Может, потому что я потомок белорусских партизан?» Александр Анатольевич Григорович . 8 «Мы летели как гражданские, никаких звездочек на бортах». Борис Иванович Соболев

Александр Анатольевич Григорович, подполковник запаса,

служил в Анголе в 1975-1976 годах в качестве военного переводчика'

- По отцовской линии я белорус. Правда, не совсем чистый - бабушка, мама отца, была чистокровная полька, с Пинщины. А дедушка - чистый белорус, и естественно, отец считается белорусом. Я себя считаю белорусом - с примесью польской крови. А мама моя - москвичка, с Сухаревки, там до сих пор еще дом стоит фамильный, чистая русская.

Когда я был мальчишкой, мы постоянно ездили на родину к бабушке с дедушкой. Дедушка с бабушкой жили в Мозыре, у них там был свой дом, рядом со станцией «Мозырь», своя корова, куры, хрюшки, сад шикарный. Я с удовольствием туда ездил. Они настолько были хлебосольные, всегда к завтраку, к обеду - молочко, яички свежие, сыр своего собственного изготовления. Они трудоголиками были настоящими. Поэтому Беларусь мне очень близка, это моя родная земля. Когда бабушка с дедушкой умерли, грустно было еще и из-за того, что я потерял то место, куда можно было приезжать свободно и чувствовать себя как дома.

  • - По службе, по работе позже случалось ли приезжать в Беларусь?
  • - Да, ездил достаточно много раз с делегациями в Минск. Там уже были приемы на высшем уровне, и в основном потом я Беларусь видел уже из окна лимузина. Впечатления были очень хорошие: удивительно чисто, не людно, спокойно, очень ухоженные города, особенно Минск ухоженный, чистенький, спокойный, нет этой толчеи и суеты, которая наблюдается у нас в Москве, нет этой грязи, дороги все хорошие, все отремонтировано.
  • - После смерти бабушки и дедушки остались еще какие-то родственники в Беларуси?
  • - Какие-то дальние остались. Но дело в том, что два брата моей бабушки едва не стали жертвами Катынской трагедии. Они были офицерами польской

’ Запись сделана 23 июля 2010 года А. В. Кузнецовой-Тимоновой в Москве. Текст подготовлен к печати А. В. Кузнецовой-Тимоновой.

Впервые воспоминания А. А. Григоровича об участии в арабо-израильской войне 1972 года и в гражданской войне в Анголе, записанные Г. В. Шубиным, опубликованы в сборнике воспоминаний Куито-Куанавале. Неизвестная война. Мемуары ветеранов войны в Анголе / под ред. А. А. Токарева, Г. В. Шубина. - М.: Memories, 2008. - С. 7-28.

армии. Расстрела избежали чудом, успели уйти в Англию. То есть, их не постигла участь остальных офицеров, кого расстреляли в Катынском лесу. И все родственники, которые остались от бабушки, тоже переехали в Англию. Честно говоря, я их не искал. Долгая история, почему. А потом умер отец, бабушка умерла, все связи оборвались, хотя я знаю, что в Англии есть мои дальние родственники. Просто нужно искать.

  • - А по белорусской линии?
  • - По белорусской... Мой дед просидел 10 лет в сталинских лагерях, и был репрессирован не только он, но и все его родственники. А когда он вышел, он был в таком, я бы сказал, деморализованном состоянии, и когда я ему задавал вопрос - дед, а где твои братья? - он отказывался об этом говорить, потому что боялся повторения сталинской эпохи. Поэтому не было смысла в поисках родственников с этой стороны - мне о них просто не рассказывали.

По материнской линии у меня дед тоже сидел. Но здесь проще - дед по матери так в Котласе и умер.

  • - Вы родились в Москве?
  • - Нет, я родился в Германии. У меня и мама, и отец были активными участниками Великой Отечественной войны, оба закончили войну офицерами. Там их и оставили, в Германии, потому что отец работал сначала в штабе армии шифровальщиком, потом в КЭЧ (коммунально-эксплуатационная часть), а потом его переквалифицировали, и он дома строил. А мама работала в госпитале, была врачом высокой квалификации. В этом госпитале я и родился. В 1949 году.
  • - Как Вы оказались в Москве?
  • - В Москву я приехал только в 1965 году, когда отца туда перевели служить. До этого мы жили по гарнизонам. Сначала на полигоне в Пржевальском, в Киргизии, лет пять. Потом - в Венгрии, Чехословакии, Польше.
  • - Перед тем как поступить в ВИИЯ, Вы были призваны в армию на срочную службу?
  • - Да, в 1968 году.
  • - В каких войсках Вы служили?
  • - В войсках связи. Это было интересное стечение обстоятельств - моя служба. До армии у меня была своя группа, мы назвались «Веселые ребята». Но это не те «Веселые ребята», ВИА, который был потом на эстраде. Наши «Веселые ребята» были раньше, чем появились они. И мы давали концерты, в основном, в Подмосковье, в Москву мы не попадали. А по всему Подмосковью мы гремели. И когда командир элитного полка связи Генштаба МО СССР узнал, что рядом с его полком живет товарищ, который возглавляет группу музыкантов, которые гремят по всей Московской области - а мы выступали даже и в самой этой части - то он решил взять меня к себе. А плац, по которому я маршировал, располагался как раз напротив моего дома. И мама, когда я выходил на плац, видела меня в бинокль.

Поэтому мне с одной стороны повезло, а с другой - совсем не повезло. Когда какой-нибудь капитан заступал дежурным по полку, начальник штаба его инструктировал: там есть такой Григорович, который живет напротив, смотри, чтобы он в самоволку не ушел! И каждый раз проверяли меня, как по описи, в караульном помещении. Приходит дежурный в казарму: где Григорович, ноги его покажи! Ночью, в двенадцать часов. Но я потом стал хитрым, изображал свои ноги на постели, «мастерил» их из одеяла, а сам уходил в самоволку! Но это было очень редко, потому что я был примерный боец.

Я быстро стал сержантом, командиром отделения, замкомвзвода. Был очень примерным служакой. У меня даже были награды. Самое большое поощрение - фотография у развернутого знамени части. Но мне было очень тяжело в моральном плане. Я полгода служил в учебке, был еще секретарем комсомольской организации, должен был служить примером. На меня это налагало большую ответственность. В то же время мой дом был напротив, я с плаца смотрел на маму, она махала мне рукой из кухни, а я не мог ничего сделать, убежать, например!

Хотя один раз все-таки был момент: на Новый год. Я был начальником караула, тогда уже был старшим сержантом. Ребята сидели хмурые, пятнадцать минут до Нового года осталось, а праздника нс чувствуется. Я сказал: ребята, прикройте меня! И я - начальник караула, с автоматом, с патронташем -прыгаю через забор, врываюсь домой, а там сидит компания друзей нашей семьи, испуганными глазами смотрит на меня! Я схватил со стола все, что было, и бегом обратно! За десять минут - туда и обратно, через забор! Вот и встретили Новый год, порадовал своих ребят.

А в увольнение ходил на общих основаниях, как и все.

  • - То есть, можно сказать, что Вы были самым взаправдашним связистом, а не таким, как наши некоторые знаменитые ныне музыканты, которые служили в различных военных ансамблях?
  • - Именно так. У меня была своя машина связи - командно-штабная машина ГАЗ-51 с радиостанцией 125-МТ, с аппаратурой «зас» («засекречено»). Внутри было шикарно, там был стол. В машине было два отделения: в одном я сидел, а еще у меня было два помощника-солдатика; и плюс кунг, где сидели офицеры. Я участвовал во всех учениях, был отличником по работе с азбукой Морзе - мы тогда ключом работали, и у меня лучшие показатели. Когда я участвовал в соревнованиях, выдавал такие показатели, что сейчас сам удивляюсь!

Получается, что я был передовым в плане службы. А еще, когда были какие-нибудь праздники или мероприятия торжественные, я выступал как руководитель ансамбля. Вместе со мной призвали не всех моих ребят из группы - потому что играли с нами и ребята постарше, которые свое уже отслужили - но во всех концертах мы принимали активное участие, я играл и просто соло на гитаре, и с оркестром полковым. Меня даже хотели потом перевести в музвзвод, но я отказался. Потому что у меня были планы поступить в ВИИЯ.

  • - В связи с этим вопрос: а как Вы узнали про ВИИЯ?
  • - У меня там брат учился, двоюродный. Он был старше меня, и уже учился там, когда я только пошел в армию. И он мне рассказал, что есть такой институт, в котором готовят разведчиков! Это меня заинтриговало. А еще он сказал, что после того как окончишь этот институт, то пойдешь работать в разведку и обязательно попадешь на войну.

А я бредил войной с детских лет. Попасть на войну - для меня это был предел мечтаний! Я все книжки о войне перечитал, причем читал их с самого малого возраста, лет с семи. Мама спрашивала: что ты этой войной все время бредишь? А мне сны снились, как я бегу с автоматом, под бомбежкой, под обстрелом! Самое интересное, что все это потом реализовалось.

  • - В каком году Вы поступили в ВИИЯ?
  • - Это был 1970 год. Как раз на втором году службы. Поступил из армии. И попал как раз в самое пекло. Я поступил на отделение арабского языка, а иа Ближнем Востоке уже готовились военные действия. В 1972 году я поехал туда, а в 1973 году началась война.
  • - Вы сами выбирали арабский язык или Вас распределяли?
  • - Когда сказали, что идет большой набор именно на арабский язык, на восточный факультет, и что именно оттуда есть огромный шанс попасть в «мясорубку», я с удовольствием пошел туда! Потому что через год мы уже должны были ехать работать. Как правило, все выпускники - я не беру курсы португальского языка - ехали работать только лет через пять. А тут - гарантия: через год вы точно едете на серьезное дело!

Как я сейчас вспоминаю, это был самый напряженный период моей жизни, потому что мы с утра до ночи учили язык. По шесть-восемь часов в день у нас были занятия по языку, не считая самоподготовки. Причем арабский язык - это ведь не простой язык, написание справа налево, без гласных! И в то же время, это был очень романтический период жизни! С одной стороны, было трудно, с другой - очень интересно. Конечно, не все у нас мечтали попасть на войну, но я-то чувствовал, что уже скоро-скоро я попаду туда, о чем я грезил! Так и получилось. В 1972 году, когда я приехал в Сирию, арабы готовились к войне - не израильтяне, а арабы! Они хотели отомстить за «шестидневную войну», за 1967 год[1].

Так что, повторюсь, в 1973 году я попал в самое пекло. Могу честно сказать: так, как я начинал войну, никто из моих коллег не начинал! Потому что наша бронетанковая бригада, в которой я служил, когда наступала, все шли на танках, а я со своим советником - на машине ГАЗ-69, который был покрыт только брезентом. И вот мы зашли на израильскую территорию с арабскими частями, под бомбежками, под напалмом... Но это уже другая история. Как я это вспоминаю - сейчас уже, конечно, было бы страшно, жутко, и, наверное, я ни за что не поехал бы вот так! А тогда был какой-то романтизм. Я же все это даже снимал, у меня есть заснятые на пленку моменты, когда там идут бомбежки, самолеты летят...

  • - Про Вашу службу в Сирии уже опубликованы достаточно подробные Ваши воспоминания в сборнике «Куито-Куанавале. Неизвестная война». Как долго Вы там пробыли?
  • - Почти два с половиной года.
  • - Почему в качестве второго языка вам дали именно португальский?
  • - Потому что мы вернулись в очень интересное время. Это был 1975 год, когда я вернулся из Сирии. А в 1974-м случилась революция в Португалии, и португальские колонии были на пороге обретения независимости. Уже было понятно, что туда поедут советские военные специалисты, и соответственно, понадобятся переводчики. Поэтому приоритет при распределении на португальский язык отдавался тем, у кого уже был реальный боевой опыт, потому что именно там намечались новые «горячие точки». И мою фамилию подали на португальский даже без спроса, то есть без моего первоначального согласия. Но мне сказали главное, когда распределяли на португальский: молодой человек, скоро опять под знамена, и вперед и с песней! Мне этого было достаточно.

Итак, португальский язык. Естественно, мы понимали, что в Португалию мы точно не поедем. Но оставались португальские колонии. И мы поняли, что, скорее всего, нам светят Ангола, Мозамбик или еще что-то в этом роде. Во мне

опять заиграл мой непреходящий романтизм. И когда мы уже проучились месяцев семь, к нам в класс заходит майор Борис Кононов[2] - а это был октябрь 1975 года - и говорит: ребята, мне даже не хочется об этом говорить, но мне нужно пять человек на серьезное дело (смеется)! Я сразу первым поднимаю руку, он - ага, один есть. А остальные молчат! А нас было восемь человек в группе. Он тогда: ну ладно, парни, раз, два, три, четыре. Выбрал сам, короче. И вот, мы впятером поехали в Анголу.

Причем мы сначала прилетели в Конго-Браззавиль. Там мы пробыли недолго, где-то с неделю - ждали провозглашения независимости Анголы, до 11 ноября. И как только это свершилось, нас сразу посадили в самолет Ан-12 и он пошел на Луанду. А когда прилетели - самолет стоит, никого нет, и что там за бортом - не известно.

  • - Назовите точные сроки Вашей командировки в Анголу.
  • - Прилетели мы в Луаиду 11-12 ноября 1975 года, и весной, в марте-апреле 1976-го, не помню точно уже, мы улетели обратно. Пробыли там около полугода.

Как раз это был период создания ФАПЛА. Именно в нашу бытность там состоялся самый первый парад, который, собственно, снял на кинопленку по-настоящему только я. Во всех фильмах об Анголе показывали этот парад. Его снимали, только не понятно, кто и как снимал, потому что съемка сохранилась только у меня. Куда они свои экземпляры дели - не понятно. Что делать, это очень по-африкански - полный беспорядок во всем. Когда я уже приехал оттуда, мне в Москве телевидение за 20 тысяч рублей предлагало продать эту пленку с парадом. За эти деньги можно было купить две квартиры! Я не согласился: это касалось меня, это была моя память, я не хотел ее продавать. Это кино я потом на занятиях показывал своим курсантам - когда уже сам стал преподавать португальский язык в ВИИЯ. Многие из моих учеников позже тоже прошли Анголу.

  • - Был ли у Вас подготовлен боевой расчет на случай срочного бегства из Луанды?
  • - Сначала про фильм немного. У них была такая подготовка спецназа, что -в кадре это есть - когда солдат бежал, на параде, по нему стреляли из пулемета боевыми патронами. Конечно, ложилось все рядом с ногами, ио вдруг у пулеметчика дрогнет рука, вдруг солдат дернется не в ту сторону? Но когда там были португальцы, подготовка спецназа проходила у них именно боевыми патронами, не холостыми, а реальными! У меня на пленке видно все это.

А что касается расчета нашего - да, такое было. Андрей Токарев должен был, отстреливаясь из пулемета, запрыгивать в самолет, который уже двигался по взлетно-посадочной полосе, Ан-12 или Ил-76. Но это, если честно, была такая глупость! Мы же не имели специальной подготовки. Хорошо еще, я имел армейскую подготовку, потому что я служил в армии, я умел обращаться с автоматом. А тот же Андрей Токарев - он ведь с гражданки поступал, и никакого понятия не имел о военной подготовке! Да, мы были в лагерях, на сборах, ио в лагерях мы только учились ходить строевым шагом. Потому что в ВИИЯ, когда мы там учились, основной упор был на языковую подготовку. То есть, мы только носили погоны - а на самом деле были гуманитариями до мозга костей. Нас не загружали какими-то военными занятиями. Это сейчас в нашем институте военные занятия на первом месте.

  • -Применять этот расчет, как я понимаю, не пришлось?
  • - Нет, слава богу (улыбается)'.
  • - В чем состояли обязанности Ваши как переводчика в Анголе?
  • - Чем мы только не занимались! Положение в то время было угрожающим, и с юга, и с севера наступали наемники. Особенно с юга, там наступали юаров-цы, плюс там был Савимби - так называемый ставленник Вашингтона, который организовал свои войска УНИТА. С севера шел Холден Роберто. Луанду просто сжимали в кольцо, ближайший фронт находился в 14 километрах от нее, с севера.

Наша задача была подготовить ангольские войска, помочь сформировать армию. Мы же сами, советские, не могли напрямую участвовать в боевых действиях! И кубинцы к тому моменту еще не подоспели, кубинцев тогда еще были единицы. И наше «мудрое» руководство - я имею в виду руководство СССР -разработало следующий план действий: доставлять на самолетах Ил-62 под видом туристов по двести кубинцев на каждом самолете. А самолеты прилетали через каждые два часа по ночам. Тоже мне, туристы - такие хлопцы бравые, с армейской выправкой! А мы должны были готовить ангольцев на зенитки, ЗУ-23, или на пушки ПТ-76, противотанковые. То есть, мы готовили расчеты разных калибров, а кубинцы поставляли живую силу.

Лично моя, например, задача была такова: подготовить ангольский боевой расчет ПТ-76. Причем у меня был соответствующий специалист, молодой парень, но так как времени нам отвели буквально неделю для подготовки этого расчета - представляете, неделю, и это на подготовку людей, которые были совершенно неграмотными - то работать с переводчиком означало тратить время два раза на одно и то же. А так как я служил в армии, с этой пушкой я был знаком, то мой специалист - не помню уже, как звали - сидел, курил, отдыхал, а я сам готовил ангольцев.

Расчет этот состоял из семи человек. И как можно было подготовить абсолютно неграмотных людей? Мы достаточно зло шутили, что это ребята, которые только слезли с пальмы и которым только что отрезали хвосты и пустили в бой. Когда мы поехали стрелять в первый раз, это была комедия! Потому что когда мы с ними готовились, то все было условно: условно заряжай, условно подноси, условно стреляй, «огонь» - но выстрела, как такового, нет. А когда поехали стрелять, они все испугались! А это уже был бой, колонна противника наступала - в то время они наступали только по дорогам, потому что влево-вправо от дороги увязала любая техника. Война шла по дорогам. Нужно было преградить колонне противника путь, подбить хоть какой-нибудь танк. Первый выстрел - и весь расчет разбежался! Когда стали искать, не нашли никого. Они настолько испугались выстрела этой пушки.

Основные тяготы отражения агрессора, как с севера, так и с юга, легли, конечно, на кубинцев. Когда уже стало понятно, что ангольцы в этой войне вообще никакие не помощники в отражении агрессии, кубинцы и технику стали привозить свою, танки Т-55 и прочее, поначалу и этого не было. То есть, кубинцы все взяли на себя. Приходило два корабля в неделю, доставляли по 50 танков на борту. Еще машины поставляли и так далее. Если б не кубинцы, Луанда была бы взята без вопросов, и пришлось бы нам срочно эвакуироваться оттуда, и Токареву - бежать с пулеметом.

  • -Для Вас чем отличалась служба в Анголе от службы в Сирии?
  • - Основное отличие заключалось в том, что в Сирии была конкретная линия фронта. Попадал в окружение, выходил из окружения, были бомбежки, танковые атаки. То есть, все было по-настоящему, война как война. В Анголе война была на тот момент фрагментарная, и скорее партизанская, все было непонятно. Едешь, например, по Луанде... Я часто ездил по Луанде, потому что я был переводчик, знал язык, у меня была машина, которую я умел водить, и мне давали карт-бланш. Наша группа сидела на базе аэродрома Луанды, и никто никуда ни в коем случае не имел права выходить за пределы базы. А мне разрешали выезжать на машине куда угодно. Я и к кубинцам ездил, и еще куда, у меня не было ограничений. Более того - периодически меня отправляли «на промысел», раздобыть еду или спиртное[3].

И вот, едешь по Луанде - а город вымирал абсолютно, и иногда раздавались выстрелы, то там, то сям. Кто стрелял, в кого стрелял - непонятно. Ангольцы - они ведь безбашенные товарищи, они могли пульнуть в кого угодно, когда угодно и откуда угодно. Едешь - и не знаешь, вернешься назад или нет. У меня всегда с собой были пистолет, автомат, ящик гранат в машине. Была такая неопределенность, откуда ждать опасности.

И в то же время - авантюризм некий. Вот едешь и думаешь: а вот туда я смогу проехать, или подстрелят? А что вот там находится?

  • как ангольцы относились к нашим советникам, переводчикам?
  • — Вообще, у нас с ангольцами достаточно странные отношения, и тогда были, и сейчас. Волею судеб, сейчас приходится часто общаться с ангольцами,

и с посольством, и не с посольством. Как будто судьба сводит. Отношения специфические, которые поначалу складываются хорошо, а потом возникают какие-то недопонимания, и отношения ухудшаются. Начинается взаимное непонимание сути происходящего, как в Анголе, так и в России, и понять никто даже не пытается всерьез, попытаться сблизить точки зрения. Наверное, скоро Ангола отойдет от России, как все остальные страны, и будет вести какую-то свою политику.

Хотя свою политику Анголе вести трудно, потому что они этому так и не научились. Чем и хороши были для них португальцы! Настолько правильно и умно они вели свою политику в колониях, что когда они ушли из Анголы -я это воочию видел - ангольцы как будто лишились своих матерей. Потому что португальцы были для них мамами. Ангольцы работали все в сфере обслуживания, а сфера управления полностью принадлежала португальцам. И после получения независимости своей ангольцы не знали, что делать. Они до сих пор не знают, как управлять страной. Это не их прерогатива, потому что они живут еще в каком-то там пятнадцатом-шестнадцатом веке, и понять, как управлять страной, они не могут. Поэтому после того как режим более-менее устоялся, хотя война еще продолжалась - где-то уже в восьмидесятые, девяностые годы — они снова стали приглашать португальцев на управленческие должности. Потому что сами - не справляются. Однако португальцы приезжали неохотно, потому что там еще шли боевые действия.

А ведь все, что было создано в Анголе - города, инфраструктура - все это было сделано португальцами, ангольцы практически ничего не добавили. Потому они должны быть благодарны своим колонизаторам. Ангольцы сами не знали, зачем они воевали с португальцами. Просто поддались этому всеобщему настроению - «национальным революциям», «завоеванию независимости», движению «За свободную Африку». Что называется, «тлетворное влияние» всех остальных колоний - английских, французских, прочих. Потому что более умело, чем португальцы, колониями никто не управлял.

Например, на Кабо-Верде, где я потом служил, там ведь тоже была бывшая португальская колония. И политика там была совсем другая. Никакой революции, никакого массового исхода португальцев, они там как работали, так и продолжали и продолжают работать, успешно живут и процветают. И Кабо-Верде процветает так, как ни одна другая страна. Правда, хитрые кабовердианцы кричат на весь мир, что у них дети умирают от голода на дорогах, им присылают по шесть тысяч тонн зерна, они его подержат у себя, а потом раз - и продадут другим африканским странам. Так зарабатывают деньги государственной казне.

А ангольцы допустили ошибку, изгнав португальцев. И между нами -наши тоже допустили огромную ошибку, даже не попытавшись понять, как португальцы управляли своими колониями. Хотя сделать это можно было без всяких проблем. Не попытались вникнуть в суть - как работать с населением Анголы. В Генштабе у нас рассуждали как: Ангола, полезные ископаемые есть -хорошо, населения шесть миллионов - мало, что с ними делать, с этими шестью миллионами? Что скажем, то они и будут делать! Шапкозакидательское такое было отношение.

А ангольцы не такие простые, у них - характер. Они сначала улыбаются, и создается обманчивое впечатление, что ими можно руководить, как заблагорассудится. А ничего подобного! У них есть при всем при этом гордость, самолюбие, какие-то свои взгляды. И еще они чувствуют, что они богаты - а они действительно богаты, у них есть и кофе, и золото, и железо, и алмазы, и все, что хочешь. И они считают, что раз они богаты, то кто богат - тот и заказывает музыку. В чем они, собственно, порой и правы.

Поэтому отношения у нас стали достаточно натянутыми. Я работал с ангольским послом в 2008 году, с генералом Нгонго. Мы и тогда, во время моей командировки в 1975-м, были знакомы. Он и тогда был такой: вроде хи-хи, ха-ха, улыбался, только в душу к себе не пускал и позиции свои отстаивал до последнего! К ангольцам нужно найти особый подход. С ними по-простому, как наши пытались, нельзя, нужно осторожно, и кнутом и пряником - именно так и делали португальцы. Даже португальцы действовали еще тоньше.

Ко всему прочему, португальцы совсем не были расистами. У многих были жены-анголанки, они не гнушались этим совершенно, не пытались сепарироваться от местных на 100 %, как это было в других колониях. Отсюда и проявилась - если вспомнить снова Кабо-Верде - такая нация, как кабовердианцы, которые почти все поголовно мулаты, причем в них больше даже европейской крови. А отсюда - и ум, и отношение к жизни, и обучение в Португалии, и так далее. Если бы португальцы остались в Анголе, то там постепенно сложилось бы то же самое, лет через сто было бы уже не понятно, кто португалец, а кто анголец или мозамбиканец.

В Анголе ведь оставались португальцы, которые решили не уезжать в 1975 году, после провозглашения независимости?

- Да, конечно. Я как раз с этими ребятами и работал. Мне приходилось работать во всех сферах - и в Генштабе ангольском, и на военно-морском флоте, и на тыловых складах, и с вооружением, где я только не работал. Везде, где были нужны переводчики, там и работал, а нужны были везде. И на флоте - там остались несколько человек, португальцев, для которых Ангола была родиной. И я склоняю перед ними голову, потому что они не поддались той панике, в которой португальцы бежали из Анголы. Ведь португальцев постановили просто выгнать из страны за два дня. И постановили так - если задержитесь, мы не отвечаем за ваши судьбы! Им не дали ни подготовиться, ни собраться'! Наши выделили самолеты - Ил-62, кажется, Ту-154, и португальцы бежали, чуть ли в том, в чем были.

А эти ребята - моряки, в частности - они остались, сказали: мы будем помогать строить армию. Хотя их ведь в любой момент могла постичь печальная участь. Там же отмороженные бегали с автоматами, с винтовками, могли их

1 Подробнее см. в сборнике «Куито-Куанавале. Неизвестная война»... - Прим. А. К.-Т.

убить, просто как собак, за белый цвет кожи! Они тем не менее не испугались этого. Помогали армии, флоту, чем могли.

Потом, уже ближе к середине восьмидесятых, португальцы стали возвращаться в Анголу, по приглашению правительства. Однако все это было, опять же, очень опасно - в любой момент могла случиться вспышка ярости. Ведь раньше ангольцы перед португальцами склоняли головы, а теперь португальцы должны были склонять головы перед ангольцами! Те португальцы, кто сумел переступить в этом отношении через себя, те вернулись в Анголу, а те, кто не сумел - те не смогли. Тем более, боевые действия продолжались.

  • - В каких провинциях Вам доводилось бывать в Анголе?
  • - Далеко из Луанды я не уезжал. В период боевых действий, когда фронт стоял близко, мы гоняли по всему периметру - 15-20 километров. Несколько раз летали на самолете на юг - не помню уже, куда именно, в Лубанго, кажется, разгружались - везли оружие, боеприпасы, продовольствие.
  • - Как складывались ваши отношения с кубинцами?
  • - Замечательно. У нас была целая «санта-барбара» с этими секьюрити, как они нас охраняли, с разведчиками, встречи назначались в условленных местах и с паролями... Они еще очень быстро говорили: «Сача, гр-гр-гр-гр..., та бень?» Испанский-то я понимал, но не так же быстро! Приходилось отвечать: «Та бень» - «хорошо» и догадываться самому, что же он сказал, потому что в принципе мы знали, что ничего плохого они нам все равно не предложат. Их ангольцы не понимали, естественно, ни капли. Просишь такого - ты говори медленнее. Он вроде понял, «та бень, та бень», а потом опять «гр-гр-гр-гр-гр, та бень?» Короче, «догадайся, мол, сама».

Они с нами обнимались, целовались. Сигары курили, пили ром. Относились они к нам очень хорошо. Они нас на самом деле спасли - от голодной смерти, когда мы уже не могли есть ананасы, а своего продовольствия нам никто не присылал. Они отрывали от себя свои порции, которыми их обеспечивало их кубинское командование, и кормили нас1. Кубинский взвод нас охранял - советников, которые готовили ангольцев. Фидель Кастро их лично инструктировал, это мне кубинцы и рассказывали, так: если хоть с одного русского упадет хоть один волосок - я вас лично расстреляю! Так и было: мы готовим расчет какого-нибудь орудия - вокруг стоят кубинцы с автоматами. Мы уходили - кубинцы шли за нами.

Наше командование потом нам еду все-таки прислало: прислали проспиртованный хлеб, которому было около двадцати пяти лет, так называемый хлеб длительного хранения! Я был в то время ровесник этого хлеба (смеется'), на нем стояло клеймо 1948-1949 годов, из старых запасов.

' Подробное объяснение, почему советские советники остались в Луанде без продовольствия, опубликовано в сборнике «Куито-Куанавале. Неизвестная война»... - Прим. А. К.-Т.

  • - С какой техникой Вы работали в Анголе, обращаться с чем Вы обучали местных военных?
  • - В основном, со стрелковым вооружением. Пришли наши «миги», в разобранном состоянии. Потом их стали собирать. И когда я уже уезжал, их только-только подготовили. Другую тяжелую технику - например, наши танки, Т-55 - кубинцы забирали себе и сразу шли на ней в бой. То есть, мы готовили ангольцев только по стрелковому вооружению.

Были еще БМ-21, но стреляли из них тоже кубинцы, а управляли и закладывали данные наши офицеры. Ангольцев к ним тоже не подпускали. То есть, получается, самым страшным оружием, которое использовали ангольцы, причем не совсем успешно, была противотанковая пушка ПТ-76. Та самая, от выстрела которой разбежался весь мой расчет (смеется)'.

  • -Кубинцы ангольцев чему-нибудь учили?
  • - Кубинцам некогда было это делать, они сразу шли на фронт! Точнее сказать, кубинцы ангольцев не видели в упор. В лучшем случае, могли погладить по головке и сказать что-то вроде «пошел вон, не мешай».
  • наши советники кубинцев учили чему-либо?
  • - Нет. Кубинцы были расквартированы отдельно, у них была своя бригада, километрах в пятнадцати от Луанды. Мы туда часто ездили. Кубинцы вели свой, автономный образ жизни. Все снабжение приходило к ним с Кубы, корабли вместе с танками доставляли продовольствие, сигары, ром, и они были полностью на своем автономном обеспечении. Единственное, чем «снабжались» кубинцы у ангольцев: если им нужны были, например, кровать, или что-то такое, бытовые мелочи, они открывали ногой любую дверь любого дома и брали, что нужно. Ангольцы пытались возражать, камарада, что ты делаешь? А те только отмахивались: пошли вы вон, мы тут воюем за вас, а вы нам еще что-то запрещаете?! Между кубинцами и ангольцами посредниками были мы.

Я кубинцев прекрасно понимаю: они проливали за ангольцев кровь и еще должны были идти к ним на поклон? При всем при том, что ангольцы вообще ничего делать не хотели. Поэтому тут все логично и понятно.

  • - Во многих книгах, воспоминаниях часто встречаешь такое описание: человек, например, попал на войну - и тут почувствовал себя взрослым, мужчиной, что называется, почувствовал свою нужность, необходимость, увидел, что от него кое-что зависит или вообще все на нем держится. У Вас были подобные ощущения? Что, например, вот оно, то дело, которое мое, которое делаю я и потому не могу себе простить никакой ошибки?
  • - Как я уже говорил, во мне с детства присутствовал романтизм. Мне почему-то хотелось попасть на войну, быть в гуще таких событий. Не знаю, почему. Может быть, потому что я потомок белорусских партизан (смеется)?

И когда я впервые попал на войну - в Сирии - у меня не было чувства страха. Опять я сейчас удивляюсь своим ощущениям. Как на сирийском фронте, где были бомбежки, танковые атаки, так и в Анголе, где шла такая полупарти-занская война - без явной линии фронта, к тому же выстрела, особенно в спину, можно было ожидать откуда угодно и в любой момент. Меня всегда тянуло в самое пекло.

Вот я выезжал, например, в Луанде, на машине, на конкретный промежуток времени, мне нужно было вернуться к такому-то сроку. И вот я еду и думаю: как бы подальше уехать за это время, куда бы забраться, в джунгли, попасть к повстанцам! Когда меня останавливал какой-нибудь патруль, в глубинке, где убить могли по сто раз, у меня не было чувства страха. На меня десять автоматов наставлено, а я не боялся, я сразу вступал с ними в разговор. То же самое было на сирийском фронте: я почему-то хотел попасть в плен к евреям! Самому странно теперь. Вот когда я под бомбежкой ехал на машине - на этом «газике»-66, и когда на нас пошел в атаку еврейский батальон, пехота, все, и мой советник-напарник говорит: Шура, все, убегаем! А я стою - и у меня нет этого животного страха, убежать. Еще и думаю: вот попасть бы в плен! Потом, уже после той войны, я узнал, что несколько наших советников в плен все-таки попали, на северном фронте, так израильтяне посадили их в машину, привезли к себе, стали возить по Тель-Авиву, по другим городам, водили в кафе, в рестораны, накормили, напоили и отпустили в СССР самолетом! Чтобы эти ребята передали своему командованию, как хорошо живется в Израиле. Там же многие - выходцы из России... Так что, хотелось испытать что-то такое непонятное.

Чувства каких-то героических проявлений, подвигов, у меня не было. Было именно чувство романтизма. И еще во мне сидел очень сильный посыл, который в меня вложили на Родине - я был патриотом до мозга костей. Когда пытались говорить - мол, вы, русские, такие-сякие - я готов был просто убить этого человека. У меня было много таких бесед - и на Кабо-Верде, и в Анголе, с этими португальскими ребятами, которые там остались, в ВМФ, и которые мне доказывали, что мы неправы, что мы начинаем войны. Я был до мозга костей патриотом. Я был секретарем комсомольской организации, командиром группы. Патриотизм этот впитал, наверное, с молоком матери. Хотя его особо никто и не воспитывал - он просто во мне сидел. Вот этот патриотизм - плюс романтизм - и составили мой характер.

Конечно, никогда бы я никуда не убежал - в смысле за границу. Хотя шансов убежать, особенно на сирийском фронте, было множество! Когда мы остались вдвоем против батальона танков и пехоты. И то - советник ретировался, а я остался один, что хочешь, то со мной и делай. И первая мысль: если я сейчас побегу, то когда я прибегу к своим, что мне скажут? «Испугался, в штаны наложил? Ты кто, ты не русский человек?!» Следующая мысль: что скажет мне моя мать, отец, как мне жена посмотрит в глаза? Что скажут мои товарищи: что, Санёк, струсил, да, убежал?! Вот что было на первом месте. Романтизм где-то там, и на первом месте: что обо мне скажут на Родине, как будут судить о моих поступках? А вот ощущения, что я герой и могу тут «что-то такое» сделать, особенно напоказ - этого у меня не было.

Патриотизм - он был характерен не только для меня, а практически для всего нашего поколения. И этот патриотизм, думаю, сидит в нас и сейчас, и если я попаду в какую-нибудь критическую ситуацию - то еще не знаю, как я себя поведу, до какой степени дойдет мой патриотизм. Тем более что в нынешнее время понятие «патриотизм» очень сильно размыто, сейчас в чести больше шкурнические интересы. Но все равно, могу сказать: «Я принадлежу вот к такой нации, русской!» Вот такой у меня был и остается симбиоз патриотизма и романтизма!

  • - А ангольцы вообще хотели учиться воевать за свою страну?
  • - Те португальские колонии, что находятся на Африканском континенте, Ангола, Мозамбик, в частности - это совершенно особенный мир. Можно рассуждать так: климат - жара, все растет на деревьях, деревья хлебные, бананы, ананасы, все, что хочешь, только срывай. И не надо ничего делать! Не надо даже одеваться, потому что жара, одежды минимум, в одной рубашке можно десять лет ходить, пока она не разорвется. Сама природа подразумевает ничегонеделание! Мы сами, когда служили в Гвинее-Бисау, с полудня до половины пятого вечера лежали в бассейне.

Поэтому это естественно, что местные жители не хотят работать. Самая большая занятость - в сфере обслуживания. Или еще лучше - на подхвате где-нибудь, принеси - подай. Мозги просто больше ни на что не настроены, тем более на серьезный лад, на то, чтобы работать. Сфера обслуживания - максимум. Возможно, это звучит не политкорректно, но это именно так.

Самое интересное - что они сами это понимают. И приглашают тех, кто умеет руководить, для которых руководство, управление - это некий драйв. У них самих просто мозги на это не повернуты - так что же сделать?

И мы, когда готовили ангольцев к войне, сталкивались с таким же отношением. Даже потом, когда уже организовались фронты, бригады. Я не беру единичные случаи, когда ответственный храбрый командир плевал на свою бригаду и сам шел в бой! И у ангольцев были такие герои, и у арабов. А большинство - говори ему, не говори, бесполезно. Сама система советников - подготовки кадров - была эффективна только тогда, когда говоришь подсоветно-му: ставь сюда, нажимай сюда, заряжай так, поворачивай туда, нажимай теперь сюда и будет то-то. Как только наши отойдут в сторону - все расслабились, курить сели. А, где, что, в бой? Нет постов? Ну ладно, нет постов - и нет постов, Бог с ними. Вот такое у большинства было отношение. Куда дежурный пропал? Да к себе в племя пошел, с автоматом, ему к матери нужно срочно. Дисциплины в Африке не может быть по определению. Там может быть только полный хаос - так климатом заведено. Хаос во всем. Пойдет ливень - надо спрятаться под большим листом. Куда надо пойти? Да куда-нибудь, куда понесет.

Если рассуждать с точки зрения астрологии, то Африка находится под знаком Луны. Луна - это подсознание. Как ударит в подсознание что-нибудь - он туда пошел, и то сделал. Воевать? Какое «воевать», домой пойду. Так ведь Родина в опасности! Какая еще Родина? Наемники вот уже, колонна идет! Раз-и разбежались все. Поэтому еще раз повторю: если бы не кубинцы, если бы не их решимость отстоять Луанду, мы улетели бы оттуда на второй день со свистом.

А чувства страха - ну не было. Сколько пытался припомнить что-то такое, особенно на сирийском фронте - ну не было. Более того, я как мальчишка во время бомбежек выбегал из укрытия и стрелял по самолетам, которые нас бомбили, из автомата. Мне кричат оттуда: Санёк, ты чего, с ума сошел, прячься, беги! А я стреляю и думаю: а вдруг собью! Все врассыпную - а я по самолетам стреляю.

  • - Как Вы возвращались назад, в СССР?
  • - Очень интересно. Во-первых, мне, как и моим товарищам, нужно было заканчивать учебу. Я шесть лет провел в ВИНЯ, и только около трех я непосредственно учился, все остальное время мотался по командировкам. И естественно, когда зашел разговор, оставлять нас в Луанде или отзывать назад, в СССР, кто-то из нашего начальства вмешался: а когда они учебу заканчивать будут? Скоро бороды у всех вырастут, а они все еще курсанты! Экзамены после очередной командировки сдавали экстерном. Естественно, были пробелы. То есть, в разговорном языке проблем у меня не было, помогала практика. Плюс - учился-то я хорошо, все быстро схватывал. Ну, грамматика там-сям шалила, конечно, приходилось потом догонять. И вот, сказали наверху, видно, что-то вроде «хватит их гонять, пусть они доучатся, получат дипломы, а потом посылайте их, куда хотите». Так нам и постановили - чтобы весной 1976 года мы вернулись в Москву, чтобы нас выпустить, и все. И уже определили, куда нам ехать дальше.

Мы вернулись - в апреле. Быстренько стали готовиться, потом сдавали экзамены выпускные, а уже в августе я уехал в другую страну.

А еще у меня был один отпуск, в Анголе, точнее, должен был быть. Можно сказать, мистический. До этого, со всеми командировками, я не был в отпуске года три, наверное. И мне сказали: собирайся быстро в отпуск, через два часа самолет. Я подпрыгнул: как так, я же собраться должен! А мне: через два часа, хочешь - полетишь, не хочешь - пока. Я побежал собираться, но все равно, мне нужно было ехать с базы, а жил я уже не на базе в Луанде, а в другом месте, дальше, и пока собирался - опоздал на самолет. Так сожалел! Буквально вбежал на взлетную полосу, и увидел, как самолет отрывается от земли. А у него еще где-то, на каких-то островах, должна была быть посадка, чтобы забрать наших людей - и во время этой посадки этот самолет разбился! Там летели еще четыре наших специалиста, и вот они все погибли. Что меня спасло? Не знаю. Поэтому я сначала сожалел, что не полетел, - а потом перекрестился.

А когда командировка закончилась, нас тоже очень быстро оттуда отправили на каком-то рейсе. Сказали - всё, хватит, хоть вы и хорошо там работаете, только надо ведь и вуз оканчивать, наконец!

  • - С арабским языком впоследствии доводилось работать?
  • - Именно работать - нет. Работал я только с португальским. Сначала по командировкам, а потом пришел в родной ВИИЯ преподавать португальский язык. Многие мои ученики позже служили в Анголе, в Мозамбике, в 1980-е годы. То есть, несмотря на то, что изначально я поступал на восточный факультет, с арабским потом жизнь практически связана не была. С делегациями, конечно, работать иногда доводилось, но вот в страны арабские я уже не ездил.
  • - Но разговаривать на арабском языке Вы можете?
  • - Ну, вот, два года назад в Тунис ездил, разговаривал там по-арабски, арабы на меня очень удивленно смотрели (смеется) Конечно, разговорный у меня ослабел, я ведь его не поддерживал. Но в Тунисе быстро все вспомнил: вот что значит попасть в языковую среду. Несколько клиентов у меня, по новой моей работе, были арабами, и хотя они сносно говорят по-русски, мы с ними общались на арабском языке.
  • - Насколько нам известно, ни в военных билетах, ни в личных делах не от -мечалось, что наши военнослужащие были «в горячей точке», принимали участие в боевых действиях, в Анголе, в Сирии, в Египте, других странах. Потом это вызывало проблемы, кто-то только через двадцать лет стал считаться участником боевых действий, кто-то не считается им до сих пор. У Вас были проблемы такого характера?
  • - Естественно, проблемы были. Совершенно верно, в 1970-е годы нас всюду отправляли инкогнито. Более того, когда мы оттуда возвращались, нам категорически запрещали рассказывать, откуда мы вернулись и что мы там делали. У нас была легенда, что мы - гражданские специалисты. Даже когда уже после Анголы я поехал служить на Кабо-Верде, я выступал в роли корабельного инженера, если не ошибаюсь. Плюс, если мы там работали в войсках - в Сирии, как я рассказывал раньше, я работал в 13-й бригаде бронетанковой, -мы обязательно должны были ходить в форме местной армии, то есть в сирийской, в ангольской, еще в какой. Упаси бог было иметь при себе какие-то документы, которые удостоверяли бы нашу личность, рассказывать, откуда мы. Паспорта наши оставались в «десятке». Или в посольстве, в сейфах за семью замками, что называется. Летали мы туда, на места назначения, спецрейсами.

Кроме того, вопросы вызывал наш статус. В Генштабе, конечно, писали, что мы едем на выполнение «правительственного боевого задания», в каких-то документах, но огласки широкой это, естественно, не получало. И когда пришло время платить по счетам - то есть, по нашим счетам, а деньги-то платить нужно было боевые! - то тут же все наши чиновники, и в Генштабе, и в прочих местах, стали пытаться делать так, чтобы эти деньги нам как-нибудь не заплатить.

Но им не повезло: они напали на ушлых ребят! Наша команда - переводчики — мы очень хватко взялись за это дело, за защиту своих прав, что называется, мы пошли по инстанциям. Потом возникли проблемы с выдачей удостоверений участника войны. Это была огромная проблема! В начале девяностых мы бились за это просто не на жизнь, а на смерть.

Нам тогда пытались говорить: а где, мол, записано, что вы участники боевых действий? Мы отвечали: ищите в Генштабе, там есть все отчеты! И только после наших настоятельных визитов туда - а мы всюду ходили, на приемы ко всем вышестоящим, — подняли документы, нашли наши отчеты, и пришлось признать: да, они действительно были участниками боевых действий. И уже после этого нас приравняли к ветеранам Великой Отечественной войны, выдали нам удостоверения участников боевых действий. Но битва эта была очень долгой.

  • - То есть, писать запросы было бесполезно, нужно было самим идти и требовать?
  • - Ну, на письменные запросы они могли прислать, что сведений не найдено. Нужно было самим идти, требовать, чтобы поднимали документы, и доказывать. Считать буквально по дням, когда мы уезжали на фронт, что там происходило, где и какие были боевые действия. Отчеты-то все писали, а писал их кто? Конечно, переводчики, советники их только читали и подписывали! Кто выезжал на фронт, кто общался с местными? Тот, кто знал язык. Мы и писали отчеты. Это и помогло нам потом доказать наше участие в войнах - мы знали, что нам нужно искать, потому что мы сами это писали. Конечно, на этих отчетах стоял гриф «секретно», но, тем не менее, они все сохранились.
  • - Вопрос, который уже начал подниматься и в кино', и в печати: как складывались отношения между советниками и переводчиками?
  • - Отношения действительно не всегда были хорошими. Большинство советников во многом завидовали переводчикам. Мол, такие ушлые, такие молодые, а уже так далеко забрались! Между переводчиками и советниками, особенно высокого ранга, командным составом нашего контингента - я не беру специалистов по вооружениям, которые зачастую были такие же молодые ребята, как и мы - была непримиримая вражда. К сожалению, многие из советников просто ненавидели переводчиков. Все-таки интеллектуально мы были более образованы, мы знали язык страны, в которой находились, мы знали реалии этой страны. И волей-неволей учили полковников, будучи сами только лейтенантами, как общаться с местными, какие особенности у этого народа, какие особенности языка, как нужно с местными гражданами разговаривать, что нужно говорить, чтобы не обидеть, не спровоцировать конфликт. Да и речь наша даже
  • 1 Имеется в виду многосерийный фильм «Русский перевод», повествующий о судьбе студента восточного факультета ЛГУ, попавшего на практику в качестве военного переводчика в Южный Йемен (НДРЙ). И соответственно, книга, по которой был снят этот фильм, - роман А. Константинова «Журналист». - Прим. А. К.-Т.

по-русски была более правильной, чем у многих советников - ведь это были обычные майоры, подполковники, полковники, из войск, где язык довольно специфический.

  • - А Вам встречались советники, у которых было желание изучить язык страны, в которой они служили?
  • - К сожалению, мне встречались только такие советники, у которых было одно желание - командовать: я начальник - ты дурак. Поэтому между нами были такие негласные вражеские отношения, по-настоящему вражеские. Хотя они без нас, естественно, обойтись не могли, мы были их правой рукой. И получалась интересная картина: с одной стороны, «хабиры» пытались наладить с нами отношения, а с другой стороны - пытались нами командовать. Чего мы, естественно, не принимали. Мы, естественно, уважали их звания, погоны - это армия, там иначе не бывает, - однако мы требовали к себе равнозначного отношения.

Это можно проиллюстрировать таким примером. Приглашают советскую делегацию на обед к подсоветной стороне. Обязанность старшего группы - сказать в какой-то момент: «Давайте мы помолчим, и пусть переводчик поест». Если он такого не скажет - переводчик потом обязательно так или иначе ему отомстит. И это было абсолютно справедливо. Я же не могу работать на износ, когда они там едят и пьют в свое удовольствие! То есть мы - переводчики - требовали к себе уважительного отношения.

Хотя советников наших ведь тоже инструктировали, как с нами работать. И если контакта не было между советником и переводчиком - начиналась непримиримая война. В которой, справедливости ради, как правило, моральную победу одерживали мы - переводчики.

Конечно, не все советники были такими. Случались и грамотные люди, которые хорошо работали с нами, переводчиками. А то и сами старались изучить язык, и могли через достаточно короткий срок очень хорошо общаться с под-советными; сыпали, что называется, глаголами, и их все понимали, коммуникабельные очень люди. И даже «дурных» советников потом воспитывали «умные» советники, которые понимали, что без нас им все равно никуда.

У меня, например, в Сирии был очень хороший товарищ - советник, который мог мне сказать: Сань, ты иди, отдохни, я с ними сам поработаю. Он слов сто знал, и ему этого было достаточно, чтобы его понимали. К сожалению, такое было не повсеместно.

  • - А расскажите немного об отношении подсоветной стороны к нашим специалистам, тем, кто знал язык, и к тем, кто языком не владел.
  • - Подсоветная сторона лучше относилась к нам - переводчикам. Это очевидно: мы знали язык, мы знали, как с ними общаться, тонкости подхода к этому народу, традиции, обычаи. Конечно, они к нам благоволили, могли даже первыми поздороваться не с советниками, а с переводчиками, что советников, конечно, выводило из себя: «Что это он к тебе так хорошо относится?» Советникам многим, к сожалению, даже в голову не приходило, почему он ко мне хорошо относится. Да потому что я умею с ним общаться, знаю, о чем с ним разговаривать! Для местных ведь было «по барабану», у кого какое звание: это Африка, в Африке ценится хорошее отношение, а потом уже все регалии, вместе взятые. Если у тебя не заладился контакт, то не важно, кто ты по рангу, на твой ранг уже никто внимания не обратит. А вот на эмоциях, особенно на подсознательных эмоциях, в Африке можно сделать большие дела. Чего не понимала - и часто не понимает и теперь - наша официальная сторона.

Проблемой наших советников было проведение примитивной параллели между советскими военнослужащими, которые находились у них в подчинении в СССР, и их ангольскими подсоветными. Доходило до смешного: почему меня в Союзе все понимают, а эти не понимают? И с таким искренним удивлением это вопрошалось.

  • - От очень многих ветеранов, прошедших Анголу, доводилось слышать такие слова: «Ангола навсегда осталась в моем сердце, в моей судьбе, это часть моей жизни, это самое яркое воспоминание». Какие у Вас остались воспоминания об этом периоде жизни?
  • - Я прекрасно понимаю, почему и Ангола, и Афганистан - они постоянно находятся в душе каждого, кто там побывал, служил там. Если рассуждать с точки зрения астрологии - и Ангола, и Афганистан находятся под знаком Скорпиона. Скорпион - это знак, затрагивающий глубины человеческого подсознания. И естественно, что туда возвращаешься и во сне, и наяву, и хочется опять туда вернуться, и опять пережить те незабываемые минуты, дни пребывания там. Та же Сирия - она под другим знаком.
  • - Несколько слов, если можно, о Вашей жизни после Анголы, после увольнения из Вооруженных Сил. Ведь Вы кардинально изменили род деятельности, профессионально занимаетесь астрологией, имеете крупный авторитет.
  • - Когда я вернулся из очередной командировки заграничной, у меня начались философские искания: как устроена жизнь, что к чему, почему происходит так, а не иначе.

Стал пытаться разгадать, что такое вещий сон: ведь они мне самому снились. Приведу маленький пример. Когда я учился в восьмом классе, мне приснилось, что я сижу в гримуборной перед трюмо, на трюмо две гнущиеся лампочки, чтобы можно было гримироваться, а я сижу голый, натягиваю на тело трико черное - а оно постиранное, туго налазит. А я еще в таком возбужденном состоянии, потому что тороплюсь, должен выйти на сцену. И уже надел парик с длинными черными волосами. Я тогда проснулся, рассказал маме этот сон, он произвел на меня неизгладимое впечатление, настолько я его хорошо запомнил. А мама мне говорит: так это же тебе приснилась театральная уборная! Мама была театралкой заядлой. Как будто я там побывал во сне. Проходит два года: я окончил школу и поступил в театральное училище - я успел еще там поучиться перед армией, там и группу собрал - и меня приняли в театр Маяковского. Я должен был играть маски в трагедии Софокла «Медея». А сюжет там страшный - там Медея убивает своих детей. И я должен бежать в маске, в черном трико и в длинном черном парике. Я опаздывал однажды на спектакль, и помню, как вбегаю в гримерную свою... Три года прошло после того сна! И тут я вспоминаю, и уже забыл, что мне надо на сцену, хватаю свою записную книжку, в которую я тремя годами ранее записал тот сон. То есть мой сон через три года реализовался вплоть до ощущений.

После этого я стал задумываться, как же так могло быть, почему я увидел кусочек своей жизни в ощущениях. Значит, может быть так, что эта жизнь записана на какой-то дискетке, которая проигрывается, и мы временами, видя вещий сон, выхватываем кусочки из этого диска? Когда я пришел к астрологии, оказалось, что так оно и есть. Круг - натальная карта - это и есть тот самый диск, на котором записана судьба человека.

В конце 1980-х годов ВИИЯ, в котором я преподавал, послал меня на психологический факультет МГУ, учиться, даже частично освободили от преподавательской нагрузки. Я окончил ускоренный курс - два года, для преподавателей. Разбирался в двух самых главных проблемах психологии - мотивации и воле. Мотивация: что нужно человеку, чтобы принять то или иное решение? Воля: откуда берется энергия на реализацию этого решения? В психологии написаны тысячи трудов. У нас был самый сильный социальный психолог в то время, в конце 1980-х годов - Иванников[4], он написал пять тысяч книг, или около того, по этой тематике. А когда я писал дипломную работу - а тогда я уже начал всерьез заниматься астрологией - я написал, что знаю, откуда приходит мотивация и откуда воля. Он у меня так и спросил: вы наглый или кто? Или вы аферист? Я ему ответил, что и тот, и другой, наверное, и третий. Он мне: я написал пять тысяч книг, и я сам не знаю - хотя я это только вам говорю - откуда приходит мотивация и откуда берется воля для реализации этой мотивации. А я ему: а я знаю все это. Потому что когда я начал заниматься астрологией, я понял, что здесь я найду ответы на все вопросы. И спрашиваю его: хотите, я вам рассчитаю, когда у вас появится мотивация купить машину? Он на меня посмотрел тогда, как неизвестно на что. Он - академик, а я кто? Мы с ним долго на эту тему разговаривали, в итоге он мне разрешил оставить эту дипломную работу, но только в виде исключения. Потому что я говорил настолько убедительно, что мне нельзя было не поверить. Мы с ним разошлись полюбовно, что называется.

Я понял, что такое мотивация и воля, и на этом, собственно, и зиждется моя работа последние двадцать пять лет. Если бы я увидел, что чего-то где-то

не соображаю, я бы давно ушел бы из астрологии. Потому что проблем с работой все равно бы не было. Меня ведь куда только ни приглашали, что только ни возглавлять: банки, предприятия, работать помощником губернатора. Куда только не звали меня мои бывшие ученики, даже в Госдуму. Однако с каждым годом я убеждаюсь, что лучше этой науки - астрологии - я пока ничего не встретил. Это дает мне возможность быть уверенным в той или иной ситуации и помогать многим людям. Помогать им изменять жизнь, чтобы она пошла по нормальному руслу.

Так что жизнь у меня делится на три периода: актерская, потом военная -переводческая и преподавательская. Это мирская жизнь. А потом, последние двадцать лет - это уже не мирская жизнь. Потому что эта женщина - астрология - она требует к себе особого внимания.

«Мы летели как гражданские, никаких звездочек на бортах»

Борис Иванович Соболев, подполковник запаса, находился в Анголе в декабре 1975 - феврале 1976 года в качестве военного специалиста'

Я был старшим инженером полка, в/ч 48231, которая располагалась в Иваново. Это был еще даже не полк, а первая эскадрилья самолетов Ан-22 «Антей». В то время это был самый тяжелый транспортный самолет, уже четвертого поколения, насыщенный новой аппаратурой (цифровая вычислительная машина ЦВМ, новая локационная система КП-2, КП-3, система «VOR-І LS», радиотехническая система дальней навигации «Троптик-С»). Это был новый самолет, самый большой в мире, и он был оснащен современным оборудованием, позволяющим летать по международным трассам.

- Какое Звание было У Вас в то время? Подполковник

Майор. Старший инженер полка - это была Б. И. Соболев.

майорская ДОЛЖНОСТЬ. Конец 1970-х годов

В 20-х числах декабря 1975 года правительством

перед нами была поставлена задача об оказании помощи Народной Республике Ангола. И эту помощь мы оказали. Задача возглавить группу по обеспечению такого перелета была возложена на меня.

К выполнению задания готовились серьезно, как по подготовке летных экипажей к перелету, так и по комплектованию технических аптечек по специальностям, учитывая ненадежные новые системы оборудования самолета. Также занимались комплектованием бортовых пайков: для летных экипажей в расчете на три дня, для инженерного состава на месяц. А в Анголе мы были более трех месяцев, поэтому жены передавали посылки с очередными прилетами самолетов. Было обеспечено 35 самолетовылетов. Потерь среди летного и инженерного состава не было. Задание было выполнено успешно. Всем были объявлены благодарности от командующего ВТА[5] .

Президентом, вы знаете, тогда был Нето. Он обучался в России, женился на русской девушке, у них было двое детей. Очень красивые были их дети: лица белые, а волосы негритянские[6].

  • - Какого числа Вы прибыли в Луанду?
  • - Мы прибыли 24 или 25 декабря 1975 года. Точно не помню уже, больше тридцати лет прошло. Встречал нас сам президент. Мы везли в тот момент установку «Град», с ящиками боеприпасов. С нами летели два консультанта - наши советские офицеры - по использованию этой ракетной установки, специалисты по применению. Всю остальную работу по эксплуатации установок выполняли заранее подготовленные кубинские военнослужащие. За все время моей службы я не видел настолько знающих людей, обладающих такими навыками использования этого оружия, как те кубинцы. Ежедневно один Ту-154 прилетал с Кубы, они садились в Луанде. Прилетали в гражданском, военная форма была уложена в вещмешки.

Мы тоже летели, как гражданские, никаких звездочек на бортах, ничего не было. Все смыли в Ташкенте в течение четырех дней на всех пяти самолетах. Смыли - и перекрасили под АЭРОФЛОТ. Когда мы туда прилетели, трап выбросили - командир корабля был Чеботарев, комэска, и он говорит: «Борис Иванович, давай ты, иди первым с трапа». Я ну ладно, чего ж, и сошел первым из нашей группы на ангольскую землю.

Нас встретил президент страны с группой. И тут же нам вручил медали. Такая медаль: на ней изображен только вооруженный солдат с винтовкой, и надпись, что-то на их языке, «За Родину» или «За свободу», не помню, а тыльная сторона вообще чистая. Вручил, пожал всем руки, спасибо сказал, за помощь. Он говорил очень чисто на русском языке, даже, честно говоря, лучше, чем мы. Еще всем были вручены Грамоты перелетавшим экватор и значки. Так вот и пообщались.

Самолет прируливали к ангару - ангары большие, разворачивались, чтобы хвостом прямо туда попасть, потому что в это время в воздухе еще португальские истребители кружили, и стреляли. Разгрузились - а разгружали всё кубинцы, и тут же эта установка («Град») запускалась, и они шли в бой.

Успехи были большие. Пятерки прилетали, одна, потом, через некоторое время, как договорятся, следующая, и так далее. Привозили туда «Град» и МиГ-19. Как положено, демонтировали, снимали крылья у самолетов, также отдельно перевозили питание, боеприпасы, автоматы. Все, что было нужно для революции - хотя это была не революция, скорее вооруженный переворот.

Группа советских военных специалистов. Луанда, начало 1976 года. Б. И. Соболев - второй слева

  • - Вы сказали, что на ракетных установках работали исключительно кубинцы?
  • - Да. А консультанты были наши. Офицеры - майоры, подполковники, не ниже. А все действия выполняли кубинцы. Кубинцы хорошо говорили по-русски.
  • - А с Вами языковую подготовку проводили?
  • - Нет. Мы работали только через переводчиков.

Перелет был из Иваново до Чкаловского под Москвой, там мы загружались. Вылет был рано утром. Летели по такому маршруту: Москва - Будапешт, в зависимости от погоды в Алжире - посадка в Алжире, дозаправка, взлет и до Гвииеи-Бисау, там тоже посадка и дозаправка, потому что еле-еле дотягивали, почти девять часов через всю Африку, и оттуда - уже до Луанды.

В Луанде сложилась такая обстановка: португальцы ушли, топлива не хватало, нечем было и заправлять самолеты. И было принято такое решение - это уже надо отдать должное нашей разведке, которая договорилась с французской кампанией в Браззавиле. Там они дозаправляли наши самолеты.

  • - Фамилии переводчиков Вы не помните, с кем работали?
  • - Не помню, но это были курсанты четвертого курса.
  • - То есть, Ваша задача состояла в том, что вы шли из Москвы на Луанду, там разгружались и возвращались назад? Или вы там жили где-то?
  • - Мы, как группа обеспечения, жили там, в гостинице, нас кормили, все было нормально в этом отношении. Сначала прожили дней десять. Было неплохо - и встреча, и президент поставил задачу, чтобы нас хорошо кормили, мы ходили в столовую, точнее, в ресторан. Потом создалось такое положение, что самолеты заправлять стало нельзя, и первая пятерка перелетела в Браззавиль, заправились там, а неисправностей была куча, потому что самолет еще был «сырой» - и мы уже в Браззавиль летали.
  • - Со стороны кубинцев или ангольских военных были какие-нибудь жалобы на техническое состояние вооружения и техники, что им поставлялась из Союза?
  • - Нет, никаких. Они были очень довольны. Когда эти установки «Град» привезли (а это новая была установка, один залп около пяти гектаров накрывал), там как раз с севера шла колонна заирских войск, с целью захвата Луанды и свержения МПЛА. Так они не знали, куда бежать, те, кто остался в живых после этих залпов! Выгорало все, земля была желтая, на пути все уничтожалось! Получается, эти «Грады» и спасли положение.

Отношение к нам было очень хорошее. Фидель Кастро поставил своим конкретную задачу: русских носите на руках, охраняйте, как зеницу ока! И куда бы ты ни пошел, куда б ии отвернулся - всегда кубинцы рядом, и еще спрашивали, чем помочь, может, что надо? Большинство хорошо говорили по-русски. Весьма приятные ребята, очень теплые о них остались воспоминания.

  • - Сколько времени продолжалась Ваша командировка, когда Вы окончательно убыли в Советский Союз?
  • - Мы вернулись домой в феврале 1976 года.

Когда возвращались из Анголы, пережили небольшое приключение. Подходили к Алжиру в очень сложных метеоусловиях: была страшная гроза. Только подлетели к аэродрому - такая туча накрыла! Попали во фронт ужаснейший. Мы свернули в море, пробовали все это обойти - не смогли. Командир экипажа стал седой... Я никогда в жизни не видел, чтобы за сорок минут человек полностью поседел! Болтало ужасно, я уже думал - все, отлетался. Молния - как будто прямо по нам бьет, самолет бросает из стороны в сторону, такое ощущение, что сейчас просто перевернемся. Шли на ручном управлении. Еле-еле, чудом проскочили эту грозу, я считаю, только благодаря высокому мастерству экипажа.

Нас не посадили в Алжире, перенаправили в Марокко, в Рабат. А там из самолета нас не выпускали. Это была такая интересная картина! Хотели воздухом подышать, форточки открыли. А марокканцы выставили вокруг нашего самолета человек шесть вооруженных солдат и никого не выпускали, держали

1

Речь идет о сражении под Кифангондо в октябре 1975 года. - Прим. А. К.-Т.

на прицеле. Даже дверь нельзя было открыть или рампу опустить, чтоб воздухом подышать.

Так мы и просидели в самолете полтора часа, в жуткой духоте, пока не приехал наш посол и не решил вопрос о нашем пребывании там, о дозаправке, о питании и проживании. Нас выпустили, разместили в гостинице, покормили, там мы переночевали. Вылетели из Рабата - через Будапешт - и на Москву.

  • где Вы служили потом?
  • - Оттуда я вернулся в Иваново.
  • как оказались в Витебске?

После Иваново, когда получил орден «Знак Почета», я был назначен старшим инженером 19-й военно-транспортной дивизии. Она располагалась в Сеще, под Брянском. Там большой аэродром, его еще немцы построили. После Сещи было приглашение в Москву. Командующий был генерал-полковник Пакилев. Он дал мне три дня, я приехал в Москву, в Медвежьи Озера. Я уже был подполковником. Говорит: езжай, посмотри, если понравится - скажешь, завтра будет приказ о твоем назначении сюда.

А там - городок, пять домов пятиэтажных для офицеров и Центр по переучиванию личного состава. Называлось это ШМАС - школа младших авиационных специалистов. Я походил там - а это был июль месяц, жара, местность болотистая, комары заели! Все женщины, дети с веточками ходили, обмахивались, чтобы комаров отогнать. Потом пришел в гостиницу - а это были просто две квартиры в одном жилом доме - дежурная встретила, принесла мне графин воды, а вода красная! Спрашиваю: и вы ее пьете? В ответ слышу: да вот, кипятим несколько раз, потом пьем. Походил я, походил, встретил еще своих друзей, что там служили, спросил: как, есть смысл сюда переезжать? Они говорят: лучше не переводись. Вернулся я к командующему, доложил: товарищ командующий, отбой. Он мне: ну, все, больше не дождешься таких предложений, повышения не будет! Там-то полковничья должность была, то есть он на повышение меня хотел отправить.

Я вернулся в Сещу, пробыл там еще два с половиной года. И оттуда был переведен на Ил-76, в Витебск, там стоял авиационный полк. По оборудованию они похожи на Ан-22, и в полку нужны были люди, которые эту технику знали.

  • - Ил-76 работали на заграницу?
  • - Все время на заграницу. Как и Ан-22. Вот так сложилась моя судьба, что пришлось почти весь мир облетать. Проще, наверное, сказать, где я не был.

Сначала была одна эскадрилья Ан-22 - как раз, когда в Анголу летали. Потому что на первых порах они еще проходили войсковые испытания, па предмет годности для использования в вооруженных силах. Самолет был сначала однокильный, и его бросало из стороны в сторону, ужас! Это только летчик-испытатель мог такое выдержать, управлять таким самолетом и посадить его.

Потом приняли решение сделать два киля, и тогда полет стал более-менее стабильным. И перед Ташкентом поставили задачу построить три полка этих самолетов.

В самолете был грузовой отсек и удобная гермокабина, так что летчикам и возможным пассажирам уже были созданы более-менее нормальные условия.

Десять самолетов были переданы в распоряжение Красного Креста. Они выполняли задачи, связанные с ликвидацией последствий чрезвычайных ситуаций: землетрясений, наводнений, последствий боевых действий, доставляли гуманитарную помощь и так далее.

Случались у нас и потери. Во время служебной командировки в Перу мы потеряли один борт, и я чудом остался жив, потому что должен был лететь в составе группы именно на этом борту. В Перу тогда произошло сильнейшее землетрясение, целый город стерло с лица земли, засыпало пеплом. В живых осталось буквально четыре-пять человек, остальные погибли. Была сформирована группа для оказания помощи, задействован персонал Второго медицинского института. Подготовили палатки, продукты, спасательные средства, в общем, все самое необходимое, чтобы оказать помощь тем, кто остался жив.

Маршрут был проложен через Финляндию в Исландию, на Рейкьявик. Потом летели в Канаду, там садились, и уже из Канады по нейтральным водам шли на Перу.

На инструктаж, в Чкаловском[7], перед отправкой приехал командующий -потому что предстоял первый подобный перелет. Мы все построились, ему доложили состав групп и оборудования для транспортировки на наших бортах. Он сразу внес коррективы: нельзя в первой группе отправлять всех специалистов, надо разделить на несколько. А у нас всю передовую группу инженеров полка - по СД (самолет-двигатель), вооружению, авионике и радиооборудованию - сконцентрировали на одном борту, и я должен был лететь этим бортом. А командующий приказал первым бортом отправить только инженера по СД и инженера по вооружению, всех остальных - вторым рейсом. И меня перекинули на другой борт. А тот наш самолет только вылетел из Рейкьявика, набрал 5 тысяч метров - связь с ним пропала. Так его и не обнаружили. Такая вот судьба!

После того как тогда погиб наш первый самолет, между Рейкьявиком и побережьем Канады стали постоянно дежурить три наших корабля. В их задачу входило обеспечение связи для наших бортов, идущих этим маршрутом.

  • - Командировка в Анголу как-то отразилась на Вашей дальнейшей службе? Или это был просто эпизод среди многих подобных командировок в разные точки мира?
  • - Нет, не отразилась. В то время такие командировки никак особо не отражались.

После окончания академии - а я был в первом выпуске Академии Жуковского, который начал изучать цифровые вычислительные машины (они стали внедряться в авиацию в те годы) - я приехал в Иваново. Там проходили войсковые испытания. На одном самолете стояла цифровая машина, а на другом -авиационно-вычислительный комплекс: это другой тип связи (не цифровой), ее сутками настраиваешь, малейшее изменение - и она сбивается. Я участвовал в комиссии, и в той, и в другой (по обоим типам связи), подписывал акт и поддержал цифровую систему. Так она и стала внедряться и развиваться. Выпускалась на ЛОМО[8]. Естественно, сначала она была достаточно «сырая», отказов было много. Потом пошли доработки. Это очень сложная техника, она требовала аккуратности и бережного отношения. Потом стали делать хорошие машины, которые по два-три года летают и ни одного отказа.

  • - В Мозамбик летать Вам не доводилось ?
  • - Нет. Мимо - да, было. В Сирии был дважды. Тоже в семьдесят пятом -семьдесят шестом, седьмом. С тем же заданием, что и в Анголе, - поставляли технику, боеприпасы. Сирийские пилоты были хорошие, они переучивались в Одессе на истребители. А мы поставляли им эту технику, Миг-21, и обучали их по системе опознавания.
  • - Какой у Вас срок выслуги?
  • - Тридцать лет. Без учета летной выслуги. Если сосчитать летную, хватит человека на четыре. Ведь я летал больше, чем порой летали сами летчики. Потому что без радио ты шагу в воздухе не сделаешь! Немного было полетов -и в полку, и в дивизии - где меня не задействовали. Летал от и до, где угодно. У кого-то что-то не получилось - где Соболев? Дома. Послать за ним машину! Забирают меня, везут на аэродром, сажают в самолет. Выполняем одну-две коробочки, большую или маленькую. Все нормально - хорошо, поезжай домой. И так очень часто.
  • - Вы были инженер конкретно по АО и РЭО '?
  • - Только по радио. У нас это было РТО - радиотехническое оборудование: связные станции, навигационное оборудование, радиолокационные станции (РЛС), два-три локатора, СБД. Когда раскрыли систему опознавания, сделали СБД. Вот какую службу я возглавлял.

Вообще, было приятно работать на Ил-76. Во всех учениях участвовали. В общевойсковых - их было четыре в год. В дивизионных - два. Армейские, ВТАшные. Все это - с выбросом техники, личного состава.

С таким опытом после увольнения в запас меня тут же «с руками и ногами» взяли на самолеты А-50. Это очень интересный самолет радиолокационного обзора. Я восемь лет был начальником базы этих самолетов - уже в Витебске, здесь их четыре штуки стояло. Этот самолет - как бы наш ответ «AWACS»[9]. А-50 обеспечивал управление до 90 самолетов в воздухе.

Проводили испытания в Ташкенте, запускали ракеты малого действия, наводили на ту или другую цель с этого самолета, А-50. Все испытания прошли очень успешно. Оборудование на А-50 очень сложное. Мне на него переучиваться пришлось в Москве.

В 1991 году эти машины перевели в Энгельс. Меня туда звали, но я уже не поехал, устроился в Витебске хорошо. А их потом на Север перебросили. Зачем - не знаю. Это ведь такая техника, которой ни в коем случае на север нельзя! Бросили их туда, все оборудование замерзало. Потом уже с Севера перевели их в Иваново, сейчас они там находятся, пять или шесть бортов, которые летают, а было тридцать пять.

  • - Может, еще в какие-нибудь «горячие точки» доводилось летать?
  • - Было дело. Шли на Вьетнам. Тогда еще шла война с американцами. Бомбили нас шариковыми бомбами. Мы подлетели со стороны Индонезии: маршрут был Ташкент - Дели - до Индонезии и дальше по нейтральным водам, по коридору, который был тогда разрешен. Летим - и два «Фантома» американских подошли к нам, близко-близко, летчиков видно! То так встанут, то этак, улыбаются нам и ручкой машут! Почти до самого Вьетнама нас сопровождали, но ничего не сделали. Видимо, посмотрели, сфотографировали все, что нужно, и отпустили.

Мы приземлились. Что хочу сказать - встречает нас человек. Шорты, рубашечка, «здрасьте» говорит. Что такое? Оказалось потом - Герой Вьетнама, полковник, командир истребительного полка! Американские самолеты сбивал. Ведь там что, вьетнамцы, что ли, воевали в воздухе? Там наши воевали! Потом уже, когда вторая группа полетела туда - говорят, он уже дважды Герой Вьетнама!

  • - Фамилию его не помните?
  • - Нет, к сожалению. Сами понимаете, фамилиями мы не обменивались. Тут смотришь - быстрей колеса на самолете закрывать щитами от осколков, чтобы шариковые бомбы не повредили. Поэтому уж не до фамилий было.
  • - В Вашей биографии указано, что Вы летали также на Кубу.
  • - Да, на Кубе я тоже был. Сопровождал Леонида Ильича Брежнева. Тоже, по-моему, семьдесят пятый год, июль. На двух Ан-22 мы везли фельдсвязь -

она разворачивалась в Вашингтоне, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. То есть, куда он планировал ехать - там развертывалась эта точка. Сам-то он слабо ориентировался и в экономике, и в вооружении, и в других делах, а чтобы заключить договор какой-нибудь, ему нужно было проконсультироваться с соответствующим министром. Тогда он трубочку поднимал, и его с нужным министром соединяли.

В тот раз мы везли эту связь в Вашингтон. А там установка дорого обходилась. Потому мы вынуждены были договориться с Кубой, и нас посадили в Гаване. Мы там недельку отдохнули, в Мексиканском заливе купались. Потом свернули эту связь, загрузили в самолет и привезли обратно, в Союз.

  • - Немножко личной информации о себе, о семье.
  • - Женат. Имею сына. Сын - подполковник, служит в ВТА, в Москве, в 61-й Воздушной армии. У меня два внука. Гремела эта Воздушная армия в свое время, но когда появилось МЧС, то самолеты растащили. Сейчас забрали совсем, фактически осталась только одна дивизия. Распалось все.

С 1992 года работал педагогом-организатором при детском клубе Октябрьского района Витебска до 2006 года. В 2006-м был избран ветеранами района председателем общественного объединения ветеранов Октябрьского района Витебска, где и сейчас работаю.

  • [1] «Шестидневная война» - одна из самых коротких войн в истории, продолжалась с 5 по 10 июня 1967 года. Противниками были, с одной стороны - Израиль, с другой - Египет, Сирия, Иордания, Ирак, Алжир. Она стала результатом многолетнего политического противостояния на Ближнем Востоке. Такая невероятно скорая победа вооруженных сил Израиля над объединенной армией арабской коалиции оказалась возможна за счет быстрого уничтожения арабской авиации прямо на аэродромах Египта массированными бомбардировками израильских ВВС: в результате с оставшейся без поддержки с воздуха арабской армией израильтянам удалось справиться за 6 дней. Эта победа впоследствии была описана во многих книгах и учебниках по военному искусству. Однако повторить подобный успех армии Израиля больше ни разу не удалось. - Прим. А. К.-Т. 2 За службу в Сирии А. Григорович был награжден двумя сирийскими орденами: орденом Отечественной войны 1973 года и орденом «За Мужество». Подробнее об этом можно прочитать в сборнике «Куито-Куанавале. Неизвестная война»... - Прим. А. К.-Т.
  • [2] Преподаватель португальского языка ВИИЯ Б. А. Кононов упоминается в воспоминаниях многих военных переводчиков - выпускников ВИИЯ. В 1983 году он служил в Анголе в качестве переводчика-референта ГВС. Б. А. Кононов является также автором учебника военного перевода португальского языка, по которому учились как курсанты ВИИЯ, так и студенты гражданских вузов. - Прим. А. К.-Т. 2 Подробнее см. в сборнике «Куито-Куанавале. Неизвестная война»... - Прим. А. К.-Т.
  • [3] Подробнее см. в сборнике «Куито-Куанавале. Неизвестная война»... - Прим. А. К.-Т.
  • [4] Вячеслав Андреевич Иванников (р. 1940 г.), доктор психологических наук (1989 г., «Психологический механизм волевой регуляции»), вице-президент Общества психологов РАН. -Прим. А. К.-Т.
  • [5] ' Запись сделана 25 июня 2010 года в Витебске А. В. Кузнецовой-Тимоновой. Некоторые дополнения внесены Б. И. Соболевым собственноручно. Текст подготовлен к печати А. В. Кузнецовой-Тимоновой. Первоначально воспоминания опубликованы в сборнике «Воспоминания ветеранов войны в Анголе и других локальных конфликтов» // ред.-сост. Кузнецова-Тимонова А. В., Токарев А. А., Ждаркин И. А., Шубин Г. В. - М.: Memories, 2011. 2 Военно-транспортной авиацией. - Прим. А. К.-Т.
  • [6] Ошибка - на русской женщине был женат не А. Нето, а Жозе Эдуарду душ Сантуш, следующий президент Анголы. С женой Татьяной Ж. Э. душ Сантуш познакомился во время учебы в СССР, в Бакинском нефтяном институте. У них была дочь Изабель душ Сантуш, недавно принявшая российское гражданство. - Прим. А. К.-Т. 2 Командир эскадрильи. - Прим. А. К.-Т. 3 Вероятно, советских летчиков встречал именно Ж. Э. душ Сантуш, который в правительстве А. Нето занимал пост министра иностранных дел. - Прим. А. К.-Т.
  • [7] Аэродром Чкаловский - военный аэродром в Московской области, в 31 км к северо-востоку от Москвы, па юго-восточной окраине города Щелково (микрорайон Щелково-3, Щелко-во-10, поселок Чкаловский), в 2 км западнее Звездного городка. Основан в начале 1930-х годов. - Прим. А. К.-Т. (www.wikipedia.org).
  • [8] Ленинградское оптико-механическое объединение. - Прим. А. К.-Т. 2 Фигура пилотажа. - Прим. А. К.-Т. 3 Автоматическое оборудование. - Прим. А. К.-Т. 4 Радиоэлектроное оборудование. - Прим. А. К.-Т.
  • [9] AWACS - Aiborne Warning and Control System (система дальнего обнаружения и обзора). -Прим. А. К.-Т.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >