«Лет через десять-пятнадцать я стал видеть сны, что снова направляюсь в командировку в Анголу». Юрий Михайлович Морозов

Юрий Михайлович Морозов, майор запаса,

служил в Анголе в 1986-1988 годах в качестве военного специалиста'

- Родился я 21 февраля 1961 года в Минске в семье инженера и филолога. В 1978 году после окончания 10 классов поступил в Минское ВИЗРУ ПВО на специальность «радиотехнические средства».

Почему я выбрал эту профессию? Наверное, повлияло то, что в юности любил читать книжки про войну, смотреть фильмы про войну (в те годы их много и часто показывали). Несмотря на то, что наша семья сугубо гражданская, у нас было много знакомых, которые сами были военными или у них дети учились в училище. Со многими я общался, они мне рассказывали об учебе, о дальнейших перспективах. В совокупности все это предопределило мой выбор и дальнейшую жизнь.

В 1983 году я окончил училище с отличием и в звании лейтенанта был направлен для дальнейшего прохождения службы в Прибалтийский военный округ, г. Таллинн Эстонской ССР. Служил на должностях начальника расчета, офицера наведения зенитного ракетного дивизиона С-125.

Зимой 1985 года я получаю распоряжение из отдела кадров нашей части пройти медицинский осмотр на предмет пребывания в странах с жарким и влажным климатом. Потом в течение месяца я прошел все служебные инстанции и собеседования, начиная с нашей части и заканчивая штабом округа. Из всех бесед я понял, что меня хотят направить в Алжир. Примерно через год, в начале июня 1986 года, когда я уже и забыл, что меня оформляли за границу (я в это время готовился для очередного выезда на полигон в Казахстан), меня срочно вызывают в штаб части, где начальник отдела кадров сказал: «Тебе дается 3 дня для сдачи должности и улаживания личных проблем, после чего ты обязан явиться в 10-е Главное Управление Кадров МО СССР», которое занималось оформлением и направлением военнослужащих в заграничные спецкоман-дировки. За три дня я сдал свою должность, собрал свои холостяцкие пожитки в два чемодана и благополучно убыл в Москву, где в назначенный срок прибыл сначала в управление кадров войск ПВО, а затем был отправлен в распоряжение 10 ГУК МО СССР.

В Главном управлении мне сказали, что я включен в группу военных советников и специалистов для отправки в спецкомандировку в Анголу (тогда она называлась Народная Республика Ангола) в качестве специалиста при офицере наведения ЗРК С-125. Надо отметить, что кроме меня в группу входили офицеры разных родов войск и специальностей: летчики, вертолетчики, артиллеристы, какие-то гражданские специалисты, ну и, естественно, переводчики.

В течение двух недель с нами проводили занятия по истории Анголы, ее общественно-политическому устройству, геополитическому положению в мире. Рассказывали о борьбе за независимость, о революции 1975 года, о существующих там партиях, гражданской войне, которая началась после революции. Медики рассказывали об особенностях различных заболеваний, которые имеют место быть в Африке и которые могут сопровождать нашу повседневную деятельность. Ну, а напоследок с нами побеседовали в отделе ЦК КПСС, который курировал вопросы, связанные с заграничными командировками. Беседовали не по одному, а со всей группой разом. Нового ничего нам, естественно, не сказали, а напомнили о высоком доверии к нам партии и правительства, моральном облике, ну и все, что связано с идеологической подоплекой такого рода мероприятий. Поэтому, в принципе, я знал, что еду в страну, где ведутся боевые действия.

Что мною двигало в тот момент? Наверное, то, что я был молод, холост. Интересно было побывать за границей, сменить окружающую обстановку. Естественно, материальный вопрос был не на последнем месте. Ну где-то, наверное, мною двигал служебный долг и, может, какие-то патриотические чувства.

25 июня 1986 года ночным рейсом Аэрофлота «Москва-Луанда» наша группа военных специалистов взяла курс на Анголу с промежуточной посадкой в Будапеште. В общей сложности полет занял порядка 12-14 часов.

По прилету в аэропорт Луанды нас встретил представитель советской военной миссии советников и специалистов в Анголе. Интересно, что при прохождении паспортного контроля и заполнении таможенной декларации в графе «профессия» мы писали что-то вроде «моряк торгового флота». Хотя, наверное, на тот момент местным таможенным службам это было не интересно: и так все ясно, кто мы и зачем сюда приехали.

В советской миссии нас распределили по специальностям, и меня направили в распоряжение старшего советника при командующем ВВС и ПВО. Там я узнал, что буду работать в группе военных специалистов ЗРБ[1] в городке Менонге на юге Анголы, где будет формироваться ангольская 24-я зенитно-ракетная бригада ПВО, с дальнейшим местом дислокации в Куито-Куанавале провинции Квандо-Кубанго (6-й военный округ).

Так как из советских специалистов вновь формируемой бригады я приехал самый первый, то около месяца я находился в Луанде. Первые впечатления были таковы: когда выходишь из самолета, сразу вдыхаешь достаточно горячий влажный воздух вперемешку со специфическим запахом гниющих водорослей

и йода с берега Атлантического океана, запах мусора и свалок, которых по всему городу раскидано предостаточно. Передвижение по городу осуществляется на автомобильном транспорте (автобусах) советской военной миссии. Пешие передвижения, а тем более в одиночку, были строго запрещены вплоть до отправки в Союз.

Самое интересное, что при достаточно интенсивном движении, узких дорогах, отсутствии светофоров (на отдельных круговых перекрестках стояли полицейские и вручную регулировали автомобильный поток) и всяких понятий о правилах дорожного движения - автомобильных аварий практически ие наблюдалось.

Старший лейтенант Ю. М. Морозов.

Менонге, 23 февраля 1987 года

Обращало на себя внимание то, что во всем чувствовались некоторое запустение и неухоженность. Как я уже отмечал, по городу было очень много свалок мусора и мусорных баков. По строениям и зданиям видно, что раньше, при португальцах, это были ухоженные и красивые жилища. Но годы независимости и бесконечной гражданской войны наложили на все это отпечаток разрухи и уныния. Пару раз довелось искупаться в Атлантическом океане. Для нас специально выделялся пляж длиной 30-50 метров, по краям которого сидели кубинские охранники.

В Луанде я пробыл около месяца, и в августе 1986 года меня отправили к месту моей постоянной службы - город Менонге, на юг Анголы. Надо отметить, что передвижения по стране осуществлялись воздушным путем нашими военно-транспортными самолетами Ан-12, Ан-24, Ил-76. Поэтому приходилось летать и на ящиках с боеприпасами, и на бочках с горючим, и на мешках с мукой, с рисом и другим провиантом. Уже непосредственно в Менонге проходило окончательное формирование нашей группы военных специалистов 24-й зенитной ракетной бригады ВВС и ПВО вооруженных сил Республики Анголы (FAPA/DAA). Основной нашей задачей в то время были встреча зенитно-ракетных дивизионов бригады, оказание помощи при развертывании их в боевые порядки, проверка работоспособности прибывшей техники, знакомство с нашими ангольскими «подсоветными».

Вся техника перебрасывалась самолетами Ил-76, поэтому прием техники растянулся на месяц.

Что касается выполнения нами непосредственных обязанностей, то каких-либо инструкций, жестко регламентирующих нашу деятельность «от» и «до», по сути, не было. Были какие-то общие наставления, в которых основными словами были: «обучать», «помогать», «осуществлять», «рекомендовать»,

«добиваться», «выполнять», иногда «отвечает за...» (вернее, несет ответственность). Это было связано с тем, что, допустим, технический персонал, то есть мы - специалисты - занимались практически тем же, чем и в Союзе, в своих частях и подразделениях. За исключением того, что в Анголе у нас в подчинении не было личного состава, то есть солдат срочной службы. К тому же, при работе на технике есть инструкции по эксплуатации, различного рода наставления и руководства по применению. Поэтому нашими основными обязанностями были'.

  • 1. обслуживание, настройка и ремонт техники;
  • 2. обеспечение готовности техники к ее боевому применению;
  • 3. обучение ангольских военнослужащих и отработка навыков ведения боевой работы на технике;
  • 4. обучение грамотной эксплуатации техники и поддержание ее в боегото-вом состоянии.

Лично я отвечал за обучение и подготовку к боевой работе офицера наведения в составе боевого расчета. Кроме того, при несении дивизионом боевого дежурства мы обязаны были находиться непосредственно на командном пункте дивизиона (так сказать, для страховки), а во время боевой работы - непосредственно на рабочих местах расчета дивизиона.

С выполнением первых двух пунктов наших обязанностей у нас трудностей не возникало, так как этим занимались непосредственно мы. Выполнение третьего пункта облегчалось тем, что многие ангольские офицеры обучались в Советском Союзе, рядовой состав в основной своей массе проходил обучение в кубинских дивизионах, поэтому с боевой работой у нас трудностей тоже не возникало. А вот что касается последнего пункта, то здесь возникали трудности в основном из-за того, что ангольцы не имели необходимого технического образования и, по большому счету, были малограмотными.

  • - Вы разработали для военнослужащих ФАПЛА инструкцию на португальском языке. Расскажите об этом подробнее.
  • - Так как у наших подсоветных с образованием было не очень, а инструкции у нас были только на русском языке, довести до них содержание этих инструкций было сложно. Я сначала просил переводчика-Дима Герасимов тогда с нами работал - мол, переведи мне, как это и это называется. А он говорил, что это слишком муторно и просто бесполезно - все равно вряд ли запомнят.

Я тогда вспомнил, что у нас в Союзе на одну станцию были разработаны так называемые мнемонические схемы, на уровне обозначений. Переключатель вниз - вверх, потенциометр влево - вправо, еще какая-нибудь регулировка, «вкл-выкл». И я сам сделал что-то похожее, кое-что по тем схемам вспомнил, другое сам придумал - чтобы подопечным нашим было понятно. Обозначения все указал: тумблер - перевод, вверх - вниз, потенциометр - перевод, прибор, порог измерения - 0,1 вольт, 0,2 вольт, полвольта и так далее. Осциллограф — то же самое, все эти установки. Вот это все я обозначил, перевел и потом написал по-португальски и нарисовал.

Получилась схема: «Еженедельные регламентные работы». Например, «Проверка питающих напряжений». И на уровне рисунка: вольтметр вставить сюда, провод подсоединить туда, стрелка - посмотреть туда, второй стрелкой -повернуть сюда, чтобы получилось то-то. Вот на таком уровне для них было более понятно: нажмешь кнопку - получишь результат.

Еще в Менонге, когда мы были, у нас был старший - Пахаревский. Он этой схеме рад был безумно, говорил: сейчас я ее в Луанду отвезу, там ее отсканируют, размножат. И ведь действительно, отсканировали. Я их, правда, мельком потом видел один раз только. Отлично получилось, все были довольны, особенно ангольцы.

Однако все равно надо было за ними следить и все проверять. Потому что как только мы решили, что они уже все умеют и знают, то доверили им проводить регламентные работы, а сами на дивизион выезжали редко. А потом вдруг раздавался звонок: «Асессор, проблемы!» Ладно, приезжаем. В чем проблема? Он отвечает, что и это не так, и то ненормально, и вот это не работает. Я ему: неси прибор! Начинаю по схеме спрашивать: а вот это ты подсоединил? А вот это ты включал? Здесь переключил, предел переставил? Короче, после этих их «самостоятельных» регламентных работ начинаешь все вкручивать обратно. Очень скоро мы поняли, что регламентные работы проводить все-таки будем сами. Так и проводили. Или вообще ие проводили, по принципу: не мешайте технике работать, относись к технике с добротой - и она к тебе будет относиться еще добрее.

  • - Занятия какие-либо проводили с личным составом?
  • - Первоначально, пока я эту мнемоническую схему ие разработал, мы им давали просто инструкцию под запись, с переводом на португальский. Однако очень скоро стало понятно, что это бесполезно. После этого стали делать такие мнемонические схемы по моему образцу, и дело более-менее пошло. По схеме они понимали лучше, потому что она построена по принципу «научить обезьяну»: нажимай сюда - будет то-то, вставляй провод сюда, потом смотри сюда -там должно быть столько-то на указателе, накрути, сколько нужно, и так далее.
  • случались ли по-настоящему отказы в работе техники?
  • - Реальных отказов, по сути дела, не было. По-моему, единственной причиной, что иногда случались перебои, была жара, то есть, как обычно пишут в документах: «причина - неблагоприятные погодные условия». Помню, у нас в Менонге ракета улетела'. Молния ударила в пусковую установку во время грозы, кажется, это был январь 1987 года, а это в Анголе лето. В один прекрасный день тревога на дивизионе: ракета улетела! Мы не поняли, куда улетела, когда? А перед этим гроза была. Молния - в пусковую, и ракета ушла! Потом на самом деле, прилетаем на дивизион и видим: пусковая обгоревшая, ракеты нет. Спрашиваем: куда улетела? Отвечают: туда куда-то. Вызвали кубинцев,
  • 1 Перекликается с воспоминаниями Г. И. Сергиенко. - Прим. А. К.-Т.

Ю. М. Морозов у разбитого вертолета.

Куито-Куанавале, январь 1988 года

саперов, как я понимаю. Они поехали на своей машине, километра за полтора от дивизиона нашли эту ракету, она в воронке лежала. К счастью, не взорвалась. Кубинцы обложили ее тротилом и подорвали сами.

Сколько я помню, в Союзе никогда такого не случалось, чтобы во время грозы пусковая срабатывала. Ни в приказах, ни в рапортах такого не упоминалось нигде.

А как позже выяснилось, случилось это потому, что наши подсо-ветные забыли расстыковать разъем между пусковой и ракетой. В Союзе на такие случаи был конкретный приказ: во время грозы расстыковывать электрические цепи между пусковой и ракетой. До Анголы такой приказ, очевидно, на тот момент еще не дошел. И во время дежурства наших ПВО все это дело было подстыковано. Потом я им схемы рисовал прохождения сигнала, из-за чего такое могло случиться, докладывали вышестоящему командованию в Луанду. После этого случая по Анголе тоже издали конкретный приказ: расстыковывать разъемы между пусковой и ракетой во время грозы.

В книге Игоря Ждаркина[2] упоминается случай, когда стреляли по президенту Ботсваны, и тогда не сработал захват у ракеты. Это был второй такой случай. А первый произошел тоже в январе-феврале 1988 года. Был налет на пехотную, кажется, бригаду ФАПЛА, из всего, чего только можно. Меня в это время на дивизионе не было, по-моему, Зиновьев и Черемухин были на командном пункте. КП у нас был объединенный, там кубинцы были, ангольцы и наши. Тогда был совершен пуск по кубинскому МиГ-23. Пуск был, конечно, ошибочный, но захвата не произошло. А вот когда стреляли по президенту Ботсваны - почему там захват у «Печоры» не сработал, не знаю, меня в Анголе уже не было. Скорее всего, потому что, как и при мне, попытались регламентные работы возложить на ангольцев, будто они уже подготовленные, и ангольцы эти работы провели, но что-то сделали неправильно. У меня такое объяснение.

- Вопрос, который очень любят задавать и на который дают почему-то самые разные ответы: были ли конкретно с ангольской стороны жалобы на советскую технику, конкретно на «Печору»? Упоминаются случаи, что ан

гольцы писали жалобы прямо в Луанду, что техника плохая, асессоры не работают как следует, и нашим уже из Луанды звонили и ругались: что вы там не работаете? А наши специалисты и не знали, что на них пожаловались.

- Лично со мной такого не было. Но я могу это объяснить. Ангольцы рассуждали так: вы - специалисты, вас наняло наше правительство, так, пожалуйста, обслуживайте нашу - или свою — технику, а если вы ее плохо обслуживаете, так вот вам жалоба наверх.

Но в мою бытность там конкретных жалоб не было. Мне иногда задавали другие глупые вопросы: например, различаются ли поставки техники внутри Союза и на экспорт? То есть, волновались, что мы им сплавляем некачественную технику. Например, внутри станции два индикатора, в Союзе они применялись для совсекретной техники. Естественно, в Анголу такую технику не поставляли, поставляли попроще, но эти индикаторы тоже были, хотя и пустые. И вот они у меня спрашивают: а что это за индикаторы? Начинаешь им сочинять, для чего - типа аварийные или еще что-то. А они смотрят - нет, асессор, что-то ты нам не все говоришь! Вот такие были моменты.

  • - Среди Ваших подсоветных были яркие личности, которые действительно знали, за что они воюют, хотели что-то делать, хорошо работали? Среди офицеров, сержантов, солдат?
  • - Среди офицеров у меня были те, кто любил работать руками, рычаги нажимать, крутить штурвал и так далее. Как они по ночам любили танцевать, так и рычаги они любили нажимать, им это вместо танцев было, управление установкой. Самой крутой должностью у них считалась должность офицера наведения. Это считалось высшим шиком: выше него был только командир дивизиона, который сидел где-то в кабине. Каждый сержант мечтал стать офицером наведения.

Командир бригады, капитан - это же для них вообще был небожитель. И мы все - даже я, старший лейтенант, не говоря уже о советнике командира бригады, полковнике - были просто у-ух!

На нашу деятельность влияло еще и то, что приходилось решать много бытовых проблем для обеспечения элементарных условий существования, начиная от приготовления пищи, доставки воды, выпечки хлеба (этим тоже мы занимались, как это ни странно) и тому подобных вещей. Например, построить земляное укрытие (блиндаж) для обеспечения нашей же безопасности при наличии минимума необходимых строительных материалов. Никто кроме нас этим заниматься не стал бы. Как говорится, «спасение утопающих...»

В Анголе у нас сложились очень хорошие взаимоотношения с кубинскими военнослужащими. Они уважали «совьетико» как лучших друзей Кубы и братьев по оружию. Мы уважали их как лучших бойцов с высоким боевым духом, на которых можно положиться в тяжелую и трудную минуту. Собственно говоря, на кубинском контингенте военнослужащих все в Анголе и держалось. И в том, что Ангола отразила агрессию со стороны ЮАР, решающую роль сыграли кубинские войска.

Так вот, все значимые даты в истории наших стран, начиная со дня Независимости Кубы 1 января и заканчивая 7-м ноября с нашей стороны, мы отмечали вместе. Начиналось все с торжественных мероприятий по принятому в этих случаях протоколу, а заканчивалось общением в неформальной обстановке со всеми «атрибутами», необходимыми для данных мероприятий. Запомнились и наши спортивные баталии с кубинцами на волейбольной площадке. Кстати, у них в команде присутствовал олимпийский чемпион по волейболу (наверное, с московской олимпиады). Также мы оказывали необходимую техническую помощь и кубинским дивизионам, которые осуществляли необходимую противовоздушную оборону своих войск. Короче говоря, самые тесные, теплые и дружеские отношения.

Условия жизни в Менонге были более или менее сносные. Нам выделили отдельное одноэтажное здание. Правда, без особых удобств: водопровода не было, электричество подавалось утром, в обед и вечером, иногда приходилось сидеть без света, при свечах. Питались в советской миссии без особых изысков: тушенка, картошка, макароны, консервы и т. п. Спали под москитными сетками - своеобразная защита от малярийных комаров.

Тем не менее в нашей группе все переболели малярией. Надо сказать, что самочувствие (ощущение) ужасное: температура под сорок градусов, сильный озноб, плюс ко всему, сильнейшая диарея, которая заставляет через каждые 3-4 часа в течение суток бегать в туалет. А так как при этом ничего не ешь, а только пьешь жидкость, то при пустом желудке всего выворачивает наизнанку.

Что советовали делать кубинцы, чтобы не заболеть малярией, или же переносить ее в более-менее легкой форме: ударная доза - четыре таблетки по три раза в день, ризохии или что там еще, не помню, в течение трех дней. Если печень нормальная — выдержишь, не помрешь (смеется)! Любая малярия загибается, лишь бы не вместе с больным. Кубинцы ставили людей на ноги за кратчайшие сроки: от трех дней до двух недель.

Что греха таить, из Союза иногда приезжали некоторые военные врачи, тупые!.. Он больному должен капельницу поставить, раз пять в вену пытается попасть, и все никак! Один раз был случай, когда больной вырвал у такого врача иголку и сам нашел себе вену, и сам поставил. Врач его подозрительно спрашивает: «Ты что, ширяешься?» А тот в ответ: «Да куда там, просто мама - врач, научила еще в детстве». Кажется, такое с Игорем Ждаркиным было.

Однако большинство были настоящими профессионалами, кто там работал. В Менонге был, помню, доктор - Файзуллин, татарин, так к нему все ходили, и военные, и гражданские, и советские, и местные. Он очень опытный был врач, квалификации широчайшей. Как-то он нам рассказывал: приходит ко мне анголанка, лет двадцать - двадцать пять. Молодая, короче. Говорит: что-то с головой плохо, болит. Ну ладно, давай посмотрю, я же врач. Начал смотреть -а у нее слева в черепе осколок засел, кость прошита! Типичное осколочное ранение. Достал этот осколок, перевязал - и она ушла, очень довольная! Хороший доктор, говорит.

  • - Сами сколько раз болели малярией?
  • - Два раза.
  • - В тяжелой форме?
  • - А что понимать под тяжелой формой? Легкой, вроде, у нас не было.

Первые ощущения при малярии — это температура, озноб и трясет всего, понос и рвота, и через каждые два-три часа бежишь в туалет. Первый раз я заболел в Менонге, но там все прошло еще более-менее, в ноябре 1986 года. Потому что не попал в сезон дождей. А вот второй раз - в Куито-Куанавале - я заболел как раз в сезон дождей. Было весело: на улице дождь льет, ты и так встать не можешь, а еще под этим всем в туалет выходить! Ощущение, конечно, нс из приятных. А так я не помню, чтобы кто-то из наших на ногах переносил малярию.

Тем более что от этой таблеточной профилактики многие почти сразу отказались. Единственной профилактикой, по сути, оставались «наркомовские сто грамм», когда они были, конечно. Не зря же португальцы с циррозом печени все из Анголы убежали (смеется)1.

А если не было, мы сами делали. Брагу, например, ставили, «привет Горбачеву», с перчаткой на банке. Берется обычная трехлитровая банка, на три пальца засыпается рисом. Все это заливается водой, еще туда кидаются корки черного хлеба. Ну, а если были дрожжи - это высший пилотаж. Надевается сверху перчатка - резиновая, медицинская! Ставится под кровать, там все это начинает бродить. Бродит-бродит-бродит, перчатка начинает надуваться, раскачиваться, как будто кто-то рукой машет - вот это и называлось «привет Горбачеву»! А когда все это перебродило - перчатка падает. Продукт готов к употреблению. Можно было, конечно, еще через самогонный аппарат перегнать, только до него обычно не доходило, заканчивалось бачком браги. Как говорил у нас один полковник, не помню фамилии: «Если б я когда-нибудь узнал, что, будучи полковником, стану самогонку гнать...» Он был из пехотной бригады.

А вот местную «капороте» мы не пили. Наши как-то пошли в «веску» местную, к ангольцам, взяли этой «капороте». А один из наших, Сергей Рымарь, потом говорит: «Что-то у меня сомнения насчет нее». А что такое? Оказалось, ее несли в полиэтиленовом пакете, а в нем была дырочка, чуть-чуть напитка пролилось, и показалось, что на том месте все расплавилось! Может, там просто краска облезла, не знаю. Но пить побоялись. Сам я ни разу не пробовал. Хотя другие пили и нахваливали. Виски, было дело, покупали.

Климат в той местности, где я находился, тоже своеобразный. Лето в Южном полушарии начинается с января, что знаменует собой сезон дождей. При этом духота и обилие комаров. Зима здесь начинается в июне. Этот период характеризуется довольно большими перепадами температуры: днем - жарко (35^40), ночью - холодно, но влажность относительно низкая. А так как на дивизионы выезжали очень рано, да еще и на открытых наших машинах, холодный воздух пронизывал насквозь.

На той южной широте, где мы находились, темнеет рано - в 18.00. Поэтому на дивизионах находились до пяти часов вечера, чтобы не возвращаться в темноте, в целях нашей безопасности.

Долгие темные вечера мы коротали по-разному. В основном, это преферанс, нарды, письма из дома, которые были единственной отдушиной в тех непростых условиях и которых мы с нетерпением ждали при каждом рейсе к нам самолета из Луанды. Лично я занимал себя тем, что начал изучать португальский язык, чтобы облегчить себе жизнь при общении со своими подсоветными, так как на нашу группу из восьми человек был только один переводчик (молодой, лет двадцати, младший лейтенант[3]) после годичного обучения в Военном институте, который, в основном, обеспечивал работу старшего нашей группы. А с нами на дивизионах он работал уже по остаточному принципу: когда он есть, а когда его и нет.

Изучение языка меня заинтересовало. Сначала переводчик, Дима Герасимов, провел с нами что-то вроде занятий. Потом смотрю - в свободное время кто в шеш-беш играет, кто в карты, кто журналы рассматривает всякие... Я от скуки и попросил: Дима, дай мне учебник! Дима дал. Смотрю: окончания -как у нас, -эш, -аш. Вроде понятно (улыбается). Еще сначала, когда только на дивизион приехали, я брал Диму за ворот и пытал - как это называется, как то называется, ангольцы называли, Дима переводил, и я все себе в блокнот записывал. Потом почитал учебник, все спряжения, склонения, окончания, местоимения и прочее. Писать в тетрадке учился печатными буквами, как положено. Потом, когда уже начал что-то соображать, Дима приволок какие-то комиксы на португальском и говорит: «Давай, читай мне, что непонятно, переводить будем». Таким вот методом большого первоначального желания. Короче говоря, через три месяца я уже мог объясняться с ангольцами на какие-то наши технические темы, а через шесть месяцев мог общаться с ними уже на бытовом уровне и обходиться без переводчика.

  • - А начальство приветствовало изучение специалистами португальского или начальству было все равно?
  • — Не знаю. Наверное, приветствовало, потому что мы переводчиков от них дергать переставали. Потому что переводчик ведь работал реально со старшим, с советником командира чаще всего. Это и стало одной из причин, почему я язык начал учить. А то выезжаешь на дивизион без переводчика, и что там делать? Надоело, что старший с утра взял переводчика и умотал к командиру бригады, а вы тут как хотите, так и крутитесь. Да и самому было интересно что-то новое изучить - язык, например.

Вообще говоря, все, что касается работы военных переводчиков, хорошо показано в сериале по сценарию Э. Володарского «Русский перевод», в котором,

конечно же, имеется определенный художественный вымысел, но суть схвачена очень верно.

Вот в таком более или менее сносном состоянии мы просуществовали в Меконге с августа 1986-го до марта 1987 года. В марте 1987 года, согласно планам военного руководства, нашу группу и 24-ю бригаду FAPA/DAA перебросили еще на 200 км южнее Менонге, ближе к границам с Намибией: в Куито-Куанавале, провинции Квандо-Кубанго. Здесь и развернулись основные боевые действия того периода, начиная с июня 1987 года и заканчивая августом 1988-го.

Дело в том, что на июль 1987 года планировалась войсковая операция (начало боевых действий) по окончательному уничтожению противоборствующих правительству Анголы контрреволюционных группировок УНИТА, которых поддерживали регулярные войска ЮАР. В задачи нашей бригады ПВО входило обеспечение противовоздушной обороны группировки войск, участвующих в операции, и прикрытие самого пункта Куито-Куанавале, вернее, его аэродрома, через который осуществлялась доставка грузов воздушным путем для обеспечения войсковой операции.

И опять на новом месте в очередной раз пришлось обустраивать свой быт, в еще более спартанских условиях. Нам выделили домик. Возможно, когда-то при португальцах это был гостевой домик, но годы войны и разрухи взяли свое. На момент нашего вселения в этот дом там были только двери и окна со стеклами. Короче, водопровода нет, электричества нет. Все это пришлось обустраивать в дальнейшем самим. Для электропитания достали переносной генератор, а для емкости с водой использовали пустой дополнительный бак для топлива от истребителя МиГ-21. Все «удобства» на улице. Опять же, самим пришлось рыть себе укрытие от обстрелов. Кстати, в дефиците были гвозди и доски, чтобы сколотить тот же стол для обеда, поэтому особой популярностью пользовались пустые ящики от различного рода боеприпасов.

Еда, как и раньше, особыми изысками не отличалась. Все готовилось на основе консервированных продуктов (тушенка, какие-то консервированные овощи, рис, фасоль, хлеб опять же выпекали сами). Надо отдать должное, что при всей этой необустроенности баня в советской миссии Куито-Куанавале была превосходной, с небольшим бассейном и вениками из эвкалипта.

Боевые действия со стороны правительственных войн Анголы на начальном этапе ознаменовались определенными успехами. Войска начали продвижение на юг. Но в августе 1987 года для поддержки группировок УНИТА со стороны Намибии выдвинулись регулярные войска ЮАР, в составе которых, кстати, были наемники из печально известного 32-го батальона «Буффало». В результате боевых действий, к началу ноября 1987 года, войска ЮАР продвинулись к Куито-Куанавале, но к 16 ноября были остановлены на подступах к этому населенному пункту. С этого момента началась фактическая осада городка.

Наше положение усугубилось еще и тем, что начались регулярные обстрелы дальнобойной артиллерии (155-миллиметровые гаубицы G-5, G-6). Взлетная полоса аэродрома была повреждена, поэтому воздушное сообщение транспортными самолетами было прекращено (изредка прилетали кубинские вертолеты

Ми-8). Вся доставка материальных средств осуществлялась грузовыми колонами со стороны Менонге где-то раз в две недели.

24 ноября в результате очередного обстрела наш домик был поврежден, да и в самом городке находиться было опасно. Где-то в конце ноября в результате очередного обстрела погиб советник 6-го ВО полковник Горб А. И. (по этому поводу была еще заметка в «Красной Звезде»), Еще раньше в начале боевых действий погиб молодой переводчик в одной из пехотных ангольских бригад[4].

Каждая ночь проходила в нервном ожидании очередного наступления (штурма Куито). В голове постоянно были одни и те же мысли: «Что делать?», «Куда в случае чего отступать?», и вообще, как жить дальше. К декабрю

1987 года наша группа, да и другие советники и специалисты 6 ВО, ушли из Куито и перебрались в земляные укрытия (землянки), вырытые в саванне на месте расположения какой-то из ангольских бригад. Таким образом, нам в очередной раз пришлось налаживать свой быт - на этот раз в самых что ни на есть экстремальных условиях.

Пришлось менять и позиции дивизионов 24-й бригады, которые также подвергались регулярным обстрелам. И выезжать туда приходилось, рискуя каждый раз попасть под артналет, что и довелось мне пару раз самому испытать. Наверное, хорошо работала войсковая разведка ЮАР, которая отслеживала передвижение советников и специалистов. Так что, в очередной раз приезжая на дивизион и только начиная какие-то регламентные работы, мы попадали под артиллерийский обстрел.

Новый 1988 год мы встречали не в самом лучшем настроении, с тяжкими думами о том, что с нами будет дальше, и с тоской по Союзу. Новый Год встречали при свечах и два раза - сначала по московскому, а потом по местному времени.

В такой нервной и опасной обстановке мы просуществовали до марта

1988 года включительно. К этому моменту к боевым действиям на стороне правительственных войск Анголы подключился кубинский контингент. К Куито-Куанавале выдвинулись кубинские войска. Я помню, с каким облегчением мы встречали первую кубинскую бригаду, которая пришла к нам на помощь. Мы чувствовали, что обстановка вокруг Куито-Куанавале меняется в лучшую сторону. Потихоньку начала налаживаться связь с «Большой Землей»; правда, транспортные самолеты пока не летали, в основном, работали вертолеты.

В конце марта 1988 года к нам пришла радостная весть, если можно так назвать. Указом Фиделя Кастро была учреждена медаль за оборону Куито-Куанавале «Героическим защитникам Куито-Куанавале». Все советники и специалисты (порядка сорока человек), которые принимали участие в боях, были награждены этой медалью. В том числе и наша группа. Как положено, медаль была «обмыта» - в кубинском роме, что более или менее подняло наш моральный и боевой дух.

К апрелю я уже знал, что убываю в Союз в 20-х числах июня, и последние месяцы нахождения в Куито-Куанавале был занят только мыслями о скорейшем возвращении домой. На душе было пусто, ничего не интересовало, работа больше не отвлекала, с нетерпением ждал прибытия замены, которая все не ехала. Наверное, сказались напряжение и стресс последних пяти месяцев. Тем не менее мой «дембель» был неизбежен, как говорится, как мировая революция. В середине июня кубинскими вертолетами меня перебросили в Менон-ге, а через пару дней я уже был в Луанде.

Помню забавный случай. Уезжали из Анголы в июне 1988 года, и тогда шел чемпионат мира по футболу в Италии. У нас оставались последние дни в Луанде. Собралась компания, переводчиков двое-трое, специалисты. Делать особо нечего. А ходить по Луанде было запрещено - в одиночку, пешком, а тем более после шести. Но мы жили не в центральной миссии, а в ПВОшном доме, «Глобо», кажется, назывался. Сидели как-то, выпили уже достаточно, все уже до лампочки. Думаем: куда пойдем? Вечер на дворе. Один говорит: я знаю тут один бар, можно футбол посмотреть. И мы все ломанулись в этот бар, по ночной Луанде. Не помню, были ли там телевизоры - кажется, были. Мне запомнилась певица Сабрина, которая пела между матчами, время заполняла. Мы заказали что-то себе - переводчики виски пили, мы пиво втихаря попробовали местного, в общем, отдохнули по-человечески. Это был поступок из разряда «Вы меня Родиной не пугайте!», как в знаменитом фильме, все уже было безразлично. Была такая поговорка: «дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут». Командировка все равно закончилась, нечего уже было бояться.

24 июня ночным рейсом «Луанда-Москва» на Боинг-707 ангольских авиалиний (у них почему-то фирменной эмблемой является петух на хвосте самолета) я вылетел в Москву и 25 июня благополучно приземлился в аэропорту Шереметьево.

Возвращался буднично без каких-либо торжеств и звуков фанфар, без официальных провожаний и встреч. В Москве в «десятке» мне сказали, что пока будут готовиться мои документы, перечисляться какие-то финансы, заработанные мной в Анголе, у меня есть 3-4 дня. Поэтому в тот же день, не раздумывая, я уехал в Минск повидать родных, близких, показаться, что жив и здоров.

Пребывание в Анголе какого-либо влияния на мою дальнейшую судьбу не оказало. Слава богу, вернулся живым и сохранил здоровье. Правда, лет через десять - пятнадцать начали сниться сны, что я в очередной раз направляюсь в командировку в Анголу.

После Анголы я вернулся на старое место службы - в Эстонию, где и прослужил до марта 1992 года. В 1992 году, когда начался «парад суверенитетов» и из Эстонии начали выводить группировку войск Советской Армии, я перебрался в Минск. Последним местом службы на протяжении почти 11 лет до увольнения в запас в 2006 году было Минское суворовское училище, где я служил в качестве офицера-воспитателя. После увольнения в запас работаю инженером в филиале «Междугородняя связь РУП Белтелеком».

Имею статус воина-интернационалиста с полагающимися льготами. Как я уже говорил, награжден кубинской медалью «За оборону Куито-Куанавале» и медалью ВС СССР «За боевые заслуги».

Так как у меня удостоверение о льготах, которое в то время обычно выдавалось афганцам, меня, собственно говоря, к ним и причисляли, не зная подробностей. А потом с удивлением узнавали, что я был не в Афгане, а в Анголе. Тем не менее 15 февраля я отмечаю в кругу «афганцев».

Каких-либо воспоминаний я не писал и интервью не давал. Это, по сути, мое первое воспоминание за прошедшие 22 года.

Р. S.

  • 1. Когда летел в отпуск в августе 1987 года через Париж, меня впечатлил тогда торговый центр в аэропорту. Блестящие сверкающие витрины, во всем чувствуется достаток, богатство, изобилие. По сравнению с нашей тогдашней действительностью и дефицитом - небо и земля. Только сейчас к нам нечто похожее приходит в торговых центрах типа «Экспобел» или «Корона» с опозданием почти на четверть века.
  • 2. Когда летел обратно из отпуска в октябре месяце, уже через Рим, я обратил внимание на большое количество вооруженных полицейских в аэропорту, внимательно прощупывавших всех взглядом на «террористическую принадлежность». По-моему тогда в Западной Европе прошел ряд терактов каких-нибудь «Красных бригад» или «басков». Так что вопросы антитеррора для Европы были актуальны уже в то время, а мы опять с опозданием в 20 лет только к этому приходим.
  • 3. Уже в Союзе, прослужив пару лет, особенно в первое время, заметил такую особенность: у определенной части обывательски настроенного гражданского населения, да и у некоторых военных, кому судьба не дала шанс побывать за границей, сложилось мнение, что мы туда ехали только чтобы заработать валюту, накупить себе шмоток и аппаратуры. Возможно, для тех, кто служил в западной и северной группе войск того периода (Германия, Венгрия, Чехословакия, Польша), это так и было. Некоторые думали, что мы в Анголе два года ходили «в шортах и пробковом шлеме», по вечерам сидели на террасе виллы, пили пиво и любовались закатом солнца над Атлантическим океаном или огнями ночного города. Наверное, у особо избранных так и получалось. Но поверьте, были и те, кто действительно ехал исполнять интернациональный долг, оказывать помощь, выполнять свои профессиональные обязанности. Я пересекался с теми (особенно это касалось вертолетчиков и летчиков транспортной авиации, десантников), которые, побывав в Афганистане, продолжали свою деятельность в Анголе или Мозамбике, Эфиопии. Короче из одной горячей точки попадали в другую.

Поэтому, резюмируя все сказанное, хочу отметить, что для большинства из нас, кто побывал в Анголе и других горячих точках, это были сложные командировки, связанные с непростой, а порой и опасной работой в условиях специфического климата, риском подорвать свое здоровье экзотическими болезнями или погибнуть «неизвестным героем» в далекой жаркой стране.

  • [1] Зенитно-ракетной бригалы. - Прим. А. К.-Т.
  • [2] Имеются в виду воспоминания И. А. Ждаркина «Такого не было даже в Афгане...». -Прим. А. К.-Т.
  • [3] Переводчиками в тот период были: Герасимов Дмитрий, Стрельцов Дмитрий, Ждаркин Игорь. - Прим. А. К.-Т.
  • [4] Полковник Горб А. И. погиб 27 ноября 1987 года в Куито-Куанавале. Переводчик - младший лейтенант Олег Снитко - погиб 26 сентября 1987 года, будучи на операции под Куито-Куанавале в составе 21-й бригады. - Прим. А. К.-Т.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >