Публицистическое «я». Формы авторского самовыражения. Язык публициста

Есть момент обязательный в творчестве, когда художник судит весь мир по себе.

Михаил Пришвин

Полемика вокруг содержания терминов «журналистика» и «публицистика» началась в далекие времена зарождения теории журналистики. С одной стороны, журналистика — понятие более узкое, чем понятие «литература», ибо журналистика включает в основном ту часть литературы, которая связана со средствами массовой информации, с каналами массовой коммуникации; с другой — термин «журналистика» употребляется порой в еще более узком смысле, когда имеется в виду литературно-публицистическая деятельность журналистов как часть их творчества, как обращение к конкретным публицистическим жанрам. Публицистика (от лат. publicus — общественный) — способ организации и распространения социальной информации, род произведений, посвящённых актуальным проблемам и явлениям текущей жизни. Публицистика играет важную политическую, идеологическую роль, влияя на деятельность различных социальных институтов и в целом на общественное сознание. Публицистика существует в словесных (устных и письменных), графических изобразительных (плакат, карикатура), фото- и кинематографических (фоторепортаж, документальный фильм), театрально-драматических и словесно-музыкальных формах (буффонада, рок-фестиваль протеста). В область интересов публицистики входят только насущные вопросы, имеющие решающее значение в текущей жизни, в состоянии общества, в спорах о путях развития и месте человека в бушующем мире.

Журналистика без выражения какой-то позиции в России немыслима, она всегда тенденциозна. Публицист выражает идею, говорит об этом прямо, хотя и образно, а для этого нужна личная убежденность. Публицистическая деятельность отбирает людей с определенным внутренним складом: экстраверт, не боящийся вызвать огонь на себя, способный заразить аудиторию, самоуверенный, склонный к полемике, и наконец, это человек, не ищущий истину, а знающий и проповедующий ее. Есть такое выражение: за мечущимся Гамлетом люди не пойдут, а за бескомпромиссным Дон-Кихотом — с готовностью.

Картина мира и России складывается сегодня не столько из трудов философов, сколько из публицистических книг и выступление в СМИ. Например, питерский публицист Д. Е. Фурман издал книгу «Публицистика “нулевых”. Статьи 2001-2011 гг.». Будучи сторонником демократических ценностей и видя будущее России демократическим, в оценке постсоветского периода Фурман тем не менее расходится с большинством публицистов либерального направления. Для него последние десять лет — органическое продолжение ельцинской эпохи, её неизбежный промежуточный итог. Вошедшие в сборник статьи, публиковавшиеся в самых либеральных изданиях — «Новой газете», «Независимой газете», «Общей газете», «Московских новостях», «Известиях», «Коммерсанте», журналах «Профиль», «Огонек», «Большая политика», представляют собой попытку осмыслить узловые, наиболее острые проблемы политической и общественной жизни нашей страны в первом десятилетии XXI в. и вдруг неожиданно выстраиваются в картину мира, которая перекликается с моей книгой: «Мой месяцеслов. Россия. XXI век — чаяния и развенчания». В чём-то я категорически не согласен с покойным политологом: Дмитрий Ефимович полагал, что возможность плавного перехода к нормальной демократической системе сохранится только в том случае, если Владимир Путин и в 2012 г. не вернется в Кремль. Он почему-то считал, что избрание слабого Медведева на второй срок было бы позитивным. Так что по любой конкретной проблеме или при толковании прошлого мы с Фурманом могли спорить принципиально и бесконечно, но в оценке первого десятилетия нового века сошлись: это было время многих упущенных возможностей и, что особенно горько, — продолжений движения по тупиковому пути. Правда, выходы из него мы снова видели разные...[1]

Итак, многие авторы при анализе содержания термина «публицистика» отмечают четыре главных момента:

  • 1. Публицистика всегда есть явление идейное и тенденциозное.
  • 2. Публицистика предполагает популярность формы, общедоступность, раскованность, яркость выражения.
  • 3. Публицистика имеет содержание, которое должно живо заинтересовать самые широкие круги читателей и вызвать реакцию оппонентов.
  • 4. Публицистика содержит призывность, открыто пропаган-дистски-агитационное звучание, даже если оно скрыто литературными приёмами и холодной рассудочностью.

На портале The Mass Media безапелляционно написано: «Журналистика и публицистика. Многие считают эти слова синонимами. Особенно в советский период под публицистикой часто понималась “высокая” журналистика. То есть, если человек пишет себе статьи в небольшую газетку, то он журналист. А если в известную газету или журнал, все его знают, читают, прислушиваются к его мнению, то это публицист. Такая вот была народная этимология. Мы полагаем, что это не так. Мы понимаем журналистику вообще как деятельность по сбору, анализу и распространению актуальной информации. А вот публицистика — это род произведений, который как раз предполагает высказывание не поэтического, не художественного характера на общественно значимую тему»[2]. А почему не поэтического, не художественного характера? Это в России-то, где публицистика ведет начало от страстного «Слова о законе и благодати» митрополита Илариона, которое Юрий Кузнецов перевёл стихами? Знамениты на весь мир личностная переписка Ивана Грозного и Андрея Курбского, «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева с поэтическими отступлениями. А потом идут такие художественно-публицистические глыбы — Карамзин, Пушкин, Белинский, Некрасов, Герцен, Достоевский, Толстой, Маяковский, Блок. Лирик до мозга костей Александр Блок создал ряд неустаревающих статей в жанрах прямой журналисти

ки — «Искусство и газета», «О назначении поэта», «Крушение гуманизма», «Интеллигенция и революция». Накануне грозных событий, ещё в 1912 г., он чётко проводит грань между вечным и суетливым, национальным и мнимо интернациональным, глубинным и газетно-наносным, веря в свой народ: «...Многие русские люди с быстротой, свойственной здоровой русской душе, перерастают всю эту безыдейную суматоху и все низкие понятия, распространяемые литературными и иными газетными рецензентами, а эти последние, всё ещё считая себя вождями, больно секут самих себя каждой новой своей литературно-газетно-еврейской нейрастенической выходкой на глазах людей, чуждых суете и рекламе. Это и есть трагический фарс, разыгрываемый на страницах многих газет»[3] .

Что бы написал Александр Александрович сегодня! Ну а поэзия Блока, его русские ямбы — тоже пророчески публицистичны. Так что в отечественной поэзии лирическое «Я» легко и выразительно перетекает в публицистическое «Я».

Выдающийся русский лирик конца XX в., мой учитель и старший товарищ Владимир Соколов написал хрестоматийное стихотворение о невыразимой силе поэзии, которую не разгадать, не загнать в формулы:

Что такое поэзия? Что вы!

Разве можно о том говорить. Это — палец к губам. И ни слова. Не маячить, не льстить, не сорить1.

Сегодня стихами льстят и сорят, но не выражают самых сокровенных мыслей, чувств, высших доводов в кипящих спорах. Ярчайший пример — повседневность насквозь политизированного и антипоэтического телевидения. Откройте программу на 21 марта, и вы не узнаете, что день весеннего равноденствия — Всемирный праздник поэзии. Помню, в разгар чеченской

кампании в репортаже из лагеря беженцев какой-то чеченский мальчик прочитал четверостишие из того же Владимира Соколова с переделкой последней строки:

Я устал от XX века,

От его окровавленных век. И не надо мне прав человека, Я — чеченец, а не человек.

У Владимира Николаевича: «Я давно уже не человек»[4]. В 1999 г. ЮНЕСКО на 30-й конференции приняла резолюцию об учреждении международного дня, который должен был «вдохнуть вторую жизнь» в мировое поэтическое движение. В первый раз праздник отмечали в день весеннего равноденствия, 21 марта 2000 г., в Париже, где находится штаб-квартира ЮНЕСКО, но, увы, почти забыта поэзия. Так что этот праздник — ровесник Путинского периода в новейшей истории России, календарно выражаясь. Как известно, 2015 г. инициативе Владимира Путина был объявлен Годом литературы, а недавно по его же просьбе Святейший Патриарх взял под своё попечительство создание Общества русской словесности. В России высшей формой существования словесности, хранителем и движителем её развития испокон века была поэзия. Вот и главной целью Всемирного дня поэзии является, как официально заявлено ЮНЕСКО, подчеркнуть то величайшее значение, которое играет литература в культурной жизни современного общества, объединить поэтов всего мира и дать им право и возможность заявить о себе! В либерально-рыночном обществе, которое упорно строит Россия, несмотря на вызовы времени и кризисные потрясения, поэтам всё труднее заявить о себе, хотя вроде бы все информационные и печатные технологии сегодня доступны (на сайте Стихи.ру — 1 миллион стихотворцев, но почти нет поэтов). Вообще, на фоне масскультуры и телевизионной развлекаловки кажется порой, что вся наша действительность отвергает поэзию. Беру телепрограмму на 21 марта — ни единой программы, посвящённой Всемирному празднику словесности. Вот и весь эффект от высокого собрания на ВДНХ...

Более того, в этот вечер в продолжительной программе Дмитрия Куликова «Право знать», где гостем был президент Фонда «Русский мир» Вячеслав Никонов, снова зашёл разговор о Турции, и никто — ни турецкий журналист, взывавший к примирению, ни председатель комитета по образованию Госдумы, ни ведущий, выступающий в «Литературной газете», не вспомнили, что слова покаянного извинения прозвучали! Произнёс их, как положено в этом свихнувшемся мире, поэт-гуманист Хюсейн Хайдар — однофамилец советского писателя и антисоветского внука-либерала. Да, он всего лишь — по мнению телечиновников — поэт, но он написал покаянное стихотворение от имени турецкого народа и бросил публичный вызов Эрдогану. А ведь нам даже не показали его, не взяли интервью, не перевели и не прочитали стихотворение в эфире. Кто-то сейчас из бывших коллег возразит: мы в новостях сказали-вякнули, но разве так надо освещать появление подобного стихотворения? И я понимаю, где истоки такой бездарной информационной и гуманитарной политики: ведь турецкий поэт Хюсейн Хайдар, который прямо извинился перед Россией за сбитый турецкими военными в ноябре 2015 г. самолет Су-24 и гибель российского пилота, назвал стихотворение ужасно — «Извинение перед великим русским народом». Как такое произнести с экранов? В стихотворении поэт признал, что турецкий народ больше «не хозяин у себя в стране». А мы, русские, хозяева?

Он пишет вообще ересь с точки зрения хозяев и королей эфира (подстрочный перевод):

Я турецкий революционер Хюсейн Хайдар

У каждого русского, у русского народа

прошу прощения. Мужеством русских гор, равнин и степей — Да простит меня земля великого Ленина. В дастанах и песнях прощенья молю У Маяковского и у Горького,

У Ивана советского, защитившего

От фашистов землю свою...

Ну, как такое ярко перевести и внятно произнести в антисоветских (да и антигорьковских по сути) программах? На них и Маяковского не вспоминали бы, если бы не Лиля Брик! Вот текст сообщения Первого канала, который кратко пересказал стихотворение: «На моих глазах был нанесен удар по братству. Я мог это остановить, но не сумел. Прошу прощения у Маяковского, Горького и Ивана, который покончил с фашистскими ордами, у 23 миллионов погибших на войне и у моего русского брата. Я прошу прощения у великого российского народа, опустившись на колени перед мамой Олега Пешкова», — сказал поэт. Да не мог он сказать «российский народ»: нет пока, увы, такого. Странно, но почему-то Ленина убрали из текста, из адресатов стихотворения. Газета «Известия» быстро выполнила рифмованный перевод, но убрала эпитет «советский», а Хайдар настойчиво повторил его дважды!

Да, ошибся поэт малость в цифре погибших, но в объективной и образной оценке истории был точнее многих тележурналистов. Потому и замолчали его на экранах все доморощенные телеисторики. А вот член Совета Федерации от города Севастополя Андрей Соболев — с мая 2009 г. соучредитель и член совета Народного фронта «Отстоим Севастополь!» ответил, как написала «Парламентская газета», турецкому поэту. Уточним: он ответил скорее всем правителям, которые попирают волю и душу народа:

Поэт колени преклонил, И извинился, совесть гложет. Не он бомбардировщик сбил, Но промолчать поэт не может...

И так далее... Но мне хочется не рифмованных панегириков, а глубокого осмысления роли поэта в мире, в обществе, а если шире — во всей нашей культурной политике, которая по-прежнему — насквозь либеральна и во многом антинародна. Перед нами — ясно легли две стези. Хайдар родился в 1956 г. в Трабзоне. Он всего на два года младше премьера Эрдогана, который родился в семье работника береговой охраны на том же черноморском побережье. Хайдар обучался живописи, но стал поэтом, потому что в 1973 г. выиграл конкурс поэтов, организованный Министерством национального образования. Кстати, почему министерство Ливанова не проводит такой конкурс?! А Эрдоган подростком торговал лимонадом и булочками на улицах Стамбула, куда перебралась его семья. Так вот и шли параллельно пути поэта — автора многих сборников, лауреата многих премий и торговца, сначала уличного, а потом политического и подпольного (в Турции знают роль семьи Эрдогана в нелегальной торговле нефтью). Эрдоган вовсю торгует идеей неоосманизма и хочет выторговать в ЕС как можно больше денег, наживаясь на горе сирийского и курдского народов, а Хайдар (что значит — всадник, скачущий впереди, — псевдоним Гайдара) как поэт не может поступиться правдой и совестью, просит и за него прощенья у нас. Не показать этого, не откликнуться всеми СМИ — просто преступная недальновидность. Для своих лекций и выступлений я перевёл три главные строфы:

Я — Хюсейн Хайдар, бунтарь и турецкий поэт, У народа русского прощенья прошу смиренного, Да спасёт нас природного мужества свет, Узы дружбы порваны на множество лет, Но прости нас, земля великого Ленина!

Я в дастанах и песнях прощенья молю

У гигантов — и Горького, и Маяковского,

У Ивана советского, павшего в страшном бою,

У Гагарина, подвиг которого воспою, И у брата, в борьбе нашей общей усопшего.

Я турецкий поэт и бунтарь — Хюсейн Хайдар, Признаю вину и средь мира взываю грешного: Пусть не мог от страны отвести позорный удар, Но надеюсь на русский душевный дар

И прошу прощенье у мамы Олега Пешкова...

Ещё пример наплевательского отношения к поэтам продемонстрировал, как ни странно, канал «Культура». Накануне мартовского дня рождения Алексея Фатьянова лауреаты премии «Соловьи, соловьи...» и члены Фатьяновского культурного центра провели в Питере, в библиотеке имени М. Ю. Лермонтова, замечательный вечер поэзии и песни «За заставами ленинградскими». Библиотека находится на Литейном проспекте, недалеко от музея-квартиры Иосифа Бродского. Прошёл мимо мемориальной доски в гостиницу «Русь», включил в номере телевизор и попал... Повторяли, наверное, запись телепередачи «Свидетели времени. Д/ф “Людмила Штерн. Жизнь наградила меня... ”. Аж 4-я серия — «Иосиф Бродский»...

Запись произведена в Северной Каролине — апрель 2015 г. Главная героиня в фиолетовом сразу заявляет без обиняков: «Жизнь свела меня с двумя гениями: первым поэтом России — Иосифом Бродским и первым прозаиком России — Сергеем Довлатовым». Ух ты! Хоть бы остановили авторы фильма запись и попросили добавить «На мой взгляд» или «Как нам кажется отсюда» или «По мнению нашей стаи». Так сказала о Бродском сама Штерн: «Мне кажется, что Бродский воспринимал нас с мужем Виктором Штерном, как родственников. Может быть, не самых близких. Может быть, не самых дорогих и любимых. Но мы были из его стаи, то есть абсолютно свои». Я главу в книге о Бродском кончал недоумённым вопросом к просла-вителям: «Так всё-таки Пушкин XX века или вожак специфической стаи?»[5] Ну, просто невозможно слушать! Тем более что сам Бродский с его вкусом Довлатова первым прозаиком России точно не считал...

Людмилу Штерн назвали в анонсе «одной из самых ярких российских мемуаристок». Обычно талантливые люди начинают с чего-то достойного и действительно яркого. А тут? На 4-й минуте скрипучего монолога пошли вдруг воспоминания об итальянской группе ЛГУ. Профессор Жирмунский дал задание слушателям выучить какую-нибудь русскую песню, и в окружении

Бродского постарались напоить доверчивую итальянскую знакомую мутью. Руку подняла Анна Бруни — «блондинка, чуть ли не отпрыск семьи Медичи» и запела:

Холодно, голодно,

Нет кругом стен.

Где бы нам... найти,

Чтоб... всем...

Ну и я знаю такую дворовую песню замоскворецкого детства. Не шедевр блатняка — к чему она на канале «Культура»? Но Штерн вошла в раж и продолжала с упоением петь дальше. «Всё?», — спросил профессор. — «Нет, я ещё знаю:

По аллеям Приморского парка С пионером гуляла вдова, Пионера вдове стало жалко, И вдова пионеру...

Я поняла, что это проделки Рейна или Неймана — кто-то из нашей группы постарался. Такой вот след остался в анналах ЛГУ».

Всю огромную программу она цепляется за каждый след — пошлый, блеклый, например, за альбомные стихи Бродского, посвящённые ей: «Иосиф любил сочинять стихи на случай:

Людмила, столько лет летим

Вокруг тебя проклятым роем, Жужжим, кружимся, землю роем И, грубо говоря, смердим...»

Зачем смердить плохими стихами не для печати? Что прибавляет это к образу поэта?

Поощренная безвкусием канала «Культура» Людмила и собственные хамские стишки принялась цитировать: «Я писала такие короткие штучки:

Это что за вид уродский -То идёт к нам Йося Бродский...

Мне всё прощалось...»[6] А вот зрителям канала совсем не хочется прощать. Штерн, пусть и устами Бродского, обливала грязью кумиров советской эстрадной поэзии — Евгения Евтушенко и Андрея Вознесенского. Много довелось написать критических строк о политиканствующем Евгении Александровиче, а формалист Вознесенский, за исключением книги «Мозаика», изданной во Владимире, мне просто никогда не был интересен. На поэтической студии я привожу начинающим стихотворцам пример его искусственной метафоры во что бы то ни стало: «Дышит, как чайное ситечко, выбритая подмышка». Кто может этак написать о свой любимой — не лирик. Но Евтушенко! Он ведь начинал с ярких стихов: «Мы русские, мы дети Волги! Для нас значения полны её медлительные волны, тяжёлые, как валуны...». Он был до перестройки самым издаваемым поэтом, собирал стадионы, был всесоюзно известен. Чего он потом на Бродском зациклился и перед Соломоном Волковым в телепрограмме изливался, выясняя отношения с заокеанским идолом? — не понятно... Ну и Штерн ему стала выдавать по полной: мол, после вручения Нобелевки Бродскому Е. Е. понял, что ему её не видать, и страшно завидовал. Да он раньше, по-моему, понял, что никакие «Танки в Праге» и «Наследники Сталина» не помогут, поскольку это не поэзия. Но Штерн и в книге, и в ленте намекает на какую-то неведомую подлость: «Впрочем, неприязнь Бродского к Евтушенко, как явствовало из разных интервью, даваемых Бродским, объяснялась скорее личными мотивами. Он упоминал об этом не раз, в том числе и в “Диалогах с Соломоном Волковым”. На самом деле никто наверняка не знает, какую роль сыграл Евтушенко в судьбе Бродского. И потому неизвестен и подлинный мотив выхода Бродского из Американской академии в связи с принятием в нее Евгения Александровича».

А по-моему, Бродский просто завидовал Евтушенко, поскольку как умный и ироничный человек понимал, что пишет зачастую головные, филологические стихи, что русский народ никогда не подхватит ни единой его строки, как пел «Хотят ли русские войны» или «Идут белые снеги». Штерн, как «русская мемуаристка», вообще не понимает таких мотивов, не может

сообразить, почему теперь в России самый издаваемый и любимый народом поэт Николай Рубцов (а вот Евтушенко давно почувствовал это, поехал на праздник Рубцова, чтобы постичь тайну!), но за Вознесенского ей искренне обидно — вроде свой, и жена замечательная: «Резко отрицательное отношение Иосифа к Андрею Вознесенскому мне менее понятно. Допустим, Бродскому не нравились его стихи, но личных причин для неприязни к Андрею у Бродского не было. Разве что общее раздражение, что Вознесенский был “официальным левым” поэтом. Иосиф не раз запускал ядовитые шпильки в наш со Шмаковым адрес за то, что мы дружим с Вознесенским... Мне хотелось, чтобы они хоть раз по-человечески поговорили, и я “подъезжала” к Иосифу, увы, безуспешно. Тем не менее, встреча состоялась: Вознесенский побывал в гостях у Бродского на Мортон-стрит. Иосиф мне об этом рассказал лично сам, а Андрей описал этот визит в своей книжке “На виртуальном ветру”».

Небрежный рассказ Бродского Штерн записала в тот же день: «Был я на приеме в Шведском консулате. Вокруг полно незнакомых рож. Понятия не имею, с кем здороваюсь. Вдруг кто-то протягивает руку. Я, не глядя, пожимаю, а потом смотрю... твой Вознесенский. Ну, думаю, влип, никуда не денешься. Он попросился в гости, и тут я дал слабину. На следующий день он явился, мы выпили по чашке кофе. Разговаривать абсолютно не о чем. Слава богу, на диване растянулся Миссисипи, так что потрепались о кошках... Через полчаса он отвалил». Ну, а рассказ Вознесенского можно прочитать в книге: «...С Бродским я не был близко знаком. Однажды он пригласил меня в белоснежную нору своей квартирки в Гринвич-Виллидж. В нем не было и тени его знаменитой заносчивости. Он был открыт, радушно гостеприимен, не без ироничной корректности. Сам сварил мне турецкого кофе. Вспыхнув поседевшей бронзой, налил водку в узкие рюмки. Будучи сердечником, жадно курил. О чем говорили? Ну, конечно, о Мандельштаме, о том, как Ахматова любила веселое словцо. Об иронии и идеале. О гибели Империи. “Империю жалко”, — усмехнулся...»[6].

Потом уже пошёл разговор о кличках кошек. Но Штерн интонационно уличает Вознесенского в красовании, во лжи и видит здесь какую-то существенную разницу: «Как говорил раввин из еврейского анекдота: ”И ты, Шапиро, прав, и ты, Рабинович, прав”»... Да, конечно, оба правы, просто Бродский перед ней, похоже, выпендривался, ставил из себя гения, а с Вознесенским вёл себя дома по-человечески. Но «яркая мемуаристка» навязывает нам устную версию Рыжего, зачем-то принижая Вознесенского. У неё прослушка была, чтобы судить, кто более честен? Считаю эту серию, увиденную мной, верхом бестактности перед лицом русской поэзии, перед миллионами читателей, у которых томики двух «изобличенных» поэтов стоят на самом видном месте. Кто они с Бродским такие, чтобы вершить безжалостный суд? Не сделай тогдашние партократы глупость, не вытолкни Бродского за границу — был бы тот поэтом уровня уважаемого им Слуцкого и теперешнего эпигона Кушнера — не больше! И никой бы книжки Владимир Бондаренко в ЖЗЛ не написал, и телегруппы (особенно с «Культуры») в США и Венецию не носились — лучше бы съездили в Николу и Тотьму, к Рубцову или в Тихорецкую — на родину Юрия Кузнецова. А Евгений Рейн, который был учителем Бродского, много рассказал бы в кадре о тех, кто полнее всего выразил русскую душу на излёте XX века... Нет, продолжают перекармливать всё теми же именами, превозносят того, о ком Штерн восторженно говорит в книге: «Мы были из его стаи». Понятно, что чужаки в неё не вписываются... Но зачем поносить русских поэтов, пусть они в неё и не входили?

Вот лишь два примера, демонстрирующих странное, неуклюжее отношение нашего телевидения к богатствам и смыслам отечественной литературы, несмотря на все призывы Святейшего Патриарха и общественности к возрождению Общества русской словесности. Поэзия — её неиссякаемый кладезь и эталон! А также самый горячий и сконцентрированный материал для серьёзной журналистской публицистики. Надо только иметь представление о её неиссякаемых богатства и уметь процитировать стихи от народной песни до современного поэта. Например, сегодня весьма моден Дмитрий Воденников, который свой снобизм углубил в Лондоне, где поэт, увенчанный подувядшими за несколько лет лаврами «короля поэтов», читал курс о современной русской поэзии. Лирический герой Воденникова очень болтлив, то и дело изрекает вторичные сентенции, захлёбывается от раздражения, занудствует. И говорит без умолку что-нибудь типа такого: «Я не выношу людей, большие магазины и делать добро»... Он издал книгу подобных стихов (в основном довольно прозаических верлибров) — «Пальто и собака». В ней среди скучных сентенций: «Я людей ненавижу и на месте стоять не могу» и т. д. встречаются весьма живые строки, хотя бы посвященные таксе Чуне. Воденников работает, опираясь на один метод — доводит любую, чаще всего бытовую, ситуацию до абсурда. Отсюда пародийность и гротескность. Вот самое удачное стихотворение о Фейсбуке и жизни среди продуваемого глупостью виртуального пространства:

Мне скоро поставят памятник.

«Смирение» будет называться.

Напишешь пост в фейсбук. Про то, что варишь Чуне кашу. Сразу придут люди.

«Почему варите, а не замачиваете с ночи?», «Почему кашу, а не макароны?» «Вы уверены, что варите хорошую?» «А вот моя мама варит кашу не так!» Я так и вижу этот памятник

Мужская фигура из белого мрамора метр на метр.

В руках — котелок.

На постаменте — комментарии. Между тем — каша сварилась. Вы были правы. Так себе[8].

Кому-то каша нравится, кому-то — так себе. Но заметьте: даже здесь не обошлось без самолюбования. Пусть и карликовый, и вроде как не всерьёз, но всё-таки памятник. Себе люби

мому и прямо при жизни, что так свойственно нынешним авторам, которые до иронии могут дойти, а вот до самоиронии подняться не могут.

ЯЗЫК ПУБЛИЦИСТА

В языке публицистики можно выделить некоторые константы, которые в том или ином виде обязательно присутствуют в любой исторический период. Мы уже перечисляли убеждённость, тенденциозность, прямоту и яркость высказывания. Конечно, теоретики ищут универсальные признаки и критерии: «К таким публицистическим универсалиям относятся шкала ценностей, оце-ночность, идеологема и образ автора. Шкала ценностей (термин был предложен Ю. В. Рождественским) основывается на семантической оппозиции “свое” / “чужое”. Эта шкала играет решающую роль в выборе и распределении оценочных средств в текстах массовой коммуникации. С ее помощью в языке публицистики складываются оппозиции, включающие в себя слова, близкие по значению, но резко противоположные по вызываемому ими стилистическому впечатлению: “наши” союзники / “их” приспешники, “наша” убежденность / “их” фанатизм и т. п. Шкала ценностей подвижна. И в определенные моменты развития общества под воздействием экстралингвистических факторов (одним из которых становится и общественная переоценка прежних реалий) происходит “перезагрузка” семантических областей “свое” / “чужое” в зависимости от типа оценочности (общесоциальной, классовой, групповой, индивидуальной).

Например, после Октябрьской революции в СМИ укоренилась двухполюсная шкала ценностей, в основу которой была положена классовая оценка: все “чужое”, капиталистическое, имело знак “минус”, а “свое”, социалистическое, — “плюс”. Это свидетельствовало об упрощении картины мира, её деформации из-за идеологических фильтров.

На современном этапе шкала ценностей опять претерпевает изменения: область “своего” (= “российского”) снова наполняется позитивным смыслом. Критерием социальной оценки слов становится новая дифференциация “своего” и “чужого”, осу ществляемая теперь на основе более частных признаков (социальная группа, партийная принадлежность, исповедуемое мировоззрение и др.). Таким образом, шкала ценностей становится более многомерной. И если рассматривать в целом современную “публицистическую картину мира”, то можно увидеть, что она усложнилась по сравнению с предшествующим периодом, так как стала включать в себя все виды оценки: общесоциальную (например, цивилизованный мир / террористы), классовую (демократы / коммунисты), групповую (правительство / оппозиция и т. п.), индивидуальную (нравится / не нравится). Причем в языке массовой коммуникации знаки оценки находятся в полной зависимости от позиции издания, в каждом конкретном издании сегодня существует собственная шкала ценностей»[9]. Конечно, есть определённые универсалии — например, оценочность, которая как основной стилеобразующий фактор публицистических материалов начинает играть свою роль уже на начальной стадии создания текста. Она проявляется в отборе и классификации фактов, в их описании под определенным углом зрения, в соотношении негативных и позитивных деталей, в специфических лингвистических средствах. Многие считают, что отличительной чертой новейшей журналистики стал отказ от открытой пропаганды, скрытой за мнимой широтой оценок, иронией, постомодернистскими приёмами. На смену прямой пропаганде пришло умело завуалированное манипулирование массовым сознанием. Большинство современных средств массовой коммуникации отошли от прямого идеологического давления на адресата, используя скрытые языковые механизмы формирования оценки. Вот ярчайший пример: Сергей Брилёв, анонсируя один из региональных сюжетов своей итоговой программы («Россия 1»), сказал между прочим: «В Казани, городе, где родился Василий Павлович Аксёнов...» — и повёл дальше свой рассказ, не имеющий отношения к литературе. О парадоксальных ассоциациях известного журналиста сразу высказались профессионалы и простые зрители. Вот, например, публицист Сергей Басманов: «Первое: что-то я не слышал, чтобы,

когда речь идёт о Вологде или Иркутске, Брилёвым упоминались родившиеся там не менее крупные писатели Белов и Распутин. Ведущий так перемигнулся с либеральной частью аудитории, дескать, по службе я патриот из патриотов, но в душе-то диссидент? К тому же в Казани родились не менее выдающиеся люди России — певец Шаляпин, драматург Шварц, поэт Заболоцкий, а жили великие Державин, Толстой, Горький... И второе, ещё более важное. А каково это было слушать татарским писателям, о которых наше ТВ вспоминает, как и о национальных литературах, крайне редко? Казань — город только Аксёнова? А почему не Мусы Джалиля? Что это за великодержавный шовинизм? Или неряшливость? Думаете, пустяк? Нет, ведущему федерального канала надо следить за речью»[10].

А читатель Александр Баринов добавил: «В Казани, между прочим, учился Ленин, тоже известный человек. (Кстати, в фильме “Романовы. Венценосная семья” Николай отвечает царевичу Алексею: “Кто такой Ленин? — Закончил Казанский университет...” Нет, не закончил). Брилёв постоянно демонстрирует свою политическую ориентированность. Мне запомнилась его беседа с Д. Медведевым, в которой он интересовался: нет ли у правительства планов ввести прогрессивный налог, а когда услышал, что таких планов нет, облегчённо вздохнул. Я понял: видимо, прогрессивный налог грозит лично Брилёву дополнительными отчислениями от доходов. Мне подумалось, что, наверное, зарплата этого работника ВГРТК весьма высока. А с какой, скажите, стати? Сегодня доходы журналистов намного больше доходов учёных и людей, занятых в реальном секторе экономики, а зря. Ну, это, конечно, моя личная точка зрения». Её разделяют многие, как и стремление ввести прогрессивный налог по аналогии с развитыми, «цивилизованными», как говорит тот же Брилёв, странами. Вот так — две короткие реплики — и позиция тележурналиста как на ладони!

Еще одна константа языка публицистики — это идеологема, которая пришла на смену примитивным лозунгам, но предполагает то же целенаправленное воздействие с помощью заранее за

данной идеи. Такая идея носит обобщенный характер и ориентирует массовое сознание в нужном направлении с помощью стереотипных номинаций. Идеологемы носят личностный или социальный характер. Личностные идеологемы складываются, например, вокруг руководителя государства, начиная с образа «царя-батюшки» и заканчивая образом президента. Подобные идеологемы укореняются в массовом сознании с помощью стереотипов, тиражируемых СМИ. Социальные идеологемы отражают установки и ориентиры общества на конкретном отрезке его развития: «образ врага» (внешнего/внутреннего: террористы, боевики); «образ друга» (ранее — страны СЭВ, теперь — цивилизованные страны); «светлое будущее» (социализм/капитализм), «светлое прошлое»; «образ политического лидера». Поскольку нет строя, который мог бы обходиться без идеологии, кто бы что ни записывал в Конституцию, постольку идеологемы представляются константами, универсалиями публицистического стиля. Сейчас официально утверждается как национальная идеология патриотизм, но скрыто и иносказательно — безбрежный либерализм и лозунг: всё продаётся.

Образ автора — также неотъемлемая черта публицистической речи, её организующее начало. Несмотря на то что образ автора — категория универсальная, очень разнообразная в своих проявлениях и присущая текстам разных типов, тем не менее наиболее отчетливо она проявляется только в художественных и публицистических текстах. Причем образ автора не совпадает в этих двух стилевых разновидностях языка. Если в языке художественной литературы образ автора порой принципиально не тождественен создателю художественного произведения, хотя, например, популярный у читателей Милан Кундера сделал своим фирменным приёмом включение самого себя в ткань романного текста, то в публицистике наблюдается изоморфизм творца и творимого, как выражаются учёные авторы, хотя термин пришёл из химии: изоморфизм (от др.-греч. — «равный, одинаковый, подобный» и [лорсрг] — «форма») — этот термин был впервые введён в химической науке два века назад, а потом перешёл в литературоведение. Каждой эпохе соответствует определенный образ автора. В постсоветский период сформировался свой тип вещателя: не носителя бюрократического авторитета, официальной точки зрения, а творческой индивидуальности, независимого публициста, а то и оппозиционера. Ему трудно следовать, поэтому решающее значение приобретают культурный и профессиональный уровень журналиста, его мировоззренческая и нравственная позиция. Ну и мастерство, конечно. Ведущими приёмами современного языка публицистики стали интертекстуальность, ирония, языковая игра, выступающие в роли стилеобразующих черт публицистического дискурса, а не просто стилистических приемов. Следует отметить, что эти составляющие в современном языке публицистики выполняют две текстовые функции. Во-первых, они могут быть стилистическим приемом (например, интертекстуальность проявляется в аллюзиях, реминисценциях, намеках; языковая игра — в каламбурах, графических штрихах; ирония — в различных тропах, таких как перифраза, анти-фразис и др.).

Парафраз и перифраза — Вот попробуй, разберись... Это — модная зараза И сплошной постмодернизм...

Парафраз — пересказ своими словами литературного произведения. Перифраз (перифраза) — стилистический прием, заключающийся в замене какого-либо слова или словосочетания описательным оборотом речи, в котором указаны признаки не названного прямо предмета или лица. Эти тропы царят в эпоху постмодернизма, пронизанную интертекстуальностью, что предполагает наличие связей между текстами, включающими культурные пласты разных эпох. Авторы опосредованно отсылают читателя к произведениям классической литературы, к фольклору и сленгу, вследствие чего происходит расширение ассоциативного поля. Другими словами, мы наблюдаем сплошную игру, в которую поэты и некоторые публицисты вовлекают своих читателей.

А во-вторых, пронизывая весь публицистический дискурс (начиная с рубрик, заголовков), эти неуловимые «переменные» создают вертикальный контекст, усложняющий речевое произведение журналиста, порождая двуплановость или многоплановость текста, за которой можно и спрятаться, и оправдать свой конформизм, своё непонимание описываемых событий. Весь мир недавно был потрясен новым масштабным злодеянием во Франции. В результате теракта в Ницце погибли не менее 84 человек... Помню, несколько лет назад позвонил в посольство Франции узнать что-то по визе, а мне сказали: приходите лично, но завтра у нас праздник — День взятия Бастилии. Мне, гражданину страны, где отменили праздник Великого Октября, перевернувшего жизнь человечества в XX в., даже смешно стало. Но я чужие праздники чту: пусть празднуют свою революцию, но всё-таки согласитесь, что крушение СССР снова аукнулось по всей планете. Сохранялся бы прежний двухполярный мир, уверен, не было бы расцвета терроризма на планете, да и катастрофа с мигрантами не приняла бы такого размаха. А теперь вот как отметили День далёкой Французской революции — варварским, чудовищным терактом!

Подробное описание с чудовищными деталями, цифрами жертв и беззаконными действиями полиции легко составить, а вот осмыслить, сказать слово публициста — непросто. Например, поэт и публицист Валерий Хатюшин сразу вспомнил в Сети стихи Фёдора Тютчева:

О, этот Юг, о, эта Ницца!

О, как их блеск меня тревожит!

Жизнь, как подстреленная птица, Подняться хочет — ине может.

Нет ни полёта, ни размаху — Висят поломанные крылья, И вся она, прижавшись к праху, Дрожит от боли и бессилья...[11]

И сделал вывод: «Фёдор Иванович как гениальный философ и политик уже тогда предчувствовал крах либерального мира!» Но тут вдруг неожиданно взялось внести земную меркантильную ноту наше телевидение и прямо на следующий день передали по «России-24», какие убытки после страшного теракта понесёт Ницца, как пострадают наши богатые туристы, которых побывало в прошлом году здесь 216 тысяч. В день они тратили 120 евро, а более состоятельные — по нескольку тысяч евро в день. Отказываются теперь, горемыки, от аренды вилл, апартаментов со штрафами... А какие детали выразительные! Менеджер по недвижимости за границей говорит: «Если мы говорим о небольшой квартире в Ницце с тремя-четырьмя спальнями, то придётся потерять всю предоплату...». Горе-то какое со «скромной квартиркой» приключилось! А вчера по этому же каналу показывали, как в Орле завод не платит зарплату несколько месяцев, и работница-мать не знает, чем кормить сына растущего — будущего защитника Отечества и этих вот, из Ниццы! По каналу «Россия-1» поведали, что в Ницце постоянно проживают 10 000 россиян и они теперь — в страхе, а ведь думали, что обосновались в раю, что уж они-то не будут нищенствовать и переживать за воюющую Россию, как какой-то Бунин на Лазурном берегу. И вот такой облом! Все СМИ выражают какое-то повышенное соболезнование, как будто жизни тех, кто отдыхал в Ницце, дороже тех, что гибнут через день в Алеппо или Багдаде.

Марина Кудимова избрала деловой публицистический подход — с цифрами и примерами в своей заметке «Пусть тебе снится светлая Ницца» пишет: «Не будем в горькую для Франции минуту в очередной раз обсуждать полный провал европейской системы безопасности. Даже о символике трагедии, связанной со взятием Бастилии, тактично промолчим. Мы скорбим о погибших, и скорбь наша искренна. Но фура въехала на Променад Англе в разгар этого самого променада. Туриндустрия, неотделимая от индустрии развлечений, сама работает в режиме движущейся многотонной фуры. В прошлом году доходы от туризма принесли Франции 77,1 млрд евро. Массовые мероприятия после теракта в Париже безусловно должны были серьезно ограничить, если не вовсе запретить. Но относительное спокойствие на Евро-2016, нарушаемое пацанскими выходками болельщиков, видимо, расслабило спецслужбы. Только УЕФА заработал на Чемпионате Европы по футболу около 830 млн евро. Доходы от спонсорских контрактов, продажи билетов на матчи и прав на трансляции достигли 1,93 млрд евро. Сколько заработала непосредственно V Республика, подсчитывается. А так — будем считать, всем повезло. Выходец из Туниса, сидевший за рулем страшного челове-коукладчика, постоянно проживал в Ницце. Значит, был французом. Документы, конечно, могут быть поддельными, но никто не станет отрицать, что Франция — страна с многочисленным населением мигрантов в основном второго поколения, социально отчужденных сильнее, чем их “понаехавшие” родители, поглощенные заботами о получении статуса, работы и жилья. Идеология радикального ислама широко распространяется среди эмигрантов именно второго поколения (см. исследование социолога из Бостонского университета Бьянки Берсани). Выходящая со “Стад де Франс” после теракта толпа, помнится, пела “Марсельезу”. Премиальный регион стал кровавым. Цель выбрана расчетливо. Куда едем отдыхать?»

Вот и этот короткий публицистический пассаж говорит о том, что жажда наживы обесценивает человеческие жизни, но наше ТВ не смеет и не хочет подняться до таких обобщений — легче перечислять детали, которые порой срабатывают сильней прямых обличений. Ну а в принципе выразительные средства публицистики и стилевые приёмы не отличаются от общелитературных. Деталь всегда бывает выразительной: в материалах по Ницце говорят о грузовике-человекоукладчике, а Милан Кундера в романе «Торжество незначительности» начинает повествование с рас-суждений героя Алена о женском пупке. Пупок, превращенный автором в условно универсальный поэтический образ, проходит через весь текст и становится деталью, связывающей отдельные «сюжеты» романа.

А вот поэтесса и публицист Диана Кан рассуждает об облике правителя и приводит вроде бы чисто коммерческую деталь: «Месяц назад в Москве покупала мужу футболку — на витрине самые разные персоны, спрашиваю у продавщицы, а с какими людьми — самые покупаемые? Она чуть подумала и говорит — ну, Сталин самый покупаемый, потом Путин, а потом Гагарин. Потом подумала и говорит — нет, сначала Гагарин, а потом Путин. Ну и я решила взять Сталина. Парадокс — самый неподкупный правитель сейчас самый раскупаемый на одежде. Позабавилась этому противоречию! Как говорят о правителе: берегите слезы ваших подданных, чтобы они могли пролить их на вашей могиле. А тут, вероятно, стоит добавить — чем неподкупнее вы будете при жизни, тем больше будет востребована память о вас».

Григорий Шувалов разместил в своём блоге живой отзыв о поездке в Рязань, мне запомнился один выразительный эпизод: «А вот памятнику Есенина в Рязани не повезло, около него собираются скейтеры (лурк определяет их как подвид малолетнего быдла) и скачут, и скачут. И приходишь ты к любимому поэту, а там: прыг-хрясь, прыг-хрясь, и еще какая-то тетушка-экскурсовод вещает: “Это самый переводимый русский поэт в мире, но, понимаете, алкогольный психоз... он не долечился в больнице”. И прочий бред, так что хочется дать этой тетушке по голове скейтом, после чего оттуда, побросав доски, испарились бы и малолетние скейтеры. Но я человек мирный, поэтому оставил только фото на память. Обращаюсь к мэру Рязани — постройте уже нормальную площадку для скейтборда, пустырей в городе хватает, и резервация вокруг Есенина исчезнет сама собой». Тут и звукопись выразительная, и все проблемы разом схвачены.

А вот что такое сила ударения в устной речи! Ведущий новостей РЕН ТВ читает по суфлёру текст о 75-летии первого применения «Катюш» на войне. Немцы называли установки залпового огня «Сталинским органом» за характерный ужасающий звук при полете снарядов. Ведущий читает — «Враги называли Катюши “Сталинским органом”»... Весело, конечно... А ведь при Сталине уже не работал бы.

Идут споры вокруг так называемого пакета «законов Яровой» об ужесточении контроля за мобильной и прочей электронной связью. Писательница и редактор Лидия Сычёва написала кратко: «По поводу смены кабинета в Великобритании. Видите, называют себя великой страной, а не боятся менять команду. Очень контрастно это смотрится в теленовостях — их перемены и наши потуги “создать высокотехнологичное оборудование для слежения за интернетом”. Да чего следить-то? Мы вам и так всё скажем!!! Надоели смертельно своим суетливым воровством». Прямо из сердца вырвалось...

Всегда в любой публицистической статье важен зачин, нужный тон с самого начала. Поэт и критик Вячеслав Куприянов в «ЛГ» демонстрирует замечательный лид обличительной статьи: «Похоже, что чиновники наконец получили возможность отомстить нам, современным писателям, за всё то, что о них написали русские классики. Отсюда и старательное отлучение литературы от школьного образования, и бедственное положение издательского дела, и непризнание самой профессии литератора»[12]. Коротко, по делу — несколько штрихами обозначена коллизия и нынешнее наплевательское отношение государства к писательскому труду. Но как бы ни складывались эти отношения, начинающие журналисты должны помнить, какие богатства завещали нам наши предшественники, и уметь пользоваться ими.

  • [1] Фурман Д. Е. Публицистика «нулевых». Статьи 2001-2011 гг. СПб., 2011.
  • [2] URL: http://massmedia.ucoz.ru/index/grazhdanskaja_zhurnalistika/0-37
  • [3] БлокА. Об искусстве. М., 1980. С. 132. 2 Соколов В. Избранное. М., 2007. С. 7.
  • [4] Соколов В. Избранное. С. 27.
  • [5] Бобров А. А. Иосиф Бродский. Вечный скиталец. М., 2014. С. 27.
  • [6] URL: http://tvkultura.ru/brand/show/brand_id/60230
  • [7] URL: http://tvkultura.ru/brand/show/brand_id/60230
  • [8] Воденников Д. Пальто и собака. М., 2016. С. 77.
  • [9] Клушина Н. И. Язык публицистики: константы и переменные И Русская речь. 2004. № 3. С. 51-54.
  • [10] Пустяк... И Литературная газета. 2016. № 28. С. 4.
  • [11] URL: http://school-essay.ru/analiz-stixotvoreniya-f-i-tyutcheva-o-etot-yug-o-eta-nicca.html
  • [12] Куприянов В. Пишите в стол // Литературная газета. 2016. № 28. С. 7.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >