РАЗВИТИЕ НАУКИ

Результатом познавательной деятельности ученых является научная картина мира, т. е. представление о мире, фиксируемое в сознании ученых в определенный период времени. Это представление может быть общим и конкретным. В первом случае мы имеем дело с общенаучной (философской) картиной мира, а во втором — с научной картиной мира в целом. Первая входит во вторую как общее в отдельное, как абстрактное в конкретное, как часть в целое.

Античность

Философские картины мира создаются на основе научных. Вот почему о развитии последних мы можем судить в какой-то мере по научным классицика-циям, из которых исходили те или иные философы, и наполнению их соответственным содержанием. Дисциплинарный подход к вопросу о развитии науки вполне оправдан, поскольку сквозь призму той или иной научной классификации, имеющейся у философа, просвечивается мир, как он представлялся не только ему, но и другим ученым его времени.

Аристотель

Аристотель (384-382 до н. э.) представил в своих трудах трехчленную классификацию наук. Он делил науки на теоретические, практические и творческие («поэтические»). В основе первых лежит умозрение. Сюда относится философия («первая философия»), физика, биология и психология. В основе практических наук лежит деятельность. Сюда относятся этика и политология. В основе «поэтических» наук, наконец, лежит творчество. Сюда Аристотель относил поэтику и риторику.

Вопрос об отнесении той или иной науки к определенному классу не получил у Аристотеля четкой разработки. Это объясняется отсутствием у него достаточной строгости в критериях, положенных в основу его научной классификации. В самом деле, между умозрением, деятельностью и творчеством нет ясной границы: умозрение и творчество — разные формы деятельности.

Аристотелевская классификация наук антропоцентрична, поскольку в ее основе лежат разные виды человеческой деятельности. Отсюда не следует, что науки, представленные в работах Аристотеля, не могут быть осмыслены в рамках иных классификационных представлений.

Исходя из деления мира на четыре глобальных компонента — физическую природу (физиосферу), жизнь (биосферу), психику и культуру, мы можем выделить четыре частные науки — физику (она изучает физиосферу), биологию, психологию и культурологию. Философия — общая наука, поскольку ее предмет, в отличие от частных наук, не ограничен какой-либо частью мира, но охватывает мир в целом. Иначе говоря, она изучает все четыре типа частиона-учных объектов — физические, биологические, психологические и культурологические, но изучает их со стороны их общих или наиболее общих особенностей.

Каждая из пяти базовых наук имеет внутреннюю дисциплинарную структуру — в зависимости от дифференциации их предметных областей. Так, в рамках психологии могут быть выделены такие дисциплины, как психология животных (зоопсихология) и психология человека, а в рамках культурологии — религиеведение, науковедение, искусствознание, этика, политология, лингвистика, растениеводство и тому подобные науки.

Аристотель относится к числу энциклопедистов с чрезвычайно широким научно-отраслевым охватом. Он занимался не только философией (включая онтологию и гносеологию), но также физикой, биологией, психологией и многими культурологическими науками (науковедением, искусствоведением, этикой, политологией и др.). Учитывая огромное влияние этого ученого на развитие мировой науки, мы можем утверждать, что его труды в значительной мере воздействовали на формирование в сознании людей общенаучной картины мира.

Центральное место в аристотелевской онтологии занимает учение о бытийных категориях. В трактате «Категории» он отнес к ним 10 категорий: сущность, количество, качество, отношение, место, время, положение, обладание, действие и страдание. Характерная черта этого учения заключается в том, что перечисленные категории интерпретировались автором трактата в связи со средствами их выражения в языке.

Так, по поводу качества, он писал: «Качества допускают большую и меньшую степень. Об одном белом говорят, что оно более бело или менее бело, чем другое... Сущность же никак не называется сущностью в большей или в меньшей мере» (Аристотель. Сочинения: в 4 т. Т. 1. М., 1976. С. 77; 60).

Центральное место в аристотелевской гносеологии занимает формальная логика. Как и в онтологии, мы находим в ней характерное для ее автора стремление рассматривать логические категории в связи с их выражением в языке. Анализируя работу Аристотеля «Об истолковании», П.С. Попов и Н.И. Стяж-кин указывают, что эту работу точнее следовало бы назвать «О предложении как выражении суждения» (Попов, П.С., Стяжкин, Н.И. Развитие логических идей от античности до эпохи Возрождения. М., 1974. С. 53).

Рассмотрение Аристотелем логических категорий в связи с грамматическими, с одной стороны, способствовало разработке в дальнейшем синтаксического учения о главных членах предложения — подлежащем и сказуемом, а с другой стороны, вплоть до XVII-XVIII вв. препятствовало отграничению логики от грамматики.

У Аристотеля представлены обе тенденции в отношении логических и грамматических категорий — разграничительная и объединительная. С одной стороны, он не отождествлял предложение с суждением, а с другой, их отграничение не получило у него четкой формы. Так, он указывал, что не любое предложение выражает суждение. Это относится, в частности, к предложениям, передающим мольбу. В отличие от суждений, они не могут быть ни истинными, ни ложными (Там же. Т. 2. С. 95).

Аристотель вместе с тем определял предложение («речь») как высказывание, в котором не может быть не заключено утверждение или отрицание, что невозможно без глагола. «Каждая высказываемая речь, — писал он, — необходимо заключает в себе глагол или изменение глагола по времени, ведь и речь о человеке не есть высказываемая речь о тех пор, пока не присоединено «есть», или «был», или «будет», или нечто подобное» (Там же. Т. 2. С. 96).

В приведенном высказывании Аристотеля уже слышатся идеи, которые получат весьма яркую форму у авторов грамматики Пор-Рояля (Арно, А., Лансло, К. Всеобщая рациональная грамматика. М., 1991). Они считали, что любое предложение выражает суждение. Это касается не только двусоставных, но и односоставных предложений. Так, бессубъектное предложение Pluit «Моросит» интерпретировалось как неполное. В нем не выражен субъект суждения, но он тем не менее представлен в сознании говорящего, создающего подобное предложение. Этот субъект — природа. Односоставные предложения сводились А. Арно и К. Лансло к двусоставным.

Диапазон интересов Аристотеля в области физики был весьма широк. Ученый исследовал землетрясение и ветер, гром и молнию, ложное солнце и радугу. И т. д. Однако в центре его физики находится учение о пяти природных элементах — земле, воде, огне, воздухе и эфире. Это учение проходит лейтмотивом через все собственно физические работы Аристотеля — «Физику», «О небе», «О возникновении и уничтожении», «Метеорологику». С точки зрения Аристотеля, все в природе состоит из указанных элементов («простых тел»). Качественное многообразие природных тел объясняется их сложной природой: они содержат эти элементы в самых разнообразных пропорциях.

Почему к четырем простым телам — земле, воде, огню и воздуху — Аристотель добавил пятое — эфир? Он вывел этот пятый элемент, исходя из следующих рассуждений: земля и вода движутся вниз (т. е. «к центру», в качестве которого Аристотель как геоцентрист рассматривал Землю), огонь и воздух движутся вверх, но, кроме движений вниз и вверх (т. е. прямолинейных), существует и круговое движение; следовательно, должно быть и простое тело, для которого данный вид движения естественен, как для четырех других простых тел естественно прямолинейное движение, «...круговое движение, поскольку оно противоестественно для этих тел (для земли, воды, огня и воздуха. — В.Дд, — рассуждал Аристотель, — по необходимости должно быть естествен ным движение какого-то другого тела» (Там же. Т. 3. С. 268). Это тело он и назвал эфиром. Как показала наука в дальнейшем, эфир — плод рассудочной фантазии Аристотеля, но не реально существующее вещество.

Аристотель — основоположник биологии. Если физика в его время была наукой весьма почитаемой, то биология нуждалась в пропаганде. Вот почему в книге «О частях животных» греческий ученый призывал исследователей преодолевать брезгливость к внутренностям животных. В противном случае их невозможно изучить.

Заслуга Аристотеля в области биологии заключается в том, что с самого начала он сумел направить биологическую науку по двум направлениям — историческому (диахроническому) и описательному (синхроническому). В области исторической биологии ученый допускал мысль о самопроизвольном зарождении живых существ (червей, моллюсков и т. п.) в недрах неживой материи, находящейся в теплоте.

В области описательной биологии Аристотель проделал огромную работу. В особенности это относится к зоологической классификации. Им описано более пятисот видов животных. При этом он высказывал весьма ценные мысли об отсутствии резкой границы между животными и растениями (см. об этом у А.Н. Чанышева в его «Курсе лекций по древней философии». М., 1981).

Аристотеля считают основателем не только биологии, но и психологии. Под душой он понимал «первую энтелехию (осуществление) естественного тела» (Там же. Т. I. С. 395). Тем самым он хотел подчеркнуть зависимость души от тела. Последнее он рассматривал как субстрат (материю) души (формы). Подобно тому, как глаз — материя зрения, так и тело — материя души. «Итак, — делал материалистический вывод Аристотель, — душа неотделима от тела» (Там же. Т. I. С. 396).

Аристотель приписывал душе пять способностей — растительную, ощущения, размышления, движения и стремления. Его трактат «О душе» по существу посвящен разъяснению этих способностей. Живым организмам, по его мнению, они присущи в разной мере. Растения обладают лишь первой способностью души — растительной (и в этом смысле у них есть душа). Здоровый человек, с другой стороны, обладает всеми пятью душевными способностями.

Что касается животных, то все они отличаются только двумя первыми способностями — растительной и той разновидностью способности ощущения, которая называется осязанием («всем животным присуще, прежде всего, осязание» (Там же. Т. I. С. 397). Некоторые животные обладают также и другими способностями души, однако они не могут конкурировать с человеком по развитию у них способности размышления.

Основное место в трактате «О душе» отведено анализу способности ощущения. Эта способность одновременно есть способность чувствовать. Автор трактата уже описал пять чувств — осязания, вкуса (это чувство он рас сматривал как вид осязания), обоняния, слуха и зрения. Охарактеризовывая эти чувства, он обращал внимание не только на органы тела, благодаря которым живое существо чувствует, но и на источники чувств — запах, цвет, звук и т. д.

Огромный вклад внес Аристотель в разработку наук о культуре. Особенно интенсивно он работал в области искусствоведения (эстетики), этики и политологии. Первая из этих наук тесно связана у него с религиеведением (мифологией), науковедением и языкознанием, что объясняется тем, что искусство он противопоставлял мифологии и науке, а язык рассматривал как материал художественного творчества. Религиеведение, науковедение и языкознание не приобрели у него статуса самостоятельных наук, но их предметные области — бог, наука и язык — уже намечены в его работах.

Мифология, по Аристотелю, предшествует искусству и науке. Она — лишь первая, по выражению А.Ф. Лосева, «попытка древних людей понять смысл и причины всего существующего» (Лосев, А.Ф. История античной эстетики. М., 1975. С. 392). Этим и объясняется, как указывал А.Ф. Лосев в своем капитальном труде об эстетике Аристотеля, отрицательное отношение греческого философа к мифологии в сравнении с искусством и наукой. Тем не менее сам он не смог обойтись без введения в свою философию понятия о Боге. Последний предстает у него как космический Ум, выступающий в роли первой причины движения в мире.

Искусство, как и наука, по Аристотелю, не ставит перед собой утилитарных целей. В этом состоит отличие искусства и науки от ремесла, которое преследует цели корыстной выгоды. Наука, вместе с тем, отличается от искусства тем, что она содержит систему логических доказательств, направленных на выявление общего в исследуемых предметах, их причин и связей с другими предметами (см. подр. у В.Ф. Асмуса в его «Античной философии». М., 1976. С. 311-314).

Специфическую черту искусства Аристотель усматривал в его подражательной природе. Чему же подражает искусство? Напрашивается ответ: реальной действительности. Ответ этот, как замечает тончайший знаток Аристотеля А.Ф. Лосев, не может претендовать на точность. «Искусство, по Аристотелю, — пишет А.Ф. Лосев, — есть подражание именно такой области и творческое воспроизведение вовсе не того, что есть или было, но того, что могло бы быть с точки зрения вероятности или необходимости» (Указ. соч. А.Ф. Лосева. С. 404).

Аристотель писал: «Эпическая и трагическая поэзия, а также комедия и поэзия дифирамбическая, большая часть авлетики и кифаристики — все это, вообще говоря, искусства подражательные...» (Аристотель и античная литература / под ред. М.Л. Гаспарова. М., 1978. С. 116). Отсюда не следует, что имеются еще и неподражательные искусства. «Другими словами, — комментирует эти слова Аристотеля А.Ф. Лосев, — всякое искусство основывается на подражании» (Там же. С. 406).

Исходя из разных видов подражания и разных средств, с помощью которых осуществляется подражание в искусстве, Аристотель не только различал виды искусства, но и описывал категории, присущие отдельным видам искусства. Так, с одной стороны, он говорит: «Трагедия есть подражание действию важному и законченному...», а с другой стороны: «Подражание действию есть фабула» (Аристотель и античная литература / под ред. М.Л. Гаспарова. М., 1978. С. 117-118).

Теорию подражания Аристотеля не следует интерпретировать как учение об исключительно реалистическом искусстве. Об этом свидетельствуют, например, такие слова ее автора: «Должно подражать хорошим портретистам: они именно, давая изображение какого-либо лица и делая портреты похожими, в то же время изображают людей более красивыми. Так и поэт, изображая сердитых, легкомысленных или имеющих другие подобные черты характера, должен представлять таких людей благородными» (Там же. С. 118). Словом, Аристотель выступал за приукрашивание действительности в искусстве.

Поскольку словесные искусства пользуются языковыми средствами, в своей «Поэтике» Аристотель указывает на некоторые элементы речи, а именно — «букву, слог, связку, член, глагол, отклонение, высказывание» (Там же. С. 114). Указанный перечень лингвистических понятий свидетельствует о первых подступах античной науки к разработке языковедческих проблем.

Эти проблемы на достаточно высоком уровне будут решаться александрийскими филологами (Дионисием Фракийским, Аполлонием Дисколом и др.), но это произойдет позднее. У Аристотеля же представлены лишь зачатки будущей лингвистики. Так, мы обнаруживаем у него объяснение полисемии, которую он еще не отграничивал от омонимии. Противопоставление имени и глагола проводилось им главным образом на логической основе: имя связывалось с субъектом суждения, а глагол — с его предикатом. Впрочем, в «Поэтике» намечен и собственно лингвистический путь к их разграничению: у имени отсутствует признак времени, а у глагола — присутствует. Речь здесь идет о морфологической категории времени (Там же. С. 145).

Ядро аристотелевской этики составляет теория добродетели. Ее автор относил добродетель к приобретенным свойствам души. «Добродетель человеческая, — писал Аристотель, — состоит в приобретенном свойстве души, в силу которого человек становится хорошим и в силу которого он хорошо выполняет свое назначение» (Указ. соч. Аристотеля. Т. I. С. 460).

В другом месте своей «Этики» ученый уточняет: «Итак, добродетель — преднамеренное (сознательное) приобретенное качество души, состоящее в субъективной середине и определенное разумом, и притом определенное так, как бы ее определил благоразумный человек, середина двух зол — избытка и недостатка» (Антология мировой философии. Т. I. М., 1972. С. 462-463).

Щедрость в таком случае — добродетель, поскольку она находится посередине между жадностью и мотовством. Храбрость — тоже добродетель, ее носитель выбирает середину между трусостью и безрассудной отвагой. И т. д.

Не все пороки интерпретировались Аристотелем как недостаток или избыток добродетели. Есть пороки, которые не могут переходить в добродетели в силу их природы. Он относил к ним злорадство, бесстыдство, зависть, прелюбодеяние, воровство, убийство и т. п. «Все это, — писал ученый, — и тому подобное порицается, так как оно само по себе дурно, а не избыток его или недостаток» (Там же. Т. I. С. 462).

Предметом аристотелевской политологии является государство. Вот как оно понималось ее автором: «Общение вполне завершенное, состоящее из нескольких селений, образует государство» (Там же. Т. I. С. 465). В правовых законах Аристотель видел средство, позволяющее регулировать общение в государстве — в том числе между свободными и рабами.

«...природа не создает одних людей рабами, других свободными», — писал Аристотель (Там же. Т. I. С. 471). Вместе с тем он соглашался с теми, кто считал «такое разделение на рабов и свободных вполне естественным» (Там же). Правовые отношения между рабами и господами он предлагал строить на «известной общности интересов и взаимном дружелюбии» этих людей. Задача государственной власти — поддерживать гражданское согласие.

Верховная власть в государстве, по Аристотелю, может быть «в руках или одного, или немногих, или большинства» (Там же. Т. I. С. 472). В первом случае мы имеем дело с монархией, во втором — с аристократией, в третьем — с политией. Каждая из данных форм государственного устроения имеет отклонение от нормы: для первой формы — это тирания, для второй — олигархия, для третьей — демократия.

«В сущности, — пояснял Аристотель, — тирания — та же монархическая власть, но имеющая в виду интересы одного правителя; олигархия блюдет интересы зажиточных классов, демократия — интересы неимущих классов; общей же пользы на одна из этих отклоняющихся форм государственного устроения в виду не имеет». Наиболее безопасной формой государственной власти Аристотель считал политию, поскольку она держится на господстве в государстве «среднего элемента» (Там же. Т. 1. С. 474).

Эпикур

Эпикур (342/341 — 271/270 до н. э.) восхвалял самоценность жизни — не только душевной, но и телесной. Своих слушателей в Саду он учил атараксии — гармоническому состоянию духа, которое достигается через абсолютно безразличное отношение к внешнему миру. Отсюда его аполитичность. Отсюда печальный итог его этики: «Живи незаметно (скрываясь)».

Вот как его пояснила Т.В. Гончарова, исходя из тех обстоятельств, в которых доживал свой век Эпикур в потерявших былую независимость Афинах: «Скрываясь — оставайся свободным, скрываясь — оставайся независимым духом и разумом, скрываясь — оставайся счастливым, счастливым немыслимым, невероятным, парадоксальным счастьем побежденного. Будь счастлив тем, что лицо твое еще не отмечено рабским клеймом, что ты не умер от голода во время осады, не свалился в уличную грязь с разможженной кельтской дубинкой головой, будь счастлив тем, что в саду по-прежнему благоухают ночные цветы, а в ларце у стены покоятся драгоценные свитки, писания старинных философов» (Гончарова, Т.В. Эпикур. М., 1988. С. 287).

Эпикур ощущал себя Спасителем людей. Как Прометей, он нес людям свет знаний. Он верил в их целительную силу. Прекрасную книгу о нем написала Татьяна Викторовна Гончарова! Мы можем в ней прочитать, в частности, такие строки: «Ему казалось, что знание и прежде всего знание явлений природы, устройства Вселенной, основных закономерностей жизни, может помочь людям освободиться от темного страха перед неизвестным, от суеверий и нелепых привычек, поможет им нравственно подняться, жить осмысленно, разумно, сохраняя свое человеческое первородство при всех превратностях бытия» (Там же. С. 82).

Эпикур жил в эпоху заката эллинизма. Эта эпоха очень напоминает время заката советской цивилизации. Мы еще питаемся ее плодами. Мы еще живем ими, но ежедневно ощущаем, как она от нас уходит, как мы все больше начинаем выживать, а не жить.

Надо иметь большое мужество, чтобы в эпоху упадка находить в себе силы для борьбы с деградацией. Эпикур жил среди людей деградирующих. У Т.В. Гончаровой читаем: «И вот этим-то людям, своим погибающим в бессилии и бесславии соплеменникам, решает помочь сын Неокла (Эпикур. — В.Д.). Он приступает к главному делу своей жизни с твердой верой в целительную силу знания... При виде почти всеобщей растерянности у Эпикура крепнет решение помочь всем неуверенным и пребывающим в тревоге жить так, чтобы не потерять окончательно памяти о человеческом предназначении, о гордости быть существом разумным и мыслящим, научить людей жить даже тогда, когда, как казалось теперь очень многим, жить уже нечем» (Там же. С. 86).

Сам процесс познания доставлял Эпикуру наслаждение. Он писал: «Во всех занятиях плод с трудом приходит по окончании их, а в философии рядом с познанием бежит удовольствие: не после учения бывает наслаждение, а одновременно бывает изучение и наслаждение» (Там же. С. 117).

Главный труд Эпикура «О природе» состоял из 37 книг. Ни одна из них не сохранилась. До нас дошло только три письма Эпикура — к Геродоту, Пифоклу и Менекею. Наибольшую известность приобрело последнее. В нем мы находим суждения Эпикура о счастьи.

Эпикур видел смысл жизни в счастье. В качестве первостепенного условия к его достижению он рассматривал занятия философией. Он писал: «Пусть никто в молодости не откладывает занятия философией, а в старости не устает заниматься философией: ведь никто не бывает ни недозрелым, ни перезрелым для здоровья души» (АМФ. Т. 1.4. 1. М., 1969. С. 354).

«Кто говорит, что еще не наступило или прошло время для занятия философией, тот похож на того, кто говорит, что для счастья или еще пет, или уже нет времени, — наставлял Эпикур своего ученика. — Поэтому и юноше, и старцу следует заниматься философией: первому - чтобы он и в старости остался молод благами в доброй памяти о прошлом, а второму — для того чтобы быть одновременно и молодым, и старым вследствие отсутствия страха перед будущим. Поэтому следует размышлять о том, что создает счастье, если действительно, когда оно есть, у нас все есть, а когда его нет, мы все делаем, чтобы его иметь» (Там же. С. 354-355).

Из чего же состоит счастье человеческое? Из телесного здоровья и душевной безмятежности (атараксии), «...содействовать здоровью тела и безмятежности души, — писал Эпикур, — это и есть цель счастливой жизни» (Там же. С. 356).

Как здоровье, так и безмятежность приносят удовольствие. Но Эпикур предупреждал: «Так как удовольствие есть первое и прирожденное нам благо, то поэтому мы выбираем не всякое удовольствие, но иногда мы обходим многие удовольствия, когда за ними следует для нас большая неприятность; также мы считаем многие страдания лучше удовольствия, когда приходит для нас большее удовольствие, после того как мы вытерпим страдания в течение долгого времени» (Там же. С. 356-357).

Нельзя превращать свою жизнь в погоню за наслаждением. Чтобы получать удовольствия, мы можем обходиться малым — например, хлебом и водой: «Простые кушанья доставляют такое же удовольствие, как и дорогая пища, когда все страдание от недостатка устранено. Хлеб и вода доставляют величайшее удовольствие, когда человек подносит их к устам, чувствуя потребность» (Там же. С. 357).

Вот какой вывод делал Эпикур об удовольствии: «Итак, когда мы говорим, что удовольствие есть конечная цель, то мы разумеем не удовольствия распутников и не удовольствия, заключающиеся в чувственном наслаждении, как думают некоторые, не знающие, или не соглашающиеся, или неправильно понимающие, но мы разумеем свободу от телесных страданий и от душевных тревог. Нет, не попойки и кутежи непрерывные, не наслаждения мальчиками и женщинами, не наслаждения рыбою и всеми прочими яствами, которые доставляет роскошный стол, рождают приятную жизнь, но трезвое рассуждение, исследующее причины всякого выбора и избегания и изгоняющее [лживые] мнения, которые производят в душе величайшее смятение. Начало всего этого и величайшее благо есть благоразумие. Поэтому благоразумие дороже даже философии. От благоразумия произошли все остальные добродетели; оно учит, что нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо, и, наоборот, нельзя жить разумно, нравственно и справедливо, не живя приятно» (Там же. С. 357).

Высказывание греческого мудреца о смерти стало бессмертным. Вот оно: «Самое страшное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения, так как, когда мы существуем, смерть еще не присутствует; а когда смерть присутствует, тогда мы не существуем. Таким образом, смерть не имеет отношения ни к живущим, ни к умершим, так как для одних она не существует, а другие уже не существуют» (Там же. С. 356).

Лукреций

Нет сомнений в величии Аристотеля, но своим величием он заслонил поэму Лукреция «О Природе вещей». Между тем эта поэма — высшее достижение эволюционной мысли в античной науке.

О жизни Тита Лукреция Кара (99-55 до н. э.) почти ничего неизвестно. Зато хорошо известны его современники. В.Ф. Асмус писал: «Высшим, талантливейшим и наиболее оригинальным философским произведением римского материалистического эпикуреизма оказалась всемирно знаменитая философская поэма Лукреция Кара «О природе вещей». Уроженец Рима, Лукреций жил в бурное и трудное для римского общества время. Крупнейшими из современных ему событий были: кровавая диктатура вождя реакционной римской знати Люция Корнелия Суллы; борьба Суллы с Марием; разгром класса всадников; восстание римских рабов, возглавленное Спартаком (73-71), и его трагическое поражение; новое усиление торгово-ростовщических групп; усиление политики внешних завоеваний; политическое выдвижение и возвышение Помпея, Красса и Юлия Цезаря; восстание Каталины, охватившее не только последователей Суллы, но и круги разоренного крестьянства; триумвират Цезаря, Помпея и Красса» (Асмус, В.Ф. Античная философия. М., 1976. С. 445).

Ф.А. Петровский видел в философской поэме Лукреция «один из главнейших источников для восстановления учения Эпикура» (Лукреций. О природе вещей. М., 1958. С. 5). Но, как известно, Эпикур опирался на Демокрита. Вот почему поэма Лукреция — это итог, к которому пришел универсальный эволюционизм в античности в своем магистральном русле — демокритовском.

ФИЗИОГЕНЕЗ

Лукреций отверг гипотезы, в соответствии с которыми в качестве перво-вещества вселенной признается огонь (Гераклит), воздух (Анаксимен), вода (Фалес) ит. п.:

«Вследствие этого те, кто считал, что все вещи возникли

Лишь из огня, и огонь полагали основою мира,

Так же, как те, кто почел за основу всего мирозданья Воздух, равно как и те, кто думал, что влага способна

Вещи сама созидать, или мнил, что земля образует

Все, превращаясь сама в природу вещей всевозможных,

Кажется мне, далеко от истины в сторону сбились» (Там же. С. 45).

Не принял Лукреций и анаксагоровские гомеомерии. Он был страстным поклонником атомизма. В начале вселенной, утверждал он вслед за Демокритом и Эпикуром, были лишь атомы и пустота. Без пустоты, по его мнению, нет движения. Без пустоты «лежала б всегда материя стиснутой всюду» (Там же.

С. 35). Благодаря движению атомов в пустоте образовался космос.

В начале мира движение атомов в пустоте было хаотическим:

«Был только хаос один и какая-то дикая буря...» (Там же. С. 175).

Но со временем атомы стали образовывать гигантские сцепления, в результате чего образовались земля, небо, солнце, луна и прочие небесные тела (Там же. С. 176).

Лукреций был геоцентристом, но его геоцентризм был особым. Все дело в том, что вслед за Демокритом он признавал существование множества миров. Да, в том мире, где живут люди, солнце вращается вокруг земли, но есть еще и другие миры. Вот почему землю нельзя считать центром Вселенной. Ее нельзя считать центром Вселенной потому, что она бесконечна:

«Центра ведь нет нигде у вселенной, раз ей никакого

Нету конца» (Там же. С. 56).

В конце первой главы Лукреций делает набросок бесконечной вселенной:

«Ибо раз я доказал, что нет конца у пространства

И распростерто оно повсюду, во всех направленьях,

То неизбежно признать, что материи также предела

Нет нигде, и она должна притекать отовсюду,

Чтобы, подобно летучим огням, мироздания стены

Врозь не распаяйся вдруг, в пустоте необъятной рассеясь, И чтобы прочее все не пошло точно так же за ними;

Чтобы не рухнули вниз громоносные области неба;

Чтобы внезапно земле из-под ног целиком не исчезнуть

Вместе с распадом вещей, в смешении с обломками неба, При разложении тел не пропасть в пустоте необъятной Так, что в какой-нибудь миг исчезло бы все, и остались Только пустыни пространств и незримые первоначала.

Ибо, раз где-нибудь ты предположишь в телах недостаток,

Здесь распахнутся вещам широкие смерти ворота,

И через них, уносясь, толпою материя хлынет» (Там же. С. 56-57).

Мы видим, что устойчивый порядок в космосе Лукреций объясняет, как равновесие, установившееся между небесными телами в бесконечном пространстве. Но он не считал это равновесие вечным. Он допускал возможность его крушения. Ои это делал в пылу полемики с верующими:

«Чтобы не счел ты, уздой религии стянутый, будто

Солнце, земля и луна, и звезды, и море, и небо

Вечно остаться должны, обладая божественным телом» (Там же. С. 166).

По естественным причинам этот мир возник, по естественным причинам он может и исчезнуть.

БИОГЕНЕЗ

В пятой книге поэмы мы находим описание эволюции живой природы, как она представлялась ее автору. Сначала появились растения, а потом — животные:

«Такмолодая земля травой и кустами сначала

Вся поросла, а потом породила и смертных животных

Множество, разным путем и в условиях разных возникших» (Там же. С. 186).

У Лукреция мы обнаруживаем идею о борьбе за существование, в которой побеждают сильнейшие. Другие вымирают:

«Природа запрет на развитие их наложила.

Были не в силах они ни жизни расцвета достигнуть,

Ни пропитанье добыть, ни в объятьях слиться любовных...

Много животных тогда поколений должно было сгинуть,

Коль размноженьем приплод не могли они выковать новый» (Там же. С. 187).

Среди прочих зверей появились и люди. Их сотворила мать-земля:

«Так что опять повторю: очевидно, заслуженно носит

Матери имя земля, потому что сама сотворила

Весь человеческий род и в урочное время извергла

Всякого рода зверей, по нагорным резвящихся высям,

И одновременно птиц всевозможных, летающих в небе».

ПСИХОГЕНЕЗ

Душа возникла в теле. Душа без тела не существует. Лукреций писал:

«И, наконец, ни деревьев в эфире не может, ни в море

Быть никогда облаков, ни рыб водиться на пашнях;

И не бывает ни крови в дровах, ни сока в каменьях:

Точно назначено, где чему быть и где развиваться.

Так же и духа природа не может без тела возникнуть

И пребывать самобытно, отдельно от мышц и от крови»

(т. е. от мозга. — В.Д.) (Там же. С. 116).

Здесь требуется оговорка: Лукреций был материалистом до мозга костей, он и душе (духу) приписывал телесную природу. «Дух, — читаем у него, — из тончайших, мельчайших тел основных состоит» (Там же. С. 98). Эти тела после смерти «как дым, уносятся в воздушные выси» (Там же. С. 106). Но отсюда не следует, что душа бессмертна: эти тела в воздушных высях гибнут.

Душа живет чувствами и разумом. С одной стороны, Лукреций, был рационалистом, т. е. отдавал предпочтение разуму перед чувством, а с другой стороны, он был сенсуалистом, поскольку видел в чувствах основу для познания. В первом случае он обращал внимание на беспомощность органов чувств, когда речь идет об атомах, поскольку они:

«Цвета совсем лишены; и тепла нету в них никакого,

Так же как им не присущи ни холод, ни жар раскаленный;

Да и без звука они и без всякого носятся вкуса» (Там же. С. 82).

Ничего не остается в этой ситуации, как обращаться за помошью к разуму. Но и в этом случае разум не может обойтись без чувств. Лукреций в конечном счете был в большей мере сенсуалистом, чем рационалистом. Неслучайно в его поэме четвертая книга чуть ли не целиком посвящена исследованию чувственного познания. После логических рассуждений о природе атомов он прибегает в своей поэме к сравнению невоспринимаемых атомов с воспринимаемыми предметами — пылинками, семенами, буквами в словах и т. п. Вот одно из таких сравнений:

«Множество слов состоит из множества букв однородных;

Но и стихи, и слова, как ты непременно признаешь,

Разнятся между собой по своим составным элементам:

Не оттого, что из букв у них мало встречается общих,

Иль что и двух не найти, где бы все было точно таким же, Но что они вообще не все друг на друга похожи.

Так же и в прочем, хотя существует и множество общих

Первоначал у вещей, тем не менее очень различны

Могут они меж собой оставаться во всем своем целом;

Так что мы вправе сказать, что различный состав образует

Племя людское, хлеба наливные и рощи густые» (Там же. С. 78).

Развитие души увеличивало возможности как чувств, так и разума. В развитии последнего всех животных превзошли люди.

КУЛЬТУРОГЕНЕЗ

Предки людей вступили на путь очеловечения благодаря создаваемой ими культуре. Лукреций выделил два исторических типа культуры — доогне-вой (до применения огня) и огневой (с момента использования огня).

Доогневая культура — культура дикарей. Ее представители ходили голые, жили в лесах и пещерах, ели плоды дикорастущих деревьев и мясо убитых ими животных. Вот как это выглядит у Лукреция:

«Люди еще не умели с огнем обращаться, и шкуры,

Снятые с диких зверей, не служили одеждой их телу;

В рощах, в лесах или в горных они обитали пещерах...

На несказанную мощь в руках и в ногах полагаясь,

Диких породы зверей по лесам они гнали и били

Крепким, тяжелым дубьем и бросали в них меткие камни;

Многих сражали они, от иных же старались укрыться»

(Там же. С. 190-191).

Ситуация резко изменилась в следующую эпоху в истории человечества. Применение огня позволило людям:

«День ото дня улучшать и пищу, и жизнь научали

Те, при посредстве огня и всяческих нововведений,

Кто даровитее был и умом среди всех выдавался.

Начали строить цари города, воздвигать укрепленья,

В них и оплот для себя находя и убежище сами;

И поделили поля и скотину они, одаряя

Всех по наружности их и по их дарованьям и силам,

Ибо наружность тогда почиталась и славились силы.

Позже богатство пришло...» (Там же. С. 195).

Деление людей на богатых и бедных сыграло с людьми злую шутку. Оно перевернуло человеческое общество с ног на голову. Людей стали ценить не по их действительным достоинствам, а по величине денежного мешка.

Религия

Лукреций не отрицал существования богов. Боги существуют, но им нет никакого дела до мироздания. Они его не создавали («откуда взялся у богов образец мирозданья?» (Там же. С. 168)), они не принимают никакого участия в земных делах, а живут себе в своем таинственном закутке в полном равнодушии к человеческой жизни. Вот почему обращаться к ним бессмысленно. Их все равно что нет. Вот почему еще в древности стоик Посидоний охарактеризовал фрагмент пятой книги Лукреция, где он описывает природу богов, «чистым атеизмом» (Там же. С. 255).

В начале поэмы автор обращается к Венере — богине любви. Он поет ей дифирамбы. Это не что иное, как литературный прием. Такой же, как, например, у А.С. Пушкина:

«Морфей, до утра дай отраду

Моей мучительной любви».

По пути атеизации Лукреций вёл своего читателя твёрдо и целенаправленно. Он видел здесь свою цель в доказательстве четырёх тезисов.

1. Религия — плод страха и невежества. Страх перед природными явлениями и неспособность их объяснить приводили древних людей к их обожествлению.

«Все остальное, что здесь на земле созерцают и в небе

Смертные, часто притом ощущая и страх, и смущенье,

Дух принижает у них от ужаса перед богами

И заставляет к земле поникать головой, потому что

В полном незнаньи причин вынуждаются люди ко власти

Вышних богов прибегать, уступая им царство над миром.

Этих явлений причин усмотреть и понять не умеют

И полагают, что все это божьим веденьем творится...»

Между тем:

«Из ничего не творится ничто по божественной воле.

И оттого только страх всех смертных объемлет, что много

Видят явлений они на земле в на небе нередко,

Коих причины никак усмотреть и понять не умеют,

И полагают, что все это божьим веленьем творится.

Если же будем мы знать, что ничто не способно возникнуть

Из ничего, то тогдамы гораздо яснее увидим

Наших заданий предмет: и откуда являются вещи,

И каким образом все происходит без помощи свыше» (Там же. С. 29).

2. Религия — источник суеверий. Родившись из суеверного страха, религия продолжает оставаться его источником. Чего стоит хотя бы вера в загробную жизнь? Она мучит людей страхом перед смертью (Ахеронтом, Тартаром). Вот почему с этим страхом нужно бороться, чтобы:

«Ниспровергнув, изгнать совершенно боязнь Ахеронта,

Что угнетает людей и, глубоко их жизнь возмущая,

Тьмою кромешною все омрачает и смертною мглою

И не дает наслаждаться нам радостью светлой и чистой,

Ибо хотя говорят, что болезни и жизни бесчестье

Быть нам страшнее должны, чем Тартар — смерти обитель»

  • (Там же. С. 94).
  • 3. Религия — враг науки. Задача науки — «изгнать этот страх из души и потемки рассеять» (Там же. С. 29). Как это сделать? Исследованием природы как таковой — ее «внутреннего строя» (Там же). Но религия стоит на пути к научной картине мира. Она покоится не на знании объективных законов, а на вере в чудеса. Эта вера приводит к хаотизации наших представлений о мире.

Люди, верящие в чудодейственные способности богов, очень легко приходят к извращенным представлениям о мире. Они могут, например, иронизирует Лукреций, поверить и в такие «веселые картинки»:

«Если бы из ничего в самом деле являлися вещи,

Всяких пород существа безо всяких семян бы рождались;

Так, например, из морей возникали бы люди, из суши —

Рыб чешуйчатых род и пернатые, с неба срывался б

Крупный и мелкий скот и породы бы диких животных

Разных, неведомо как, появлялись в полях и пустынях.

И на деревьях плоды не имели бы стойкого вида,

Но изменялись бы все произвольно на дереве каждом» (Там же. С. 29-30).

Или в такие:

«В юношей сразу тогда б превращались грудные младенцы,

Из-под земли бы внезапно деревья выскакивать стали» (Там же. С. 30).

Чтобы рассеять подобные фантазии, Лукреций пишет:

«Но очевидно, что так никогда не бывает, и вещи

Все постепенно растут из известных семян, как и должно,

Род свой при этом всегда сохраняя. Ты видишь отсюда,

Что из материи все вырастает своей и живет ей» (Там же).

4. Религия — источник злодеяний. Лукреций жил еще в I веке до Рождества Христова. Он не мог предвидеть ни злодеяний крестоносцев, ни охоты на ведьм и ученых, ни резни гугенотов в Варфоломеевскую ночь и т. п. Но злодеяния приносили религиозные предрассудки и до Рождества Христова. Особенно подробно автор поэмы описывает жертвоприношение непорочной девы Атри-ды — дочери Агамемнона:

«На руки мужи ее, дрожащую телом, подъяли

И к алтарю понесли. Но не с тем, чтобы после обряда

При песнопеньях идти громогласных во славу Гимена,

Но чтобы ей, непорочной, у самого брака порога

Гнусно рукою отца быть убитой, как жертве печальной,

Для ниспосланья судам счастливого выхода в море.

Вот к злодеяньям каким побуждала религия смертных» (Там же. С. 28).

Фрэнсис Бэкон (1561-1626) писал по поводу этого эпизода: «Поэт Лукреций, негодуя против Агамемнона, допустившего принесение в жертву собственной дочери, воскликнул: «Tantum religio potuit suadere malorumi» (Вот к злодеяниям каким побуждала религия смертных). Что же сказал бы он, если бы знал о резне во Франции или о пороховом заговоре в Англии? Он стал бы еще большим эпикурейцем и атеистом, нежели был» (URL: http://society.polbu.ru/ bekon_verluamsky/ch29_iv.html).

Наука

Не всякое знание — научное. Наука — это «великое знанье». Именно такому знанию учил в своей поэме Лукреций:

«Учу я великому знанью, стараясь

Дух человека извлечь из тесных тенет суеверий» (Там же. С. 125).

«Великое знанье» — это знание незыблемых законов природы. Вплотную к ним, с точки зрения Лукреция, подошел лишь Эпикур.

Вот какую характеристику этому эллину дал его благодарный ученик в первой книге:

«В те времена, каку всех на глазах безобразно влачилась

Жизнь людей на земле под религии тягостным гнетом,

С областей неба главу являвшей, взирая оттуда

Ликом ужасным своим на смертных, поверженных долу,

Эллин впервые один осмелился смертные взоры

Против нее обратить и отважился выступить против.

И ни молва о богах, ни молньи, ни рокотом грозным

Небо его запугать не могли, но, напротив, сильнее

Духа решимость его побуждали к тому, чтобы крепкий

Врат природы затвор он первый сломить устремился.

Силою духа живой одержал он победу, и вышел

Он далеко за предел ограды огненной мира,

По безграничным пройдя своей мыслью и духом пространствам.

Как победитель, он нам сообщает оттуда, что может

Происходить, что не может, какая конечная сила

Каждой вещи дана и какой ей предел установлен» (Там же. С. 27).

Эпикур был бы счастлив, если бы ему довелось услышать эти слова, но, возможно, он и посетовал бы на своего восторженного поклонника — за то, что этот поклонник пренебрежительно отнесся к его предшественникам — Фалесу, Анаксимену, Гераклиту и др., но главное, что он лишь изредка упоминает в своей поэме о Демокрите. О Платоне же и Аристотеле в поэме Лукреция и речи нет. Эпикур и сам их не жаловал, хотя и признавал в них великих мудрецов.

Лукреций возвысил Эпикура над всем ученым миром. Он его боготворил. Его подвиги он ставил выше геркулесовских. Он жаловался своему молодому современнику Меммию, что бессилен передать свой восторг перед Эпикуром:

«Кто в состоянии найти в своем сердце столь мощную силу,

Чтобы достойно воспеть все величие этих открытий?

Кто же владеет словами настолько, что мог бы прославить

Должно заслуги того, кто собственной силою духа

Столько сокровищ добыл и оставил нам во владенье?..

Богом он был, мой доблестный Меммий, поистине богом!»

(Там же. С. 163).

Лукреций научился у Эпикура главному — любви к истине. Но, как ни странно, через две тысячи лет появилось мнение о том, что Лукреций был безразличен к истине. Так, Ф.А. Петровский писал: «Для Лукреция безразлично, имеет ли луна собственный свет или же светит светом, отраженным от солнца; происходят ли затмения от междустояния небесных тел или от потухания светил и т. п... Лишь бы эти изменения согласовались с мировой закономерностью» (Там же. С. 13).

Это заблуждение — делать из Лукреция релятивиста-плюралиста. Да, он признавал недостаточность знаний об истинных причинах некоторых явлений. В этом случае он миролюбиво принимал разные точки зрения. Но даже и в этом случае он вовсе не отказывался от поиска истины. Тем более, что у одного и того же явления может быть несколько причин. Об истине, которую следует искать, он говорил Меммию:

«Истину сам извлечешь, в потаенных сокрытую дебрях» (Там же. С. 37).

Но когда речь заходила об уже, с его точки зрения, обнаруженной истине, он становился неутомимым критиком чужих точек зрения. Такой, например, была его критика Гераклита, Фалеса, Анаксимена и других греческих ученых, признающих в качестве первоначала вещей огонь, воду, воздух и т. п. Лукреций противопоставил им единственно истинное учение — атомизм. В этом случае он был неистовым монистом.

О монизме Лукреция свидетельствует и цель его поэмы — развенчать религиозные предрассудки, показать мир, как он есть на самом деле, а не в воображении мистиков. Он выполнил эту цель с беспощадностью мониста — человека, убежденного в том, что истина для всех одна. Эту истину следует искать в объективных законах.

В подтверждение монистических убеждений автора я хочу привести такой пример. В начале поэмы Лукреций пишет:

«Если природа души неизвестна: рождается ль вместе

С телом она или в тех, кто родился, внедряется после,

Вместе ли с нами она погибает, расторгнута смертью,

Или же к Орку во тьму и к пустынным озерам нисходит,

Или в животных иных воплощается вышнею волей» (Там же. С. 28).

Но автор не останавливается на перечислении этих суждений о душе. Он призывает к поиску ответа на вопрос о подлинной природе души:

«Вот почему мы должны не только в небесных явленьях

Дать себе полный отчет: в движениях солнца с луною,

Как происходят они и какой совершается силой

Все на земле, но и то со вниманием разумом чутким

Выяснить, в чем состоит души природа и духа;

Так же, как то, что порой пугает во время болезни

Нас наяву иль когда мы покоимся сном непробудным,

Так что как будто бы мы иль воочию видим, иль слышим

Тех, кого смерть унесла и чьи кости объяты землею (Там же. С. 29).

Искусство

В качестве первого толчка к искусству Лукреций рассматривает подражание птицам. Благодаря ему появилось музыкальное искусство:

«Звонкому голосу птиц подражать научились устами

Люди задолго пред тем, как стали они в состоянии

Стройные песни слагать и ушам доставлять наслажденье»

(Там же. С. 202).

Со временем появляются музыкальные инструменты — в первую очередь, свирель. Под ее звуки люди научились танцам. Под ее аккомпанемент уставшие от работы люди наслаждались пением поэтов. Со временем поэзия оторвалась от песни и превратилась в самостоятельное искусство. Вслед за музыкой и поэзией появляются другие искусства — «все, что способно доставить усладу» (Там же. С. 204). Все они обязаны своим появлением и развитием нужде и разуму. В конце пятой книги мы читаем у Лукреция:

«Живопись, песни, стихи, ваянье искусное статуй —

Все это людям нужда указала, и разум пытливый

Этому их научил в движении вперед постепенном» (Там же. С. 204).

Услада — первотолчок к искусству. Но Лукреций вовсе не сводил назначение искусства к эстетическому наслаждению. Свою поэму он писал не для услады. Ее главная цель — приобщить читателей к «великому знанью» о мироздании. Между тем стихотворную форму он избрал неслучайно. Он надеялся, что с помощью такой формы ему будет легче привести читателя к «великому знанью».

Написание поэмы «О природе вещей» требовало от ее автора титанических усилий. Но и ее чтение — не для развлечения. Во введении к поэме Лукреций говорит своему читателю:

«Не сомневаюсь я в том, что учения темные греков

Ясно в латинских стихах изложить затруднительно будет:

Главное, к новым словам прибегать мне нередко придется

При нищете языка и наличии новых понятий.

Доблесть, однако, твоя и надежда с тобой насладиться

Милою дружбой меня побуждает к тому, чтобы всякий

Труд одолеть и без сна проводить за ним ясные ночи

В поисках слов и стихов, которыми мне удалось бы

Ум твой таким озарить блистающим светом, который Взорам твоим бы открыл глубоко сокровенные вещи».

По поводу художественных особенностей поэмы Лукреция читаем: «Утверждение Лукреция, что он является первопроходцем в области латинского стихосложения, кажется вполне оправданным. У эпического поэта Энния (239-169 до и. э.) он заимствует некоторые архаические обороты речи и традиционную фразеологию героической поэзии. Лексикой и техникой Лукреций отчасти обязан и «Явлениям» Арата (около 315-240 до н. э.)... Античные комментаторы признавали влияние Лукреция на Вергилия, однако принятая Вергилием схема гекзаметра исключала многие типичные для Лукреция рисунки стиха, а позднейшие поэты античности, хотя и выражали восхищение Лукрецием, как это делали Овидий (43-17 до н. э.) и Стаций (ок. 45-96), в качестве образца неизменно избирали Вергилия. Некоторые метрические и фонетические эффекты Лукреция, например, строка horrida contremuere sub altis aetheris oris (III, 835), своей изощренной аллитерацией и точным соответствием метрического и обычного ударения предвосхищают средневековые явления в поэзии. Это сходство, однако, связано с оживлением в более поздней поэзии народной тенденции, на время заглушенной классической традицией. Сознательного подражания здесь быть не могло, поскольку в Средние века Лукреций не только не пользовался влиянием, но был просто неизвестен» (URL: http://dic.academic.ru/dic.nsi7enccolier/_4790/%D0%9B%D0%A3%D0%9A%D0% A0%D0%95%D0%A6%D0%98%D0%99).

Нравст венност ь

Отношения между дикарями были неупорядоченными. Их мораль была эгоистичной:

«Общего блага они не блюли, и в сношеньях взаимных

Были обычаи им и законы совсем неизвестны.

Всякий, добыча кому попадалась, ее произвольно

Брал себе сам, о себе лишь одном постоянно заботясь.

И сочетала в лесах тела влюбленных Венера.

Женщин склоняла к любви либо страсть обоюдная, либо Грубая сила мужчин и ничем неуемная похоть,

Или же плата такая, как жолуди, ягоды, груши» (Там же. С. 190).

Но наступили более цивилизованные времена. Люди стали думать об «общем благе». Стали они думать и о счастье. Ближе всех приблизился к пониманию счастья великий Эпикур. А Лукреций следовал за ним:

«Я по стопам его ныне иду и ему продолжаю Следовать...» (Там же. С. 165).

Эпикур понимал счастье как атараксию — безмятежную жизнь:

«Но безмятежная жизнь невозможна без чистого сердца...

Если же сердце не чисто у нас, то какие боренья, Сколько опасностей нам угрожает тогда поневоле, Сколько жестоких забот и терзаний, внушаемых страстью, Мучат смятенных людей и какие вселяют тревоги!

Гордость надменная, скупость и дерзкая наглость — какие

Беды они за собою влекут! А роскошь и праздность? (Там же. С. 164).

Что же «жалкому роду людей» (Там же. С. 205) нужно для счастья, кроме чистого сердца? Немногое:

«О вы, ничтожные мысли людей! О чувства слепые!

В скольких опасностях жизнь, в каких протекает потемках Этого века ничтожнейший срок! Неужели не видно, Что об одном лишь природа вопит и что требует только, Чтобы не ведало тело страданий, а мысль наслаждалась Чувством приятным вдали от сознанья заботы и страха?

Мы, таким образом, видим, что нужно телесной природе Только немногое: то, что страдания все удаляет (Там же. С. 58-59).

Счастье, выходит, в отсутствии страданий — как телесных, так и душевных.

Политика

Разделение людей на богатых и бедных привело людей к насилию:

«Род же людской до того истомился насилием вечным

И до того изнемог от раздоров, что сам добровольно

Игу законов себя подчинил и стеснительным нормам.

Каждый ведь сам за себя порывался во гневе жесточе

Мстить, чем теперь это нам дозволяет закон справедливый»

(Там же. С. 196).

Этот закон призван пресекать произвол и насилие. Он тягостен для тех, кто его нарушает:

«Жить для того нелегко спокойной и мирною жизнью,

Чьи нарушают дела договоры всеобщего мира» (Там же. С. 196).

Кто же попирает эти договоры? Властолюбцы. Но власть не приносит счастья:

«Лучше поэтому жить, повинуясь в спокойствии полном,

Нежели власти желать верховной и царского сана.

Пусть же напрасно они обливаются потом кровавым,

Изнемогая на пути честолюбия узком:

Все разуменье свое из чужих они уст почерпают,

Слушают мненья других, а собственным чувствам не внемлют.

Было так прежде, так есть и теперь, и впоследствии будет.

По убиеньи царей ниспровергнуты в прахе лежали

Горды скипетры их и былое величие тронов,

И украшенье державно й главы, обагренное кровью,

Под ноги черни упав...» (Там же. С. 195-196).

Язык

Говоря современным языком, можно сказать, что Лукреций вывел три фактора глоттогенеза — биотический, психический и культурный.

Биотический фактор глоттогенеза состоит в том, что природа одарила людей органами тела, способными к речевой деятельности. Вот почему Лукреций не видел ничего странного в возникновении у них языка:

«Что же тут странного в том, наконец, если род человеков

Голосом и языком одаренный, означил предметы

Разными звуками все, по различным своим ощущеньям? (Там же. С. 193).

Психический фактор глоттогенеза состоит в том, что природа одарила людей разумом. Он позволил им превратить непроизвольные выкрики, которые дикари издавали при переживании сильных чувств, в осмысленные слова. Чтобы не быть голословным, Лукреций подтвержадает это предположение наблюдениями за начатками коммуникативых способностей у животных — собак, лошадей и птиц. Так, по поводу последних он пишет:

«Ястреб, гагара, скопа — когда они по морю ищут,

В волнах соленых себе пропитанье и корм добывая,

То по-иному совсем кричат в эту пору обычно,

Чем если спорят за корм или борются с самой добычей» (Там же. С. 194).

Отсюда вывод:

«Стало быть, коль заставляют различные чувства животных

Даже при их немоте испускать разнородные звуки,

Сколь .же естественней то, что могли первобытные люди

Каждую вещь означать при помощи звуков различных (Там же. С. 194).

Культурный фактор глоттогенеза состоит в том, что язык — один из продуктов культуры. Лукреций вписал язык в культуросозидательную деятельность первобытных людей. Язык, с его точки зрения, способствовал этой деятельности. Он появился не от праздности, а от нужды:

«Что же до звуков, какие язык производит, — природа

Вызвала их, а нужда подсказала названья предметов» (Там же. С. 192).

Лукреций представил в своей поэме самую передовую для античности теорию происхождения языка. Она вполне согласуется с современными представлениями о глоттогенезе. Так, опыты, проводимые во второй половине XX в. с обезьянами, показали, что они способны к усвоению зрительной формы языка, но не способны научиться его устной форме. Этому препятствует строение их ротовой полости. Не приходится сомневаться в актуальности психического фактора глоттогенеза: без успешной психической эволюции возникновение языка у людей не представляется возможным. Что касается культурного фактора глоттогенеза, то именно ему следует отдавать приоритет: язык появился и развивался в рамках преобразующей, творческой, культуросозидательной деятельности наших предков.

УНИГЕНЕЗ

Унигенез объединяет физиогенез, биогенез, психогенез и культурогенез. В поэме Лукреция, как мы видели, обрисовано каждое из этих звеньев эволюции. Но кое-где ее автор дает более или менее целостное представление об унигенезе. Такое, например:

«Мне объяснить остается, — и к этому ход рассуждений

Наших приводит, — что мир образован из смертного тела

И одновременно то, что имел он начало когда-то;

Как получилось, что тут сочетанье материи дало

Землю, и небо, и море, и звезды, и солнце, и лунный

Шар, а затем и какие из нашей земли появились

Твари живые, а также каких никогда не рождалось;

Как человеческий род словами различными начал

Между собою общаться, названья давая предметам,

Как в наше сердце проник этот ужас и страх пред богами...»

В качестве объединяющего начала в поэме Лукреция выступает закон развития. Его сущность демонстрируется на примере дождей:

«...дожди исчезают, когда их низвергнет

Сверху родителъ-эфир на земли материнское лоно.

Но наливаются злаки взамен, зеленеют листвою

Ветви дерев, и растут, отягчаясь плодами, деревья.

Весь человеческий род и звери питаются ими,

И расцветают кругом города поколением юным,

И оглашается лес густолиственный пением птичьим;

Жирное стадо овец, отдыхая на пастбище тучном,

В неге ленивой лежит, и, белея, молочная влага

Каплет из полных сосцов, а там уже и юное племя

На неокрепших ногах по мягкому прыгает лугу,

Соком хмельным молока опьяняя мозги молодые.

Словом, не гибнет ничто, как будто совсем погибая,

Так как природа всегда возрождает одно из другого

И ничему не дает без смерти другого родиться» (Там же. С. 32).

Что мы видим? В своей физической форме (дожди) материя способствует развитию ее биотической формы (деревья), а последняя — развитию ее культурной формы (города). Здесь маячит два перехода: физиосфера биосфера культура. Между биосферой и культурой напрашивается психика, тем более, что упоминаются «мозги молодые», но главное вот в чем: города сначала создаются в голове строителей.

Идея эволюционных переходов выглядит как химера, если ее провозвестники не признают главного постулата универсального эволюционизма. Его установил Лукреций. Это постулат о вечности и развитии материи. В краткой форме он его сформулировал так: «Вещам невозможно из ничего возникать и, родившись, в ничто обращаться» (Там же. С. 32). В развернутом виде этот постулат звучит так:

«Были тела, из каких состоит этот мир, обновляясь,

То, несомненно, они обладают бессмертной природой

И потому ничему невозможно в ничто обратиться,

И, наконец, от одной и той же причины и силы

Гибла бы каждая вещь, не будь материя вечной...» (Там же).

Вслед за Демокритом и Эпикуром Лукреций стал провозвестником универсального эволюционизма. Благодаря его поэме мы имеем возможность вникнуть в самое полное представление об античной эволюционной картине мира. Идея эволюционных переходов скрепляет эту поэму в единое целое. Он писал в ней:

«...природу всего мироздания время меняет:

Из одного состояния все переходит в другое.

Не остается ничто незыблемым: все преходяще,

Все претворяет природа и все заставляет меняться» (Там же. С. 187).

В своем интеллектуальном развитии человечество оторвалось от своих диких предков на колоссальное расстояние, но и до сих пор его большинство пребывает в эволюционистском невежестве. И до сих пор многое в поэме Лукреция ему в диковинку. И до сих пор оно находится в начале своей культурной эволюции. Расстояние, пройденное им по пути очеловечения, слишком ничтожно в сравнении с тем, которое ему еще предстоит пройти.

В Средние века поэма Лукреция была похоронена. В первую очередь, христианских теологов не устраивал эпикуреизм ее автора. Эпикур прослыл у них безбожной свиньей (Лукреций. О природе вещей. М., 1958. С. 10). Как пояснил Климент Александрийский (150-215), апостол Павел (Савл) (5/15-64/67), главный редактор «Нового завета», в своих обличительных речах о грекоримской философии имел в виду не всю философию, а только эпикурейскую.

Богословы приложили немало усилий для опошления эпикурейского учения. Вот почему даже у итальянских гуманистов оно предстало в искаженном виде. Так, Лоренцо Валла (1407-1457) в книге «О наслаждении как истинном благе» (1431) изобразил Эпикура в виде вульгарного гедониста. Таким был сам автор этой книги, ио не Эпикур. Но возвращение Эпикура в поле сознания мыслителей Возрождения имело огромное значение даже и в искаженном виде. Табу на его учение в эпоху Возрождения было снято. Снято оно было и в отношении Демокрита и Лукреция.

Поэма Лукреция «О природе вещей» для Джордано Бруно (1548-1600) имела мировоззренческое значение. Он воспринял от Демокрита две фундаментальные черты своего мировоззрения —идею о множестве миров и атомизм. Он стал неутомимым пропагандистом учения Демокрита. Вот как, например, ои писал о множестве миров: «...миров бесконечное множество, причем каждый из этих бесчисленных миров конечен и имеет конечную область, каждый из них имеет определенные пределы как для своего движения, так и для движения своих частей» (Штекли, А.Э. Джордано Бруно. М., 1964. С. 192).

В свою очередь, об атомизме Д. Бруно писал: «Атомы имеют бесконечное движение, занимая последовательно различные места в различное время, притекая к одному месту и вытекая из другого, присоединяясь к тому или другому составу, образуя различные конфигурации в безмерном пространстве Вселенной, и таким образом совершают бесконечное местное движение, пробегают бесконечное пространство и претерпевают бесконечные изменения» (Там же).

Философская поэма Лукреция должна была бы стать библией универсального эволюционизма. Между тем судьба Библии и этой поэмы — небо и земля. У первой — триумф, у второй — долгое забвение и травля. На английский язык Библию перевел еще в 1380 г. оксфордский профессор Джон Виклиф. В 1517 г. Мартин Лютер перевел ее на немецкий. Первый же прозаический перевод поэмы Лукреция на английский был сделан Менро в 1864 г., а на немецкий — ее стихотворный перевод — Дильсом в 1923 г. На русском языке она впервые в прозаическом варианте вышла в 1876 г. (А. Клеванов), в стихотворном — в 1904 (И. Рачинский). Ее последний перевод, цитируемый здесь, сделан в 1936 г. Ф.А. Петровским. Бессмысленно сравнивать эти книги по распространению в других странах, тиражу и влиянию: небо и земля.

Служители Библии не жалели сил для уничтожения эволюционизма. Вред, нанесенный ими универсальному эволюционизму, невозможно измерить. Он и до сих пор от этого вреда до конца не оправился. И до сих пор служители церкви имеют на широкие народные массы неизмеримо больше влияния, чем неизвестные этим массам Лукреций, Ж. де Ламетри, Г. Спенсер, П. Тейяр де Шарден и др. великие эволюционисты. И до сих пор эти служители огрызаются на научный эволюционизм. И до сих пор они не угомонились.

Если бы религиозный антиэволюционизм в течение долгих столетий не стоял на пути научного эволюционизма, мы жили бы в другом мире — мире, находящемся на неизмеримо более высокой ступени культурной эволюции, чем мир теперешний. Универсальный эволюционизм, надо думать, уже давно успел бы стать массовым мировоззрением.

Несмотря на то, что первые латинские издания поэмы Лукреция стали появляться в эпоху Возрождения (первое печатное издание этой поэмы вышло в 1473 г.), в предисловии они содержали обязательные предупреждения о том, что ее автор — безбожник. На рубеже XVII-XVIII вв. получила шумную известность книга французского писателя и кардинала Мельхиора Полиньяка «Анти-Лукреций или о Боге и природе». Известному издателю XVIII-XIX вв. Лемеху, жившему во времена несчастного Людовика XVIII (1755-1824), поэму Лукреция запретили включить в капитальное издание своего времени «Классическая латинская библиотека».

Несмотря на то, что поэму Лукреция высоко ценили лучшие умы Нового времени (Пьер Гассенди, Галилео Галилей, Фрэнсис Бэкон, Рене Декарт, Ж. де Ламетри и др.), в XIX в. она не получила достойной оценки. Характерно здесь суждение Менро. Он перевел и издал поэму Лукреция в 1864 г. — уже после выхода в свет «Происхождения видов путем естественного отбора» Чарлза Дарвина (1859), но никакого сходства между Лукрецием и Ч. Дарвиным не приметил. Между тем их объединяет эволюционизм. Это заметили богословы. Поэма Лукреция была у них первым самым большим бельмом в глазу, книга Ч. Дарвина — вторым.

В предисловии к своему изданию поэмы Лукреция Менро, из конъюнктурных соображений, прикрыл ее научное содержание ее художественной формой: «Для нас, однако, истинность или ложность его системы значит чрезвычайно мало, она интересует нас лишь постольку, поскольку оказывается... лишь инструментом для выражения красот его языка и изящества поэтических представлений» (URL: http://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_colier/4790/%D0%9B% D0%%D0%0%AD0%95%D0%A6%D0%98%D0%99).

Поэма Лукреция и в XX в. не приобрела того исключительного положения, которого заслуживают великие книги. Чтобы скрыть ее философскую суть, ее и до сих пор часто называют дидактической. Даже советские философы не видели в ней главного — универсального (энциклопедического) эволюционизма. Они подчеркивали в ней физику. Вот так, например: «...написанная в форме дидактического эпоса, излагает учение греческого философа Эпикура — главным образом его физику, лишь попутно касаясь его теории познания и этики» (URL: http://www.cultinfo.rU/fulltext/l/001/008/071 /665.htm).

Поэма Лукреция — великая книга. В ней подытожено мировоззрение великих универсальных эволюционистов античности — Демокрита, Эпикура, Лукреция. Труды двух предшественников Лукреция почти не сохранились. Это делает поэму «О природе вещей» основным источником, по которому мы можем судить об античной эволюционной картине мира.

3.2.2. СРЕДНИЕ ВЕКА

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >