Вопросы и задания

  • 1. В рамках какой науки зародилось понятии интенции? Что оно обозначало?
  • 2. Как изменилось понятие интенции с появлением деятельностного подхода к изучению речи? Какую роль понятие интенции играло в теориях Г.П. Грайса, Дж. Серля и П. Стросона?
  • 3. Каким образом феномен коммуникативного намерения объясняется в работах отечественного исследователя О.Г. Почепцова?
  • 4. Как можно объяснить природу и роль интенции в деятельности человека с помощью Теории планирования (Planning Theory) М. Братмана? Чем интенции человека отличаются от эмоций и желаний?
  • 5. В чем заключается принцип выразимости интенции Дж. Серля?
  • 6. Каким образом можно применить идею планирования для построения абстрактной модели речевого общения с участием коммуникативной интенции?
  • 7. Какая модель коммуникации находится в центре Теории Релевантности (Relevance Theory) Д. Уилсон и Д. Спербера?
  • 8. В чем заключается механизм атрибуции интенций?
  • 9. Какова приблизительная иерархия интенций говорящего в абстрактной модели коммуникации? Какие основные и промежуточные интенции формирует говорящий согласно предложенной нами модели коммуникации? Что такое аттракция? Какие виды аттракции могут быть использованы в процессе коммуникации?
  • 10. Каким образом намерение говорящего выражается в речи?
  • 11. Выделите основные интенциональные компоненты (информативный, собственно коммуникативный, персуазивный) в следующих высказываниях:

a) I do praise you for being my most devoted helper.

h) I thank you so much for what you have done for me.

c) I now declare openly, in your presence, that 1 will do so.

d) With all my heart, I promise you there's nothing in this world I wouldn't do for my family.

e) I assure you on my oath that this was purely an oversight on my part.

Речевой акт как средство выражения интенции продуцента

Изучение языка in actu, когда язык рассматривается не как некая статическая система, не выполняющая каких бы то ни было функций, а как один из важнейших инструментов, которые Homo Sapiens использует в своей повседневной деятельности, является одной из важнейших задач современной лингвистической науки. Как известно, "всякая деятельность имеет целесообразный характер, направлена на достижение определенного результата и связана с движением к некоторой цели" [Демин 1984: 2]. Речевая деятельность - не исключение: в основе речевой деятельности лежат определенные мотивы и она неизменно направлена на достижение каких-либо целей [Почепцов 1986: 3]. Сама по себе идея изучения языка в действии далеко не нова. Она высказывалась различными учеными в разное время. Еще в рамках классической риторики были впервые предприняты попытки описать технологию речевой деятельности. Основой для подобных описаний служили представления риторики о том, как порождается и передается речевое 64

сообщение (в условиях публичной речи), каковы основные способы убеждения, формы воздействия (преимущественно языкового) на аудиторию, оказываемого с учетом особенностей последней и в целях получения желаемого (с точки зрения говорящего) результата, обозначаемого в классической риторике как persuasio (убеждение, греч. peitho). Средства достижения этого результата - в самом общем виде - были описаны как три основных понятия, составляющих риторический канон: 1) логос (греч. logos) - с ним были соотнесены логические, интеллектуальные средства убеждения; 2) патос, или пафос (греч. pathos) - с ним были соотнесены средства эмоционального, чувственного убеждения; 3) этос (греч. ethos) - с ним были соотнесены средства убеждения, основанные на этических качествах говорящего, его “добродетелях” [Львов 2002: 11].

Рассматривая механизм коммуникации, классическая риторика выделяла пять последовательных этапов или шагов, которые совершает говорящий: инвенция (изобретение, подготовка содержания речи); диспозиция или композиция (расположение или развертывание, связанное с речевым жанром); элокуция и орнамента (выражение и украшение); мемория (запоминание); акция (произнесение, говорение как действие) [Львов 2002: 9].

И все же, несмотря на то, что речевая деятельность является объектом внимания ученых еще со времен античности, удовлетворительного объяснения и описания механизмов речевой коммуникации пока не существует. На протяжении долгого времени эта проблема решалась в рамках нескольких отдельных отраслей научного знания (философия, логика, культурология, социология, филология, психология), которые, исследуя феномен речевой коммуникации, демонстрировали при этом определенную ограниченность, выделяя в качестве объектов изучения либо только внеязыковые факты (человеческое сознание, окружающий мир, психологические и социальные особенности аудитории, ее этнические характеристики и т. д.), либо факты лингвистические (особенности использования языковых элементов, особенности речевой деятельности, свойственные той или иной языковой общности). Однако исследования, начатые позднее на стыке этих научных дисциплин, помогли преодолеть эту вынужденную односторонность, так как появившиеся новые научные направления (социолингвистика, психолингвистика, лингвистическая прагматика, теория речевых актов, этнопсихолингвистика), объединяя факты лингвистической и экстралингвистической реальности, сделали участников коммуникации и саму речевую ситуацию одновременным и общим объектом изучения.

Лингвопрагматика - довольно молодая область лингвистического знания. Термин "прагматика" (от греч. траура - "действие, дело”) был введен в научный обиход Ч. Моррисом, который разделил семиотику на семантику - учение об отношении знаков к объектам действительности, синтактику - учение об отношениях между знаками, и прагматику - учение об отношении знаков к тем, кто пользуется знаковыми системами. Прагматика, таким образом, изучает поведение знаков в реальных процессах коммуникации [Арутюнова 1985: 3-43].

В русле лингвистической прагматики (в фокусе языкового исследования которой оказываются отношения между языковыми единицами и теми, кто их использует, а также условия реализации языковых единиц [Почепцов 1981: 268]), развивается теория речевых актов, ядро которой составляют идеи, изложенные логиками Остином, Серлем и Стросоном.

В традиционной теории речевых актов принято считать, что, опубликовав в 1962 году книгу "Слово как действие" ("How to do things with words"), логик Дж. Остин впервые привлек внимание к тому, что произнесение высказывания может представлять собой не только сообщение информации, но и совершение многих других действий [Остин 1986]. Это означает, что в процессе общения люди не просто строят предложения, а используют эти предложения для совершения таких действий, как информирование, просьба, совет, вопрос, приказание, предупреждение, обещание, выражение благодарности и т.п. Все это - речевые акты. [Падучева 2002: 19]. Однако следует отметить, что первые попытки представить высказывания в виде действий как таковых появились гораздо раньше.

Впервые логический подход к предложению Аристотеля ("Каждое предложение имеет свою значимость [...], но не все предложения являются суждениями, а только те из них, которые содержат правду или ложь [...], остальные же принадлежат к области изучения риторики и поэтики" [Aristotle: http://classics.mit.edu/Aristotle/interpretation.html]) был подвергнут критике со стороны философа Томаса Рейда, который утверждал, что "перечислить и проанализировать другие виды предложений (а не только суждения или "пропозиции" - прим, авт.) значит положить начало истинной теории языка" [Reid 1998:72]. В своих работах Рейд разграничивает социальные (social acts) и единичные (solitary acts) акты. При этом единичные акты (суждения, желания, обдумывания и т. п.) противопоставляются социальным актам (обещаниям, командам и т. п.) на том основании, что для единичных актов "не существенно, будут ли они выражены, и не существенно, будет ли при их выражении присутствовать другая разумная личность, кроме человека, осуществляющего данные акты" [Reid 1969: 71]. Социальные акты, в свою очередь, Рейд определяет как направленные на другого человека акты, чье языковое выражение имеет смысл при условии "ясности" подобной направленности. Так, например, при акте обещания то, что обещано "должно быть понято обеими сторонами" [Reid 1969: 453], а само обещание рассматривается как акт, отличный от простого "проявления желания, позволения или намерения, которые могут быть, а могут не быть выраженными" [Reid 1969: 61]. Своей теорией Рейд во многом предвосхитил появление современной теории речевых актов, однако, как справедливо отмечает Б. Смит, Рейду не удалось обнаружить и обосновать существования связи между высказыванием и намерением, скрытом в высказывании [Smith 1990: 30].

Первая достаточно систематическая теория, объясняющая феномен актов обещания, спрашивания, обвинения, приказания, приглашения и т. п. принадлежит философу - феноменологу из Мюнхена Адольфу Райнаху (Adolf Reinach), который так же, как и Рейд (хотя и совершенно независимо от него), использовал понятие "социальных актов" для объяснения вышеперечисленных явлений. В теории социальных актов Райнаха сочетались идеи логики, онтологии, психологии и теории языка Гуссерля. Одной из особенностей данной теории стало выделение из общего числа актов речевых действий, которые получили название "самопроизвольных" {spontaneous acts), т. е. происходящих без какого-либо внешнего воздействия или 67

вмешательства и формирующихся самостоятельно в психической сфере агента действия (по сравнению с "пассивным опытом", вызванным, "например, чувством боли или звуком взрыва" [Reinach 1983: 18]). Кроме того Райнахом были выделены "акты, направленные на себя" {self-directed acts) и "акты, направленные на другого" (other directed acts). "Акты, направленные на себя" включают в себя акты, в которых объект действия одновременно является его субъектом (как, например, в случае с спл/овосхвалением или самообвинением). Соответственно, в "актах, направленных на другого" объектом действия становится кто-то помимо совершающего данное действие.

К теории речевых актов Джона Остина Райнаха окончательно приблизило определение социальных актов как актов мышления, которые не просто находят свое выражение в словах, ио чье выражение словами в акте говорения и является их совершением [Reinach 1983: 36].

Несмотря на то, что некоторые моменты в теории социальных актов Райнаха во многом схожи с положениями Остина, именно Остин считается основателем теории речевых актов, так как ему удалось вывести феномен речевых действий за рамки интересов философии и, применив лингвистические способы изучения предложений, создать достаточно глубокую философско-лингвистическую концепцию (тогда как выводы Райнаха расцениваются многими учеными как "отрывочные и не имеющие глубины подхода к феномену речевого акта" [Smith 1990: 36]).

Основным фактором, положившим начало собственно лингвистической теории о речевых актах, стало обнаруженное Дж. Остином существование особых предложений, которые он предложил назвать перформативными (от англ, perform -"делать, совершать"). Главной особенностью подобных предложений (1 name this ship the "Queen Elizabeth". - Нарекаю это судно "Королева Елизавета". или I bet you sixpence it will rain tomorrow. - Держу пари на шесть пенсов, что завтра будет дождь. - примеры Дж. Остина [Остин 1986: 26]) является то, что их "высказывание не является описанием того, как было бы квалифицировано действие говорящего в результате произнесения высказывания, или утверждением, что говорящий 68

совершает данный акт: произнесение высказывания и есть осуществление действия" [Остин 1986: 27]. Таким образом, перформативные предложения можно определить как предложения, повествовательные по своей структуре, но обладающие тем особым свойством, что высказывание, в составе которого они употреблены, не описывает соответствующее действие, а равносильно самому осуществлению этого действия [Падучева 2002:19]. Сущность явления перформативных предложений хорошо описана Э. Бенвенистом: "Высказывание Я клянусь есть сам акт принятия на себя обязательства, а не описание выполняемого мною акта... Различие окажется заметным, если заменить Я клянусь на Он клянется. В то время как Я клянусь является обязательством, Он клянется - всего лишь описание, того же рода, что и Он бежит, Он курит" [Бенвенист 1974: 299].

По Остину, условиями эквивалентности высказывания действию является наличие в нем глагола в первом лице единственного числа действительного залога настоящего времени изъявительного наклонения (этим условиям должен отвечать каждый классический перформатив) [Остин 1986: 47]. Однако, как отмечает в одной из своих работ К. Бах, для некоторых перформативных высказываний может быть характерным употребление глагола в первом лице множественного числа действительного залога, если говорящий совершает речевое действие от лица группы, а также использование глаголов во втором лице пассивного залога ("Уон are commanded”...) [Bach 1975: 235].

В отличие от утверждений, перформативные предложения не могут являться истинными или ложными, то есть не могут иметь истинностного значения (иными словами, перформативные высказывания обладают свойством "прагматической самоверифицируемости" [Karttunen 1974: 186]).

Кроме свойства самоверифицируемости перформативные высказывания обладают еще рядом дополнительных свойств, которые отличают их от убеждений, а именно:

а) перформативы, как и все действия, обладают свойством успешности / неуспешности, причем успешность совершения того или иного речевого действия определяется рядом условий.

  • б) для перформативов характерно свойство эгоцентричности, то есть зависимости от акта высказывания [Рассел 1957: 110];
  • в) перформативы имеют свойство эксплицитности / имплицитное™. Эксплицитными (явными) являются перформативные предложения, содержащие глагол (или выражение), обозначающее совершаемое действие. Таким образом, перформативные высказывания полностью "раскрывают" иллокутивную силу высказывания [Schiffer 1972: 109]. Соответственно, имплицитными перформативами можно назвать перформативные предложения, которые не содержат подобного выражения (или глагола) [Остин 1986: 43].

Необходимо отметить, однако, что существует и прямо противоположная точка зрения на природу перформативов, так как некоторыми исследователями речевых актов утверждается тот факт, что перформативные предложения одновременно являются и утверждениями. Кент Бах, например, считает, что произнося предложение, содержащее перформативную формулу, говорящий тем самым "утверждает" совершение речевого действия (обещания, просьбы, приказания и т. п.) В статье "Перформативы также являются утверждениями" он приводит следующий пример: "Я могу эксплицировать мою благодарность по отношению к какому-либо человеку, похвалив его ("Вы так добры"), сказав ("Вам не нужно было этого делать"), или оказав ему ответную услугу. Но разве само использование перформативной формулы не является утверждением того, что я делаю, как в случае с произнесением "Я благодарю Вас"? [...] Таким образом, почему высказывание "Я благодарю Вас" не может быть одновременно и выражением благодарности, и утверждением того, что я ее выражаю? [Bach 1975: 232]. При этом, как отмечает исследователь, выражение благодарности может расцениваться как первичная интенция, но ее выполнение обеспечивается вторичной интенцией говорящего сделать ее эксплицитной с помощью ее утверждения через перформативную формулу.

Подобной точки зрения придерживается и Э. Леммон, приводя в доказательство тот факт, что добавляя к перформативной формуле слово "hereby" (настоящим, сим обещаю, заявляю и т. п. - Остин считал, что прибавление данного наречия к глаголу подтверждает совершение действия с помощью высказывания [Остин 1986: 60]), говорящий эксплицирует не только иллокутивную силу своего высказывания, но и способ ее передачи, то есть само высказывание как таковое. Это означает, что высказывание типа "I hereby promise you..." (Настоящим обещаю тебе...) можно интерпретировать как "In uttering this sentence, I promise you..." (Произнося это предложение, я обещаю тебе), что доказывает двойственный характер перформативов [Lemmon 1986: 86-89].

В то же время представители генеративного направления в лингвистике придерживаются той точки зрения, что утверждения, в свою очередь, также можно представить в форме перформативов, то есть утверждения являются перформативными высказываниями. Так, согласно Дж. Россу, любое повествовательное предложение может быть представлено как содержащее перформативный глагол, который может появляться или не появляться в поверхностной форме предложения, причем роль подлежащего при этом глаголе выполняется местоимением "я", а роль косвенного дополнения - местоимением "ты". Этот перформативный глагол может быть охарактеризован с помощью следующего набора признаков: + Глагол, + Перформативный, + Общение, + Языковой, + Повествовательный [Ross 1970: 222-272]. Эту же мысль разделяет Дж. Лакофф, утверждая, что "даже утверждения должны быть представлены в логической форме с помощью перформативного глагола, означающего нечто вроде говорить или утверждать" [Lakoff 1970: 166]. Точка зрения Росса была впоследствии по-новому сформулирована Дж. МакКоли, который полагает, что любое повествовательное предложение (утверждение) можно перефразировать с помощью структуры, в которой вершинный глагол выражает иллокутивный акт, осуществляемый говорящим при произнесении этого предложения (например: "Я заявляю тебе, что..." или "Я обещаю тебе, что...") [McCawley 1968: 124-169], при этом опущенные перформативы Росса определяются МакКоли не просто как абстрактные пучки признаков, а как реальные лексемы, такие, как tell ("сообщить") и ask ("спрашивать") [McCawley 1970: 157].

По мнению П. Сюрена, в глубинной структуре каждого предложения должен присутствовать один перформатив, обнаруживающий коммуникативную целенаправленность высказывания. [Seuren 1970: 139].

Исходя из всего вышеперечисленного, можно сделать вывод, что перформативы действительно имеют двойственную природу: с одной стороны, эксплицитное перформативное высказывание (то есть высказывание, содержащее перформативную формулу с глаголом в первом лице настоящего времени индикатива), будучи действием, в то же самое время является утверждением (что убедительно доказывают некоторые исследователи); с другой стороны, практически к любому утвердительному высказыванию можно добавить перформатив, называющий силу данного высказывания (высказывание с опущенной перформативной формулой можно считать имплицитным перформативом). Логично предположить, что "восстановление" перформатива, опущенного говорящим, "диктуется" фактической ситуацией, а сам процесс восстановления перформативной формулы слушающим в процессе речевого взаимодействия можно отождествить с процессом приписывания (атрибуции) собственно коммуникативной интенции говорящему.

Перформативные предложения, вернее, перформативные формулы (классический вариант Я + перформативный глагол) можно отнести к основным средствам экспликации интенции, а использование перформативных формул в составе высказывания - к основным способам выражения интенции (в том числе и интенции обещания) в процессе речевого взаимодействия.

Как бы то ни было, именно открытие перформативных предложений привело Остина к определению речевого акта и его структуры.

Остин выделяет три аспекта анализа речевого акта: локуцию, иллокуцию и перлокуцию, при этом собственно акт говорения определяется им как "локутивный" (от лат. locutio - "говорение") акт, состоящий в свою очередь из фонетического, фатического и ретического актов речи. Фонетический акт представляет собой акт "произнесения звуков в процессе говорения; фатический акт - это произнесение определенных вокабул, или слов, то есть определенных типов звукосочетаний, 72

принадлежащих определенному словарю, соответствующих определенной грамматике и выступающих именно в этом качестве; ретическим актом называется осуществление акта использования этих вокабул с некоторым более или менее определенным смыслом и референцией" [Остин 1986: 84].

В течение долгого времени лингвистическая наука занималась изучением именно локутивных актов речи. Рассматривая высказывания безотносительно к той коммуникативной ситуации, в которой они были употреблены, фонетика описывала их звуковую сторону, лексикология - их словарный состав, синтаксис - правила соединения слов в предложении, семантика занималась интерпретацией предложения, сводя ее к объективному, т.е. лишенному истинностной оценки, содержанию выражаемого предложением суждения, или, иначе говоря, пропозиции.

Однако человек говорит не ради самого процесса говорения и даже не ради того, чтобы назвать в предложении определенные объекты и приписать им какие-либо свойства, отражая тем самым некоторое положение дел в мире. В процессе говорения человек совершает определенное речевое действие: он спрашивает, информирует, обвиняет, обещает, приказывает, советует, утверждает и т. п., то есть преследует определенную внеязыковую цель. Акт речи, рассматриваемый с точки зрения его внеязыковой цели или силы, Остин назвал иллокутивным (от лат in locutio - "в процессе говорения"), а учение о подобных актах - учением об "иллокутивных силах" [Остин 1986:87]. Стоит отметить, что именно понятие иллокутивного акта является базовым понятием теории речевых актов, так как до появления учения Остина феномен иллокуции не был известен ни традиционной лингвистике, ни классической риторике. Понятие иллокутивного акта является важным и для нашего исследования, так как иллокутивный акт представляет собой не что иное, как реализацию коммуникативной интенции говорящего.

Совершая локутивный и иллокутивный акты речи, говорящий оказывает определенное воздействие на чувства, мысли или действия аудитории, причем этот эффект может быть намеренным и целенаправленным (говорящий может привести аудиторию в замешательство, напугать, обрадовать, оскорбить, побудить к какому-либо действию и т п.). Речевой акт, рассматриваемый в аспекте его реальных 73

последствий, Остин назвал перлокутивным (от лат. per locutio - "посредством говорения") [Остин 1986: 88]. Перлокутивный аспект намерения говорящего не является собственно речевым. По мнению Е.В. Падучевой, критерием различения иллокутивного и перлокутивного уровней речевого акта является то, что содержание речевого акта может быть вербально эксплицировано с помощью соответствующего перформативного глагола (например, можно сказать "Я обещаю тебе, что...", и этим совершить акт обещания); тогда как для перлокутивного аспекта намерения говорящего подобный перформативный глагол подобрать невозможно (например, высказывания "Я угрожаю тебе..." или "Я оскорбляю тебя..." не являются актами угрозы и оскорбления) [Падучева 2002: 23-24].

Работы Остина, касающиеся речевого акта, привлекли внимание философов и лингвистов к изучению конкретных целей речевого общения и феномена коммуникативной интенции, что особенно отчетливо проявилось в модели речевого акта, предложенной одним из последователей Остина, американским логиком Джоном Серлем.

Как утверждает Серль, процесс говорения представляет собой не что иное, как подчиненную особым правилам форму интенционального (т.е. сознательного и целенаправленного) поведения. При этом исследователем разграничиваются два типа правил, которыми руководствуется человек в различных видах деятельности (в том числе и речевой): регулятивные (то есть правила, "регулирующие деятельность, существовавшую до них, - деятельность, существование которой независимо от существования правил") и конститутивные ("создающие деятельность, существование которой логически зависимо от этих правил", например, правила любой игры имеют конститутивный характер). Помимо регулятивных и конститутивных правил Серлем упоминаются также "правила общения” (social rules), но он не отводит им решающей роли в экспликации семантики языка. Собственно же гипотеза Серля состоит в том, "что семантику языка можно рассматривать как ряд систем конститутивных правил и что иллокутивные акты суть акты, совершаемые в соответствии с этими наборами конститутивных правил" [Серль 1986: 151-155]. При этом каждый тип иллокутивного акта характеризуется определенными условиями, выполнение которых необходимо для успешного осуществления иллокутивного акта данного типа. Таких условий Серлем было выделено несколько: условие пропозиционального содержания, предварительные условия (preparatory conditions), условия искренности (sincerity conditions) и так называемые существенные условия. Некоторые ученые добавляют в этот набор основных условий некоторые дополнительные условия, которые также необходимы для успешности совершения речевых актов различных типов, а именно: условие того, что говорящий и слушающий говорят на одном языке; условие того, что высказывание говорящего поддается разумной интерпретации и т. п. [Gibbs, Delaney 1987: 108]. Так, для успешного выполнения речевого акта обещания Серлем были определены следующие условия:

1) Условие пропозиционального содержания:

Произнося Т, Г выражает мысль о том, что он совершит действие Д в будущем

  • 2) Подготовительные условия:
    • а) Г в состоянии совершить Д,
    • б) С предпочел бы совершение Говорящим Г действия Д его несовершению, и Г убежден в том, что это так,
    • в) Ни Г, ни С не считают, что совершение Говорящим Г действия Д есть нечто само собой разумеющееся.
  • 3) Условие искренности:

Г намерен совершить Д

4) Существенное условие:

Г намерен с помощью высказывания Т связать себя обязательством совершить Д

Несмотря на то, что между языком и другими видами человеческой активности (например, игрой) существует определенная аналогия, нельзя не признать тот факт, что язык, в отличие от игры наделен значением. При определении значения речевого акта Серль опирается на концепцию Грайса, связавшего значение с коммуникативным намерением. Таким образом, значение речевого акта определяется интенцией говорящего произвести определенный иллокутивный эффект на адресата, заставив его признать свою интенцию вызвать именно этот эффект [Серль 1986: 247]. В таком случае можно утверждать, что речевой акт становится способом выражения речевой интенции.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >