Серия 14. Просветители в полистилистической культуре

Действующие лица:

Екатерина Гениева — директор Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы имени М.И. Рудомино;

Александр Архангельский — писатель, автор и ведущий телевизионного цикла «Фабрика памяти: библиотеки мира»;

Создатели и участники (лекторы, эксперты) просветительского мультимедийного проекта Arzamas;

Создатели и участники (лекторы, эксперты) просветительского мультимедийного проекта ПостНаука;

Видеоблогеры платформы YouTube;

Авторы онлайн-курсов на различных платформах.

Влияние «культуры участия» на существование описываемого нами воображаемого сообщества ярче всего проявляется на примере различных просветительских проектов. Идеалы Просвещения, пронизывавшие с XIX века воображаемое сообщество, которому посвящена наша книга, в веке XX продолжали претерпевать существенные изменения. Публичные библиотеки и музеи, создававшиеся ради выполнения миссии сохранения культурного наследия и просвещения широких масс, постепенно превращались в замкнутые в себе институты, идеологически ангажированные и ревностно охраняющие свои фонды от посягательств профанов (зрителей и читателей), образуя сообщества посвященных, перенявшие многие черты религиозных сообществ, охраняющих доступ к святыне. Мировая культура же, напротив, развивалась в направлении доступности, полистилистичности[1], мультикультурности.

Охранительные настроения воображаемого сообщества были, в частности связаны с тем, что государство интерпретировало образование не как духовную, а как социальную ценность. Семилетний план развития, принятый в 1958 году, делал акцент на развитие новых отраслей промышленности: электроники, ядерной энергетики, производства пластмасс, синтетической химии, электробытовых товаров. Это выдвигало новые требования к рабочим, технологам, проектировщикам, отраслевым исследователям. Их достижения активно пропагандировали кино и телевидение. В телевизионных программах, например «Голубой огонек» или «От всей души», чествовали победителей соцсоревнования, рассказывая всей стране не только об их биографии, но о сути новаторских технологических разработок. Таким образом, наука, как и искусство, начинала казаться не уделом высоколобых интеллектуалов, а доступным путем социального роста. Здесь же нельзя не заметить, что высокая наука при этом подавалась как «служебная» область знаний, которая создает базу для прикладных исследований, для тех открытий, которые будут содействовать реализации мифа о прогрессе, ставшего одним из краеугольных камней советской идеологии еще в 1930-е годы. Для поддержания этого мифа и наука, и искусство, должны были подвергнуться «снижению», но не стать «низкими», что тоже противоречило бы идеям прогресса.

Интеллигенция (научно-техническая, гуманитарная, творческая) в 1970-е годы была настроена крайне противоречиво. С одной стороны, она была разочарована в социалистической идеологии, с другой стороны, продолжала жить социалистическими идеалами. Страстно желая вкусить благ западной цивилизации, она продолжала подозревать Запад в предательстве идеалов эпохи Просвещения, из которых выросла идеология марксизма, все еще важная для советских людей (вспомним хотя бы портрет Э. Хемингуэя, висевший во многих домах).

Интеллектуальные и духовные брожения в этой среде 1970-1980-х гг. (от западничества диссидентов или возврата к идеям марксизма до славянофильства и нового почвенничества писателей-деревенщиков, от увлечения йогой до возрождения православия) создавали подходящую почву для рефлексии, которая проявлялась в виде организации закрытых кинопросмотров и киноклубов, дискуссий на творческих вечерах в НИИ и библиотеках, в тематических экскурсиях по музеям, которые проводили по договоренности тоже для избранных, показах слайдов из зарубежных музеев теми, кому повезло съездить туда в командировку и т. д. Неполитизированные разговоры об искусстве имели ощутимый привкус диссидентства, потому что позволяли немного выходить за рамки официального дискурса об искусстве.

Одновременно с этим на Западе в искусстве активно развивались идеи постмодернизма, а одним из важных понятий массовой культуры становится понятие «стиля жизни». Стирание классовых различий, в течение первой половины XX века происходившее с разной степенью интенсивности во всем мире, потребовало сформировать иные принципы стратификации общества. Изучая эту проблему, М. Вебер[2] говорит о существовании не только классов, но и статусных групп, каждая из которых имеет статусные почести. Статусные почести — это специфический стиль жизни, которого ожидают от тех, кто желает принадлежать к определенному кругу людей. По теории А. Адлера, стиль жизни (или жизненный стиль) — уникальный способ, выбранный каждым индивидуумом для следования своей жизненной цели. Стиль жизни — это реализация принятого человеком решения о том, что такое мир, что такое «Я» и каково его место в этом мире.

Концепция стиля жизни набирала силу одновременно с массовым производством дешевой продукции, увеличением американского влияния в дизайне, поп-артом и, разумеется, телевидением. В конце 1950-х ее сформулировал один из родоначальников поп-арта Ричард Гамильтон: «Потребитель должен изготавливаться на “той же чертежной доске”, что и сама продукция, иными словами: если вам нужно угождать популярному спросу, то лучше попытаться формировать его на будущее».

В числе прочего, молодые люди стали заявлять о своем единстве, выбирая определенный ассортимент товаров. Одежда, как прежде книги, помогала ощущать себя членами воображаемого сообщества. Идея была взята на вооружение бизнесом. К 1980-м гг. «стиль жизни» окончательно стал инструментом маркетинга.

Несмотря на то, что во второй половине XX века для России эти проблемы еще не стали актуальными, отзвуки их доходили до советских людей, как на художественном, так и на бытовом уровне, заставляя воспринимать американские джинсы не как рабочую одежду, а как статусный предмет, обозначающий отношение к жизни, атрибут западнического настроя, подчеркивающий элитарность владельца. Само следование парадигме постмодернизма было признаком элитарности, своеобразной формой протеста против советской идеологии.

Экранным воплощением этих идей в отечественной культуре стал образ «стиляги». В советском кино 1950-1960-х стиляги почти всегда карикатурны — это молодые бездельники, ярко одетые и вызывающе причесанные, подражающие американскому стилю в танцах и музыке, вместо того, чтобы заниматься интеллектуальным развитием («Дело пестрых» (1958), «Семь нянек» (1962), «Первый троллейбус» (1963) и др.). На первый взгляд, они антагонисты советскому интеллигенту, предпочитающему танцам занятия в библиотеке. Однако уже в фильме «Покровские ворота» (1982) режиссер М. Козаков наделяет своего героя Костика некоторыми чертами, позволяющими предполагать его знакомство с культурой стиляг, и показывает это с легкой ностальгической иронией. В телеспектакле А. Васильева «Взрослая дочь молодого человека» (1990) стиляга — герой не столько сатирический, сколько драматический. Некогда острые противоречия стиляг и комсомольских лидеров, преломленные через сложные взрослые жизни уже состоявших людей, — зеркало эпохи застоя. В 1990 уже очевидно, что стилягами были отнюдь не необразованные люди с дурным вкусом, а люди творческие, искавшие возможность подняться над советским мещанством и обыденностью.

В 1996 году в документальном фильме А. Габриловича «Бродвей нашей юности» стиляги — это молодая городская творческая интеллигенция, через западную моду и музыку ищущая пути модернизации сознания. В музыкальном фильме В. Тодоровского «Стиляги» (2008) — романтические герои, способные на искренние чувства, которые передаются через звуки саксофона.

Л. Ионин, говоря о стилягах, вспоминает, что, несмотря на насмешки на страницах «Крокодила» и ярлыки изменников родины в «Правде», они считали себя элитой и провозвестниками будуще го: «Конечно, теперь нам кажутся смешными их клоунские одежды и нарочитый нонконформизм. Но их роль, можно сказать, была ролью декабристов своего времени<...> Стиляг можно назвать первыми диссидентами (хотя, конечно, тогда о диссидентах никто еще и не слышал). Их стиль — это попытка революции снизу'»[3].

Стилягам Л. Ионин противопоставляет шестидесятников. Шестидесятники были конформистами, которые хотели улучшить социализм, не забывая при этом о своей комсомольской, а в дальнейшем и партийной карьере. Советская интеллигенция нового поколения в подавляющем большинстве оставалась частью моно-стилистической культуры, построенной по принципу иерархии. Музеи, библиотеки, университеты были частью этой культуры, предполагавшей упорядоченность форм культурной деятельности, универсализацию практик, исключение одних (чуждых) культурных элементов, упрощение других (через интерпретацию сложных культурных феноменов, сведение их к простому и узнаваемому).

Е. Гениева, реконструируя модель традиционной библиотеки, называет ее «просвещенческой (монологической) библиотекой», стремящейся к воплощению мифа о просвещенческом идеале. В основе этого мифа находится Книга как собирательный образ, воплощающий «овеществленную память мира». Она находится на вершине иерархии: «Книга (документ на каком-либо носителе) — авторитетна, обладает качеством «мудрости», поскольку воплощает «все достижения человечества». Она незаменима, поскольку является основным источником знаний обо всем мире идей и предметов. Книга соотносится с абсолютным благом, поскольку именно из нее мы черпаем понятия о добре, красоте и справедливости и тем обеспечиваем собственный духовный рост. В этом смысле Книга — главный учитель и наставник. В идеале Книга — священна, покушение на нее — святотатство».

С точки зрения организации городского пространства, Библиотека мыслится как храм Книги. Она возводится на одной из главных площадей в центре города. Ее главное здание должно быть величественно и роскошно декорировано: «Вход в библиотеку оформлен как парадный портал с колоннами, часто ее увенчивает фронтон, у входа непременно располагается парадная лестница. Украшения стен и потолка, символические фигуры, декор и дизайн — все должно нести в себе «философское обобщение значения знаний для человека», свидетельствовать о серьезных занятиях, о культе Книги»[4].

Называя библиотеку то с храмом, то бенедиктинским монастырем, называя ее «городом будущего», «земным подобием рая», «оазисом интеллектуальной жизни» или «утопическим миражом», авторы документального цикла «Фабрика памяти: библиотеки мира» (автор А. Архангельский, канал «Культура», эфир 2004-20 1 0) сравнивают механизм создания общества американской мечты с комплектованием Библиотеки Конгресса: «На собрании идей, денег и умов стоит Америка в целом и Библиотека Конгресса в частности. <... > Библиотека Конгресса неотделима от ключевых событий истории США. <...> Библиотека собирала лучшие книги, переносила европейскую культуру на американский континент, то есть интеллектуально обустраивала ее».

Величественные интерьеры Библиотеки Конгресса США сопоставляются с кадрами суетливой жизни простых американцев конца XIX - начала XX века, а неторопливое «библиотечное время» с быстрым «политическим временем»: фотография русского купца-библиофила, цветные фотографии быта дореволюционной России, старинные книги и карты НКВД - и перед нами образ прошлого России, бережно сохраняемый Библиотекой Конгресса. Памятник Тарасу Шевченко, русская церковь в центре Вашингтона, китайский квартал — мозаичный портрет столицы США, объединившей культуры. На кадрах хроники президенты США, сменяя друг друга, принимают присягу в здании Библиотеки, а читатели — конгрессмены и рядовые граждане — продолжают изучать

мудрость мира, сообразуя время своей жизни с «большим временем истории». Зрители, по совету директора Библиотеки Конгресса Джеймса Биллингтона, вслед за автором-ведущим должны воспринимать демонстрируемый им на телеэкране мир с помощью «продленного мышления».

Внутреннее пространство библиотеки выстроено вокруг Фонда — хранилища Книг: «Фонд холят и лелеют. Его описывают, каталогизируют, систематизируют. Для его сохранности организуют реставрационные и переплетные мастерские, поддерживают в книгохранилище необходимый климатический уровень и уровень пожарной безопасности. Фонд всячески пропагандируют и рекламируют: снабжают алфавитным и предметным каталогами, выставляют в открытый доступ, устраивают выставки новых поступлений. Зачастую у библиотеки подобного типа нет более важной задачи, чем комплектование и поддержание фонда...»[5]. Читальные залы, служебные и рекреационные помещения расположены, как правило, вокруг фонда, но чаще всего строго отделены от него (как от святилища) множеством разных «преград». В открытом доступе читального зала — преимущественно справочная литература. Конструкция просветительской библиотеки такова, что она очерчивает вокруг Книги и читателя ««волшебный круг», сферу собственной власти».

В этот замкнутый круг входят только те, кто создают или использую Книгу, всех прочих просто не существует. Посвященные делятся на Авторов (носители мудрости, закрепившие ее в Книге), Экспертов (библиотекари, отбирающие книги и формирующие фонд, консультанты, ученые-исследователи и т. д.) и рядовых читателей (учеников, ищущих мудрости). Разные ступени посвящения дают право более глубокого погружения в Фонд («профессорские залы», «личные абонементы друзей библиотеки» и т. д.). Но даже рядовые читатели имеют свое личное место — стол с лампой — где они могут медитативно погрузиться в коммуникацию с книгой.

С точки зрения типологии коммуникаций, посещение публичной библиотеки соединяет в себе черты «кулътурно-регламента-

ционного»[6] типа коммуникации, предполагающего способность и готовность человека длительно быть исключительно объектом культурного воздействия и отвечать правилам поведения, принятым в социальном институте, отвечающем за процесс коммуникации, ограничивать свои проявления (приходится отказаться на время от жизни при включенном свете, от разговоров в полный голос, от частых и произвольных перемещений и пр.,) глубинной «личностной-с-погружением» коммуникации, мизансцена которой аналогична мизансцене проведения длительных переговоров за столом, в процессе светских, политических, деловых контактов и «интимной» коммуникации, которую традиционно осуществляла книга.

Одной из особенностей культурно-регламентированной коммуникации являются особые отношения со временем. Как и в церкви, театре, кинозале, музее, в библиотеке формируется особая вневременная ситуация, прошлое, настоящее и будущее в ней существуют в форме вечности: «Поскольку она ориентирована на «истинную» литературу, а таковой неизбежно становится все одобренное временем, традиционное, то этот микромир, несмотря на явные призывы к прогрессу и будущему, внутренне ориентирован в прошлое. Именно в прошлом выработаны классические образцы. Именно на прошлые достижения ориентированы многочисленные учебники, представляющие уже сформированные, отстоявшиеся картины мира <...> Парадоксальным образом в просвещенческой библиотеке отсутствует и настоящее. Настоящее всегда связано с непосредственной реальностью, а таковая не является ценностью просвещенческой библиотеки. Настоящее — хаотично, иррационально, спонтанно, аморфно: в нем присутствует «борьба мнений», конкурирующих друг с другом. Нельзя сказать, что именно из обсуждаемого станет истинным, а потому и достойным для размещения в памяти мира».

Описывая образы «хороших» и «плохих» читателей, а также библиотекаря, Екатерина Гениева рисует гротескные образы «интеллигентов-исполнителей» и «интеллигентов-пропагандистов»,

о которых мы писали в начале: «Хороший» читатель — это прежде всего тот, кто «любит чтение». Любитель чтения — любознателен, восприимчив (отзывчив к мудрости Книги, готов воспринять заключенную в ней информацию), почитает Книгу как источник собственного духовного прогресса и совершенствования, «обращается к ней за советом». «Хороший» читатель действует «по правилам»: относится к книге бережно, читает ее «спокойно и вдумчиво», не мешает окружающим, сохраняя тишину, подобающую для «храма» — читального зала. «Хороший» читатель не стремится подчеркнуть свою индивидуальность: он одет скромно, не вызывающе, как и подобает почтительному адепту. Ведь он пришел не в театр и не на смотрины — себя показать, он пришел в храм знания. Смысл не в нем, смысл — в Книге. Ничто в его облике не должно отвлекать окружающих от служения Ей.

На противоположном полюсе находится «плохой» читатель, характеризуемый совершенно иным набором признаков. Он может быть одет вызывающе, привлекая к себе всеобщее внимание и нарушая устоявшийся покой и иерархию; он мешает читать другим, «повышает голос», нарушая «священную тишину»; он вырывает страницы, может украсть книгу — словом, ведет себя неподобающе, что свидетельствует о главном — его непочтении к Книге и библиотеке в целом, о несогласии с ее внутренним миром установленных и регламентированных ценностей.

Ценностная иерархия сказывается и на способах взаимодействия читателей и библиотекарей. Библиотекарь занимает место «священнослужителя». Он — узаконенный посредник между Книгой и читателем. В его ведении находится доступ к Книге, а посему он причастен «власти» <...> библиотекарь допускает для себя роль «руководителя чтением» читателя: он не только советует, как лучше сориентироваться в каталоге и что лучше прочесть по данной теме, но и готов «рекомендовать» и «направлять» чтение, следуя собственным или выработанным библиотекой вкусам и пристрастиям»[7].

Эта причастность к власти над смыслами, ощущение посреднической миссии характерно (и анализ экранных образов, который мы провели в нашем исследовании, это показывает) для субкуль-

туры интеллигенции в целом. И противостояние государственной власти в этом случае — это защита сакральной территории, центром которой является хранилище книг, исследовательская лаборатория, музейная коллекция, и коммуникационного пространства — читального зала, университетской аудитории и т. д. от разного рода внешних сил, цели которых создают опасность для сохранения «памяти мира», идеи формирования образованного человека, ревнителя знания, ориентированного на идеалы духовности и прогресса[5].

Интересно, что понятие «духовности» связанно с религиозной культурой, базирующейся на идеалах прошлого, а прогресса — на идеализации будущего. Центры культуры при этом (библиотеки, музеи, отчасти университеты), вынужденные примирять прошлое и будущее, заняты «компрессией времени», превращением его в вечное настоящее.

Современная библиотека, какой видит ее Е. Гениева, — «коммуникативная библиотека», где книга становится одним из поводов для общения, где пространство организовано так, чтобы обеспечить удобные и легко изменяемые условия для коммуникации, оказываясь в библиотечной среде люди не делятся на «священнослужителей» и «паству», а могут образовывать горизонтальные связи, разнородные сообщества, готовые к плюралистическому общению. Задача интеллигенции (в лице работников библиотеки и др.) — организация «ситуации диалога», его модерация, но не доминирование в этом диалоге в роли «учителя».

Цикл документальных фильмов А. Архангельского, о котором мы начали говорить выше, это рассказ о том, как знаменитые библиотеки в разных странах мира постепенно выращивают вокруг традиционных «храмов книги» новую коммуникативную среду, примиряя традиционное книжное знание с новыми методами его тиражирования и новыми условиями его восприятия. Одним из ярких примеров этого становится Национальная библиотека Китая: «Библиотека в Китае не только фабрика памяти, но и один из мощных адапторов, которые приспосабливают достижения мировой культуры к реалиям сегодняшней китайской жизни». Начиная

рассказ о библиотеке с повседневности современного Китая, автор видит за внешними проявлениями жизни глубокую и остающуюся неизменной столетиями традицию, в соответствии с которой чтение и образование, так же как и спорт, — понимается как форма медитации, книжный магазин используется как читальный зал, а читальный зал как дверь в глобальный и мультикультурный мир.

Каждая серия цикла — портрет одной из библиотек Америки, Азии, Африки и Европы: Библиотеки конгресса США, Национальной библиотеки в Китае, Новой александрийской библиотеки в Египте и двух библиотек Парижа — Библиотеки им. Ф. Миттерана и Публичной библиотеки центра Ж. Помпиду. Рассказ о каждой библиотеке строится по общей схеме: описание страны и города, где находится библиотека, история ее создания, особенности архитектуры, организация хранения и доставки книг читателям, интервью с директором библиотеки и разговор с одним из ее постоянных читателей. В каждом фильме — экранные портреты интеллектуалов разных культур в пространстве классического или современного библиотечного здания и в сконцентрированном библиотечном времени, которое готово открыть себя настоящему и будущему.

Большая часть зданий библиотек спроектированы так, чтобы выразить отношение к знанию и определять характер коммуникации посетителей с этим знанием. Так здание Новой александрийской библиотеке в Египте сделано в форме неполного круга, символизирующего восходящее над морем солнце и одновременно знание, которое никогда не бывает полным. Здание Национальной библиотеки Франции им. Ф. Миттерана сравнивается в фильме с бенедиктинским монастырем, чьи четыре стеклянные корпуса, как сторожевые башни, охраняют неприступный интеллектуальный мир, в который уходят, как в затвор. В соответствии с этим таинственными и неприступными предстают перед зрителем и интерьеры библиотеки. Если внешне она выглядит суперсовременной, то внутри максимально повторяет интерьеры старого здания на площади Ришелье, которое стало тесно для ученых. Внешнее отличие, соседствующее с внутренним сходством, — тоже своего рода символ отношения к традиции. Чтобы получить доступ в главный зал, как и положено для просветительской библиотеки, читателям надо преодолеть множество научных и социальных барьеров. Это заповедный мир тех, кто уже дорос до посвящения.

Сочетание «высокого» и «низкого», размышлений об истории и бытовых подробностей: как комплектуются фонды, как заполняются читательские требования и т. д. — дают возможность одновременно рассказать и об организации библиотечного дела, и о специфике национального отношения к книге, знаниям, библиотекам (иллюстрируя в Китае отношение к книге съемками в книжном магазине, а во Франции — в лавках у букинистов).

Идея библиотеки как среды для диалога культур подтверждается в фильмах в интервью с читателями библиотеки, чьи семейные истории подталкивают зрителя к размышлениям о месте обычного человека в сложном водовороте истории. Благодаря этому приему зрители постоянно ощущают, как судьбы ученых-читателей, руководителей и самих библиотек тесно переплетены с судьбами стран, с их традициями, национальной спецификой и, в конечном счете, с судьбами культуры и мира в целом.

Однозначного ответа на один из главных вопросов: «Можно ли построить самую фантастическую и нестандартную библиотеку и только потом подтянуть до ее уровня окружающую реальность?» — ни один из фильмов не дает. Но они вселяют надежду, поскольку как монастыри в Средние века формировали вокруг себя посад, так Национальная библиотека Франции, притягивая к себе читателей, сформировала на окраине Парижа специфическую культурную среду с кинотеатрами, магазинами и ресторанчиками. А Публичная библиотека им. Ж. Помпиду на другом конце Парижа позволяет сократить разрыв между просвещенной элитой и менее образованными, а иногда и просто невежественными, низами. Несмотря на то, что читатели Публичной библиотеки в Париже предпочитают газеты, фильмы, музыку, просмотр телепрограмм и Интернет книгам, администрация видит свою миссию в том, чтобы информация была доступной для всех, а формы ее подачи облегчали процесс познания.

Мечтая примирить элитарную и массовую культуру, французское общество не выбирает между «замкнутой стеклянной башней Национальной библиотеки и распахнутым настежь кубом Центра Помпиду, между утонченной интеллектуальной работой и смешением сословий в библиотечной колбе; между элитарной и массовой библиотекой», а принимает оба варианта.

«Если метафора просвещенческой библиотеки — миф, — пишет Е. Гениева, — то метафора коммуникационной библиотеки — это утопия, воображаемое сообщество"»[7]. Остановимся на некоторое время на этой формулировке, потому что именно она стала названием нашей книги. Она позволяет нам перейти от анализа истории экранного образа интеллигенции к ее настоящему, попытаться увидеть перспективу. Метафора воображаемого сообщества, казавшаяся еще недавно утопией, нашла сегодня свое воплощение в интернет-сообществах. Свободный доступ через интернет к оцифрованным книгам, возможность быстро найти значительное количество научных статей и результатов исследований и познакомиться с ними, онлайн-образование и просвещение за последние десять лет практически вывели знание за границы библиотек и университетов. Происходит «расколдовывание знания» и вместе с ним — образа его носителей — членов воображаемого сообщества. Это представляется нам закономерным продолжением идеи «расколдовывания мира» предложенной М. Вебером и ставшей одной из основ культуры модерна, протестантского мировоззрения.

Понятие ризомы, предложенное философией постмодерна и фиксирующее принципиально нелинейный способ организации целостности, позволило говорить об открытости любого текста, множественности его интерпретаций. Под текстом в этом случае может пониматься как литературное или экранное произведение, так и результаты научного исследования, библиотека, музей — любой культурный институт, прежде окруженный множеством мифов. Очередным этапом расколдовывания знания можно считать увлечение анализом «больших данных» (их сбор и анализ, результаты которого могут быть представлены в виде таблиц, схем, инфографики, а могут быть частью больших расследований, тоже создает иллюзию объяснимости мира, его прозрачности вопреки информационной перегрузке и множественности интерпретаций, обесценивающей экспертное мнение). Из этого же корня растет цифровая гуманитаристика — область исследования на стыке компьютерных и гуманитарных наук, пытающаяся проверять «алгеброй гармонию», математической статистикой — философскую рефлексию интеллектуала.

Цифровые технологии претендуют на то, чтобы стать инструментом, отменяющим привычную иерархию интеллигента-идеолога и интеллигента-исполнителя. Опубликовать собственную книгу в электронном виде может каждый — быстро и бесплатно. Отказавшись от услуг редактора и экспертного фильтра издательства, интеллектуал получает возможность самопрезентации и берет на себя ответственность за нее. Его общение с читателем может происходить без посредников, но и без помощников в виде культурных институтов.

Собственно, часть из этих функций перехватили такие проекты как Arzamas и ПостНаука, отбирая для своих платформ самые актуальные, захватывающие, популярные, перспективные знания, которые производит наука. Но даже без их посредничества ученый может обойтись. Их заменяет цифровой маркетинг, инструменты которого популярно изложены на многих открытых платформах, сравнительно дешевы, а грамотный резонанс от них в социальных сетях может быть значительно сильнее, чем при традиционном распространении, например книг, через книжные магазины и библиотеки.

Ученый или популяризатор науки, чью ученую степень никто не будет проверять, может самостоятельно записать лекции и разместить их на одной из уже достаточно многочисленных открытых интернет-платформ или создать собственный YouTube канал. Количество доступных инструментов для самопрезентации увеличивается стремительно.

Никогда ранее не было так просто прейти из разряда «исполнителей» в «идеологи»... Но и никогда не было так сложно это сделать. Потому что разнообразие доступной информации значительно превосходит потребность в ней пользователей. Читатели и слушатели теряются в изобилии предлагаемых знаний. Экспертное мнение и научное открытие тонут в информационном шуме. Пространство для диалога, которое создают социальные сети и другие коммуникационные платформы, стремительно замусоривается эмоциональным и интеллектуальным шлаком. Рекомендательные сервисы, боты-поисковики, специальные мобильные приложения таргетированная реклама, разного рода агрегаторы пытаются взять на себя функцию «учителя»-посредника, раньше принадлежавшую библиотекам, университетам, издательствам — разным культурным институтам, объединявшим экспертное со общество. Но все новые сервисы — это бизнес, даже в том случае, если создается среда для диалога и интерактивной коммуникации.

Яркой иллюстрацией описанных выше процессов нам представляется проект Arzamas, о котором мы говорили в начале книги. Создатели и авторы называют его университетом, гуманитарным сериалом, культурно-просветительским проектом. За несколько лет работы он собрал такую серьезную базу онлайн-лекций и сопроводительных материалов, что может рассматриваться как своего рода новая библиотека — виртуальное сообщество, о котором говорила Е. Гениева. Знание, вокруг которого оно выстраивается, связано не с письменной культурой (Книгой), а с новой устной культурой. Оно упаковано в презентации, структурированное по принципу ризомы, частично изложенное согласно принципам упрощения, характерным для бизнес-тренингов, но при этом пытается сохранять глубину, сложность и многогранность.

Формат проекта предполагает адаптацию читателя к сложности через эмоциональное вовлечение, которому способствуют человеческие истории, факты, вызывающие яркие образы и ассоциации с современностью, что, собственно, и позволяет сравнивать проект с сериалом. Регулярность выхода новых курсов, игры, интервью, архивные документы, обзоры книг и т. д. — все это поддерживает ритм сторителлинга и позволяет выстраивать стратегию продвижения бренда, контента, персоналий. Формировать запрос и моду на «облегченные» знания, развлекательное просвещение и получение эмоций.

Краткое содержание четырнадцатой серии:

1.

В XX веке публичные библиотеки и музеи, создававшиеся ради выполнения миссии сохранения культурного наследия и просвещения широких масс, постепенно превращались в замкнутые в себе институты, идеологически ангажированные и ревностно охраняющие свои фонды от посягательств профанов (зрителей и читателей), образуя сообщества посвященных, перенявшие многие черты религиозных сообществ, охраняющих доступ к святыне.

2.

Интеллектуальные и духовные брожения в этой среде 1970-1980-х гг. создавали подходящую почву для рефлексии, которая проявлялась в виде организации закрытых кинопросмотров и киноклубов, дискуссий на творческих вечерах в НИИ и библиотеках. Неполитизированные разговоры об искусстве имели ощутимый привкус диссидентства.

3.

Советская интеллигенция 1960-х в подавляющем большинстве оставалась частью моностилистической культуры, построенной по принципу иерархии.

4.

По принципу иерархии построена и традиционная библиотека. В ее мир входят и становятся частью сообщества только те, кто создают или использую Книгу, всех прочих просто не существует. Посвященные делятся на Авторов (носители мудрости, закрепившие ее в Книге), Экспертов (библиотекари, отбирающие книги и формирующие фонд, консультанты, ученые-исследователи и т. д.) и рядовых читателей (учеников, ищущих мудрости и соблюдающих жесткие правила) (Е. Гениева).

5.

В «коммуникативной библиотеке» задача интеллигенции (в лице работников библиотеки и др.) — организация «ситуации диалога», его модерация, но не доминирование в этом диалоге в роли «учителя» (Е. Гениева).

6.

Метафора воображаемого сообщества, казавшаяся еще недавно утопией, нашла сегодня свое воплощение в интернет-сооб-ществах. Свободный доступ через интернет к оцифрованным книгам, возможность быстро найти значительное количество научных статей и результатов исследований и познакомиться с ними, онлайн-образование и просвещение за последние десять лет практически вывели знание за границы библиотек и университетов. Происходит «расколдовывание знания» и вместе с ним — образа его носителей — членов воображаемого сообщества.

  • 7. Этапами расколдовывания знания можно считать активное использование нелинейных способов организации целостности (книги, музея, библиотеки и т.д), «открытость текстов», множественность их интерпретаций, возможность анализа «больших данных» и связанный с ним расцвет цифровой гуманитаристики.
  • 8. Цифровые технологии претендуют на то, чтобы стать инструментом, помогающим отменить привычную иерархию «интеллигента-идеолога» и «интеллигента-исполнителя». Опубликовать собственную книгу в электронном виде может каждый — быстро и бесплатно. Отказавшись от услуг редактора и экспертного фильтра издательства, интеллектуал получает возможность самопрезентации и берет на себя ответственность за нее. Его общение с читателем может происходить без посредников, но и без помощников в виде культурных институтов.
  • 9. Пространство для диалога, которое создают социальные сети и другие коммуникационные платформы, стремительно замусоривается эмоциональным и интеллектуальным шлаком. Рекомендательные сервисы, боты-поисковики, специальные мобильные приложения таргетированная реклама, разного рода агрегаторы пытаются взять на себя функцию «учителя»-посредника, раньше принадлежавшую библиотекам, университетам, издательствам — разным культурным институтам, объединявшим экспертное сообщество.

  • [1] Термин ввел социолог культуры Л. Г. Ионин в книге: Ионин Л. Г. Социология культуры: путь в новое тысячелетие: Учеб, пособие / Л. Г. Ионин. — 3-є изд., перераб. и доп. — М.: Логос, 2000.
  • [2] Вебер М. Основные понятия стратификации И Социс. 1994. № 5. С. 147-156. 2 Адлер А. Наука жить. Киев: Port-Royal, 1997. 3 Хиллер Б. Стиль XX века. М„ 2004.
  • [3] Ионин Л. Г. Социология культуры. —4-е изд., перераб. и доп. — М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2004. С. 213-214 2 Там же. С. 129. 3 Гениева Е. Г. Культура как способ разрешения конфликтов: роль библиотек // Науч, и техн. б-ки. 2006. № 1. — С. 43-59. Режим доступа: http:// www.studfiles.ru/preview/2973964/ (Дата обращения: 06.06.2017). 4 Там же.
  • [4] Там же. 2 О проекте: http://tvkultura.ru/about/show/brand_id/21142 3 «Фабрика памяти: библиотеки мира. Библиотека Конгресса США. Режим доступа: https://www.youtube.com/watch?v=ZOzdntmysxO
  • [5] Гениева Е. Г. Культура как способ разрешения конфликтов: роль библиотек. 2 Там же.
  • [6] Сальникова Е. Современная медийная среда. Ситуация многоми-рия И Этнографическое обозрение. 2015. № 4. С. 27-40. 2 Гениева Е. Г. Культура как способ разрешения конфликтов: роль библиотек.
  • [7] Гениева Е. Г. Культура как способ разрешения конфликтов: роль библиотек.
  • [8] Гениева Е. Г. Культура как способ разрешения конфликтов: роль библиотек. 2 Там же.
  • [9] Гениева Е. Г. Культура как способ разрешения конфликтов: роль библиотек.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >