм и тяга к излишеству.

В заглавие романа Фаулза вынесено слово “maggot”, имеющее, как подчеркивает автор, одно теперь уже забытое значение: “прихоть, фантазия”. Такой “фантазией”, а не историческим романом, он и называет свое произведение. Для него характерна символизация философских идей и явлений, новых для английской жизни. “Мне все время приходят на ум разные проблемы, которые не укладываются в рамки романа... , - пояснил писатель, отвечая на вопросы анкеты “Иностранной литературы”. - В такого рода вещах лучше разбираться другими способами - от научного обсуждения до политической полемики. Моя собственная работа кажется мне скорее описанием личного восприятия жизненно важных социальных проблем, чем попыткой взяться за их разрешение”(5:167).

ПРИМЕЧАНИЯ.

  • 1. Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы.
  • 2. Достоевский Ф.М. Кроткая. -Т. 12.
  • 3. Достоевский Ф.М. Поли. СОБР. Соч. в 10 т. -Т.6.
  • 4. Брандес Г. Собр. соч. -Т. 19. - Спб.: Просвещение.
  • 5. Иностранная литература, 1982, №4.
  • 6. М.Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников. - М., 1975.-Т.2.
  • 7. Труайя А. Федор Достоевский.
  • 8. Фаулз Дж. Аристос.
  • 9. Фаулз Дж. Башня из черного дерева.
  • 10. Фаулз Дж. Волхв.
  • 11. Фаулз Дж. Дэниел Мартин // ИЛ. - 1989. № 10.
  • 12. Фаулз Дж. Женщина французского лейтенанта. В рус. пер.: Любовница французского лейтенанта. - C.-П.: Северо-Запад, 1993.
  • 13. Фаулз Дж. Коллекционер.
  • 14. Фаулз Дж. Кротовые норы.
  • 15. Фаулз Дж. Фаулз Дж. Маг. В рус. пер.: Волхв. - М.: Независимая газета, 1977.
  • 16. Фаулз Дж. Мантисса. - М.: «МАХАОН», 2000.
  • 17. Фаулз Дж. Предисловие // Волхв.
  • 18. Фаулз Дж.Червь. -М.: Вагриус, 1996.
  • 19. Conradi Р. John Fowles.
  • 20. Campbell J. An Interview with John Fowles. P. 466.
  • 21. Declarations.
  • 22. Fowels J. Eliduc. A Personal note // The Ebony Tower. - Chicago: A signet book. New American Library. 1974.
  • 23. Fowles J. The Magus. - L.: Jonatan Cape Ltd, 1977.
  • 24. Fowles J. Poor Koko // Fowles J. The Ebony Tower.
  • 25. Higdon D.L. Shadows of the past in contemporary British fiction.
  • 26. Palmer W.J. The Fiction of John Fowles.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >