Серия 2. Братство медиаторов

Действующие лица:

Прот. Александр Шмеман — священнослужитель Православной церкви в Америке, богослов, писатель;

Илья Обломов, Андрей Штольц, Ольга Ильинская — герои романа И. Гончарова «Обломов»;

Эдвард Мэрроу — американский журналист, герой фильма «Доброй ночи и удачи»;

Марк Цукерберг — американский бизнесмен, герой фильма «Социальная сеть».

Родившись на сломе эпох, интеллигенция самой историей была призвана стать медиатором, способствовать формированию общественного консенсуса по поводу фундаментальных ценностей культуры. Разумеется, фигура медиатора (человека, который способен быть посредником в процессе коммуникации) для мировой культуры не нова. Но в каждой стране, на разных исторических этапах ее специфика была обусловлена отличающимся друг от друга набором исторических условий. Так, во Франции (как и в ряде других европейских государств) интеллектуалы, выполнявшие сходные с российской интеллигенцией культурные задачи, традиционно идентифицировали себя с левыми партиями. Процесс их самоопределения подробно описан в книге Ж. Бенда «Предательство интеллектуалов»[1]. Власть, на которую претендовали европейские интеллектуалы, называемая П. Бурдье символической властью, «есть власть конструировать реальность, устанавливая гносеологический порядок» вовсе не обязательно должна была осуществляться в ситуации конфликта с другими ветвями власти. Но она всегда ощущалась как акт служения свободе, воспринимав-

шейся как своеобразный «символ веры». (Лозунг Великой французской революции: «Свобода, равенство, братство» будет сохранять свою ценность для воображаемого сообщества интеллигенции разных столетий и стран.) При неблагоприятных обстоятельствах она приводила на каторгу. При благоприятных — человек, обладающий знаниями и профессионализмом и готовый выйти за рамки своей профессии, чтобы осуществлять гражданскую деятельность и нести моральную ответственность за ее результаты («publicintellectual»), мог сосредоточиться на участии в создании общественных, образовательных, инновационных, филантропических организаций, формируя в итоге гражданское общество.

Российская специфика осуществления миссии интеллигента объясняется не только стремлением государственной власти (здесь мы опираемся на работы Дж. Томпсона, выделяющего четыре формы власти — политическую, экономическую, принудительную и символическую[2]) на разных этапах своего развития сохранять тотальный контроль над символическими формами власти и общественными институтами, стремящимися их осуществлять в той или иной мере. Не менее важна для понимания места интеллигента-медиатора в России описанная прот. Александром Шмеманом ситуация сосуществования в России «трех культур»: допетровской (древнерусской), «просветительской» (державинско-пушкинско-гоголевской) и прагматически-технической. По его мнению, «эти три “культуры”, родившиеся из разных источников и отделенные одна от другой, казалось бы, почти непроницаемыми психологическими и бытовыми барьерами, в России практически сосуществовали одна с другой. Они не следовали и не вытекали одна из другой в порядке хотя бы и революционного, но всё же преемства, исторической последовательности, а продолжали жить, создавая разные пласты, разные “сознания”, можно почти сказать — “разные миры” уже в самом народном теле».

Если культуры «просветительская» и «прагматически-техни-ческая» возникли на волне реформ Петра I и формировались под влиянием европейских ценностей одновременно, то крестьянская «древнерусская» культура оказалась практически не затронута петровской «культурной революцией». Крестьянство (а вместе с ним и мелкопоместное дворянство) еще долгое время продолжало жить по законам древнерусской культуры, базирующейся, с одной стороны, на христианстве и церковности, что объясняет постоянное притяжение просвещенной части общества к народу, искание у народа мудрости, чистоты и правды, с другой стороны, на языческом мистицизме и нерациональности, который одновременно и привлекал, и раздражал часть интеллигенции (бравшую на себя роль просветителей) и вызывал жесткую иронию у другой части — той, в которой доминировали прагматически-технологические настроения.

Это сосуществование культур описано в романе И. Гончарова «Обломов» и великолепно визуализировано в фильме режиссера Никиты Михалкова «Несколько дней из жизни И. И. Обломова» (1979). Илья Обломов (в исполнении Олега Табакова) — наследник традиционной культуры. Для него жизнь в имении (режиссер показывает зрителю сны Обломова, в которых он видит себя маленьким мальчиком, и своих родителей, ведущих патриархальную сельскую жизни) — потерянный рай.

Однако растворение в природе и неспешном быте, следование философии благодатного покоя смешаны в Обломове с обычной ленью. Даже знания тяготят его своей бессмысленностью и разрозненностью. Он ищет гармонию, чувствует себя частью природы, боится оторваться от корней и от всего сердца плачет над ощущением тщетности жизни. Друг Ильи Обломова — Андрей Штольц (в исполнении Юрия Богатырева) — носитель прагматической культуры — безуспешно пытается «спасти» друга: переубеждает его, тащит за собой, знакомит с людьми, но тщетно. Они как будто произносят монологи, плохо слыша друг друга. Носителем третьей — просветительской — культуры оказывается Ольга. Она пытается «излечить» Илью от «обломовщины», заставив читать газеты, начертив план переустройства имения. Она должна подготовить его к поездке в Париж, где преображенного Обломова через месяц будет ждать Штольц.

Однако роль медиатора Ольге не удается, из просветителя она быстро превращается во влюбленную барышню. А испытание любовью не выдерживают ни «почвенник», ни «просветитель», ни «прагматик». Медиатором между ними оказывается голос автора, сеющий в зрителях сомнения в кажущейся очевидной правильности прагматической инициативности Штольца, безнадежности обломовского бездействия, экзальтированной чувственности Ольги. Режиссер, обожествляющий экранными средствами красоту природы и детскую веру в то, что не человек управляет своей судьбой, а Господь всем управит помимо человека, вместе с тем видит и ущербность немецкой воспитательной системы, сформировавшей Андрея, и опасность сохранения «народной» культуры в городской жизни, которую пытается вести Илья. Он же настоятельно подсказывает зрителю, что живущая во внешне счастливом браке со Штольцем Ольга продолжает любить рано умершего от удара Обломова. Гармонию режиссер находит только в детской вере бегущего к матери мальчика (кадры, с которых фильм начинается и которыми заканчивается) и в разливающемся над полем церковном песнопении, в основании которых слова святого Симеона, много лет ожидавшего смерти и получившего ее после встречи с Богородицей, принесшей в храм новорожденного Спасителя: «Ныне отпу-щаеши раба твоего Владыко...».

Смерть как выход — ответ, претендующий на универсальность, не решает, однако, конфликт «трех культур», отголоски которого сохраняют актуальность и в современной культуре. Революция 1917 года, благословленная интеллигенцией и уничтожившая практически полностью традиционную религиозную и крестьянскую культуры, предложившая взамен прагматическую культуру индустриализации, тоже не смогла снять до конца остроту этих культурных конфликтов. Они воспроизводятся на каждом новом этапе: во время индустриализации и войны, в противостоянии «физиков» и «лириков», во время Перестройки и в период формирования рыночной экономики и т. д.

Находясь между элитой и народом, Западом и Востоком, традицией и новаторством, религией и атеизмом, техникой и искусством, интеллигенция в поисках синтеза часто оказывалась первой жертвой внутренних распрей. М. Лотман полагал, что разделение на «своих» и «чужих» является одной из важнейших координат интеллигентского дискурса, наряду с отношением к работе как к жертве, увлечением идеей прогресса, ощущением себя одновременно отщепенцами и солью земли, избранным кругом, людьми не от мира сего[3]. Существенным отличием отечественной интеллигенции от западных интеллектуалов Б. Успенский считает ее способность к быстрому усвоению чужих культурных ценностей. Несмотря на то, что мы не разделяем всех утверждений авторов по поводу типичных характеристик дискурса интеллигенции, некоторые моменты отмечены точно, они регулярно встречаются и в проанализированных нами экранных произведениях.

На разных исторических этапах какие-то из названных элементов дискурса оказывались более востребованными, а какие-то отходили на второй план. Это может создавать ощущение, что преемственность интеллигенции разных поколений теряется, и порождать прогнозы о конце интеллигенции. Для Ф. М. Достоевского подобные предположения были связаны с реформой 1861 года, для авторов «Вех» — с революцией 1905 года, для послереволюционных продолжателей «Вех», авторов «Из глубины», — с революцией 1917. Эмигранты 1920-1930-х гг. констатировали смерть российской интеллигенции под впечатлением «раскола» интеллигенции на сотрудничающих с советской властью и борющихся с ней. В 1950-1960-е гг. интеллигенция разделилась на гуманитарную и техническую, рост советской интеллигенции стал делом государственным. Однако спустя много лет советская интеллигенция вновь ощутила общность своего дискурса с дискурсом эмигрантским, что проявилось в ее увлечении в 1980-1990-х гг. наследием писателей русского зарубежья. Очередным поводом для «похорон» интеллигенции стали обвинения ее в предательстве народа, проявившемся в участии в Перестройке и сотрудничестве с президентом Борисом Ельциным. Казалось, практически все готовы отказаться от противоречивого наследия, которое несет с собой слово. Однако на волне общественных протестов 2012-2013-го гг. интел -

лингентский дискурс зазвучал с новой силой и даже появился новый термин — «Интеллигенция 2.0»[4].

И как бы ни отличались друг от друга разные поколения интеллигенции, как бы ни были далеки они от современных интеллектуалов, которые долго не считали себя наследниками интеллигентского дискурса, полагая, что он исчерпал себя после развала СССР и перед лицом грандиозных технологических революций, все же актуальные события последних лет: политические протесты, реакция на реорганизацию системы образования и науки и т. д. — наглядно показали, что интеллигентский дискурс, а значит, и интеллигенция как феномен, не только продолжает существовать, но и активно воспроизводится, хотя и с поправкой на новые технологические и культурные условия. Сегодня, когда не только Россия, но и мир в целом вынуждены реагировать на вызовы упрощения картины мира (проявляющиеся среди прочего в однозначном противопоставлении «Своих» и «Чужих» в общественных дискуссиях, разворачивающихся на экранах), способность интеллигенции адаптироваться к сложному миру, быть медиатором в ситуации коммуникационного шума, искажающего смысл сообщений, чрезвычайно востребована. И если на поле публичной политики российская интеллигенция имеет меньше, чем раньше, возможностей активного участия в полилоге (анализу экранных примеров этого посвящен один из разделов этой книги), то в сфере искусства и научного знания готовность части интеллигенции к медиатизации «просветительской культуры» и ее «прагматизации» в соответствии с законами медиаиндустрии позволяет надеяться на то, что реализации миссии будет продолжена.

Не ставя перед собой задачу дать исчерпывающее определение понятию «интеллигенция» на современном этапе, мы будем пользоваться определением, предложенным П. Н. Милюковыми уточненным А. Н. Севастьяновым и К. Б. Соколовым. Согласно им, интел

лигенция — это неоднородная общественная группа, состоящая из нескольких концентрических кругов, расширяющихся от «ядра», к которое входят немногочисленные «интеллигенты-идеологи» (культурная элита, формирующая идеологемы и вынужденная вступать в те или иные отношения с властью, которая нуждается в советниках, имеющих влияние на общественно сознание)[5], в середине «интеллигенты-пропагандисты», (обществоведы, социологи, гуманитарии: историки, философы, искусствоведы, известные журналисты, известные люди искусства, перерабатывающие эти идеологемы в мифы и транслирующие их обществу с помощью современных им видов медиа), а на периферии — «интеллигенты-исполнители» (образованный слой: врачи, учителя, юристы, офицеры, священники, инженеры, рядовые сотрудники сферы медиа и т. д., которые причисляют себя к этой субкультуре, опираясь на мифы, и пытаются строить повседневную жизнь в соответствии с предлагаемыми ценностями). В деятельность последних власть вмешивается мало, при условии их лояльности политической системе.

Такое определение интеллигенции представляется важным в контексте нашего исследования, так как хорошо согласуется с классическими западными исследованиями общества и медиа, в частности, с теорией среднего уровня Р. Мертона и моделью двухуровневой коммуникации П. Лазерфельда. Если рассматривать различные слои интеллигенции через призму концепции Лазерфельда, то «интеллигенты-пропагандисты» как раз окажутся «лидерами мнений». А общественную значимость интеллигенции можно рассматривать через ее коммуникационную функцию, которая представляется важной в контексте нашего исследования. Собственно, социальная сфера в других странах мира устроена сходным образом.

Неоднородность сообщества проявляется не только в российской ситуации. Она хорошо видна на примере двух знаменитых фильмов о публичной сфере США — «Доброй ночи и удачи» (2005, реж. Дж. Клуни) и «Социальная сеть» (2010, реж. Д. Финчер). Первый рассказывает о событиях 1950-х гг. — противостоянии известного

журналиста Эдварда Мэрроу и американского сенатора Джозефа Маккарти. Популярный ведущий, бросая в эфире вызов одиозному политику, вынужден вступить в коммуникацию с властью, потому что только это дает ему и его команде возможность отстаивать гражданские права американцев (одну из важнейших ценностей США). Эдвард Мэрроу ставит на карту свою профессиональную репутацию, становясь участником публичной политической дуэли. Но его победу обеспечивает команда «исполнителей» — журналисты, продюсеры, технические сотрудники, которые тоже являются медиаторами, но не с властью, а со зрителями. На наш взгляд, основной драматический конфликт фильма разворачивается не в отношениях Мэрроу и Маккарти, а в отношениях внутри команды — остаться верными идеалам до конца, рискнуть всем, бизнесом, как это делает продюсер Фред Френдли (его играет сам Джордж Клуни), семейными отношениями, как делает героиня фильма Ширли (Патриша Кларксон), не ожидая публичной славы, которая достанется телеведущему.

Режиссер делает фильм черно-белым, так что эстетика кадра напоминает зрителю кино 1950-х годов. Это добавляет истории не только документальность, но и мифологичность. Клуни (звезда киноиндустрии), пользуясь символической властью своего бренда, снимает фильм-миф об одном из важнейших политических мифов середины XX века, напоминая зрителю о том, что, на его взгляд, не теряет актуальности сегодня, — о свободе прессы и о свободе личного выбора.

Если фильм «Доброй ночи и удачи» реконструирует структуру общественных отношений Америки 1950-х годов, то фильм «Социальная сеть» показывает момент рождения новой коммуникативной ситуации. Она зарождается из столкновения двух элит: традиционной — буржуазной (в лице близнецов Кэмерона и Тайлера Уинклвос-са) и интеллектуальной (преподаватели и руководство университета, юристы, участвующие в судебных процессах) и новой — Марка Цукерберга и его друга-партнера Эдуардо. Очень важно, что события разворачиваются в Гарварде — одном из самых традиционных университетов США. Атмосфера классического университетского кампуса, его традиции, которые так старательно соблюдают юные буржуа Уинклвоссы — члены элитного студенческого клуба, гребцы, постоянно напоминающие друг другу, что они «джентльмены из Гарварда», поэтому не могут ставить под удар свою репутацию — резко контрастирует с виртуальным миром, в котором постоянно находится Марк.

Его прямота и преданность идее (он жестко останавливает партнера, стремящегося сразу начать зарабатывать на рекламе, говоря, что это сделает проект банальным) вызывают уважение традиционной элиты и интерес у инвесторов. Переезжая в Кремниевую доли, Марк символически разрывает с логикой прошлого, строившего успех на основе традиционных социальных сетей — элитарных клубов. Он предлагает настоящему и будущему свою логику — тоже социальные сети, но новые, где каждый сам может себя позиционировать и доказать миру, что новаторские идеи, умноженные на технологии, дают не меньшую символическую власть над миром, чем деньги и связи.

Поднимаясь к вершине власти снизу, из положения программиста-исполнителя, Марк минует второй уровень (интеллектуала-пропагандиста) и сразу становится идеологом. Кажется, что этот идеолог больше не должен коммуницировать с властью, он может остаться жить в собственном мире, деньги дают ему на это возможности и право. Фильм «Социальная сеть» на этом заканчивается. Но реальная жизнь Марка Цукерберга свидетельствует об обратном. Поднявшись на вершину, создав семью, он начинает активно заниматься благотворительностью, создает с помощью медиа вокруг себя миф просветителя и общественного деятеля, вполне типичный для традиционной идеологии интеллигенции.

Отличие конфликтов и того, и другого фильма от традиционных для российской культуры конфликтов в том, что в обоих случаях герои не борются с законодательной и исполнительной властью США, а используют ее достижения для борьбы с теми, чьи предрассудки мешают достижению «американской мечты», к которой они стремятся. В России же такой единой «мечты» не существует и нет законодательно закрепленной дороги, к ней ведущей. Поэтому задача медиации в нашем случае превращается в поиск компромисса между «мечтами» носителей трех вышеназванных сосуществующих культур.

Интеллигенты-идеологи сосредоточены у нас на медиации между мечтали власти и народными чаяниями, интеллигенты-пропагандисты — между ценностями разных культур в процессе создания мифов (в частности, «допетровской», «просветительской» и «прагматической», а также высокой и массовой), а «интеллигенты-исполнители» — на медиации между разными слоями общества, с которыми они сталкиваются в процессе своей работы и обыденной жизни.

Принято считать, что интеллигенты этого самого широкого периферийного круга традиционно так заняты работой, что у них нет времени и желания думать о реформировании идеологии общества, они к власти относятся как к неизбежному злу, к внешним условиям, которые надо учитывать в своей деятельности. Однако доподлинно проверить, так ли это, до последнего времени было достаточно сложно. Эти люди не имели свободного доступа к медиа, прямого влияния на формирование «социального воображаемого»[6]. Об их позиции свидетельствовали интеллигенты-пропагандисты, которые, в частности, создавали те экранные образы, которые мы анализируем в своей книге. Достоверность их мнений и экранных интерпретаций об ожиданиях другого слоя интеллигенции можно было поставить под сомнение. И на телевизионном экране в качестве героев документальных программ интеллигенты-исполнители тоже появлялись не часто, они не входили в телевизионные базы контактов звезд и экспертов, так как их работа не давала для этого большого количества информационных поводов.

Сегодня Интернет и социальные сети (о чем, в частности, и рассказывает фильм «Социальная сеть») предоставили всем желающим возможность осуществить публичное высказывание, презентовать себя и свое «социальное воображаемое», сформированное в соответствии со своими личными, а не только коллективными, представлениями о прекрасном. Получили такую возможность, в частности, и интеллигенты-исполнители. Стратегии их поведения в социальных медиа активно изучаются. В нашей работе мы описываем экранные образы, которые они при этом создают. Но уже здесь скажем, что в новых условиях иерархическая структура сообщества размывается, приводя к формированию более тесных связей внутри него, что позволяет говорить о становлении братства медиаторов.

Краткое содержание второй серии:

1.

Власть, на которую претендовали европейские интеллектуалы, вовсе не обязательно должна была осуществляться в ситуации конфликта с другими ветвями власти. Но она всегда ощущалась как акт служения свободе, воспринимавшейся как своеобразный «символ веры».

2.

Одна из форм социального служения интеллигента — публичный интеллектуал («publicintellectual») — человек, обладающий знаниями и профессионализмом и готовый выйти за рамки своей профессии, чтобы осуществлять гражданскую деятельность (участие в создании общественных, образовательных, инновационных, филантропических организаций, формирующих в итоге гражданское общество) и нести моральную ответственность за ее результаты.

3.

Осуществление просветительской деятельности в России (по мнению прот. Александра Шмемана) осложнено сосуществованием в России «трех культур»: допетровской (древнерусской), «просветительской» (державинско-пушкинско-гоголевской) и прагматически-технической. Эти три культуры не следовали и не вытекали одна из другой, а продолжали сосуществовать, создавая «разные миры».

4.

Интеллигенция (с точки зрения социологов) — неоднородная общественная группа, состоящая из нескольких концентрических кругов: Ядра, в которое входят немногочисленные «интеллигенты-идеологи» (культурная элита, формирующая идеологемы, и вынужденная вступать в те или иные отношения с властью, которая нуждается в советниках, имеющих влияние на общественно сознание).

Среднего слоя — «интеллигенты-пропагандисты» (обществоведы, социологи, историки, философы, искусствоведы, известные журналисты, известные люди искусства, перерабатывающие эти идеологемы в мифы и транслирующие их обществу с помощью современных им видов медиа).

Периферии — «интеллигенты-исполнители» (врачи, учителя, юристы, офицеры, священники, инженеры, рядовые сотрудники сферы медиа и т. д.), которые причисляют себя к этой субкультуре, опираясь на мифы, и пытаются строить повседневную жизнь в соответствии с предлагаемыми ценностями. (В деятельность последних власть вмешивается мало, при условии их лояльности политической системе.)

зо

5. Основной драматический конфликт в фильме «Доброй ночи

и удачи» разворачивается не в отношениях публичных персон (телеведущего Мэрроу и политика Маккарти), а в отношениях внутри команды телевизионщиков: остаться верными идеалам до конца, поставив под угрозу бизнес и личную жизнь, не ожидая публичной славы, которая достанется телеведущему, или не рисковать, вовремя отойдя в сторону.

  • 6. Герой фильма «Социальная сеть» Марк Цукерберг придумывает новый алгоритм для достижения богатства и славы — социальные сети, где каждый может показать себя и доказать миру, что новаторские идеи, умноженные на технологии, дают не меньшую символическую власть над миром, чем деньги, элитное образование и семейные связи.
  • 7. В новых условиях иерархическая структура сообщества интеллигенции размывается, приводя к формированию более тесных связей внутри него, что позволяет говорить о становлении воображаемого братства медиаторов.

  • [1] Бенда Ж. Предательство интеллектуалов. М.: ИРИСЭН, Мысль, Социум, 2009. 2 Бурдье П. Социология социального пространства. СПб.: Алетейя, 2007. С. 87.
  • [2] Thompson John В. Ideology and Modern Culture. Critical Social Theory in the Era of Mass Communication. Oxford: PolityPress, 1990. Pp. 56-66. 2 Шмеман А., протопресвитер. Политическая трагедия уходит корнями в культурное распутье... Беседы на радио «Свобода». Культура в русском самосознании И «Православие и мир». 07.09.2015. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.pravmir.ru/protopresviter-aleksandr-shmeman-kultura-v-russkom-samosoznanii-І/ (Дата обращения: 11.11.2016.)
  • [3] Лотман М. Ю. Интеллигенция и свобода (к анализу интеллигентского дискурса) И Русская интеллигенция и западный интеллектуализм: история и типология. М.: О.Г.И., 1999. 2 Успенский Б. А. Русская интеллигенция как специфический феномен русской культуры // Русская интеллигенция и западный интеллектуализм: история и типология. М.: О.Г.И., 1999. С. 7.
  • [4] Мы вас представляем И Московские новости. 09.02.2012. [Электронный ресурс]: Режим доступа: http://mn.ru/society/20120209/311239794. html (Дата обращения: 01.09.2017.) 2 Милюков П. Н. Воспоминания. М.: Политиздат, 1991. 3 Севастьянов А. Н. Национал-капитализм. М.: Александр Севастьянов, 1995. 4 Соколов К. Б. Русская интеллигенция XVIII — начала XX века: картина мира и повседневность. М.: Нестор-История, 2007.
  • [5] Севастьянов А. Н. Двести лет из истории русской интеллигенции: Попытка социологического анализа И Наука и жизнь. 1991. № 3. С. 106-113. 2 Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М.: ACT; ACT Москва; Хранитель, 2006. 3 Lazarsfeld Р. et al. (eds). The Uses of Sociology. New York: Basic Books, 1967.
  • [6] Тейлор Ч. Что такое социальное воображаемое? // Неприкосновенный запас. 2010. № 1. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http:// magazines.russ.ru/nz/2010/69/te3.htnil (Дата обращения: 12.08.2017.). 2 Пример такой базы: http://www.nutcall.com/ 3 Подробнее об этом можно посмотреть в исследовании, опубликованном в нашей книге: Новикова А. А. Телевизионная реальность: экранная интерпретация действительности. М.: ВШЭ, 2013. 4 Зверева В. В. Сетевые разговоры. Культурные коммуникации в Рунете. Bergen, 2012.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >