Культурологизм

Даже у А. Койре, которого частно выставляют как завзятого интерналиста в науковедении, мы не найдем изоляцию науки от ее социокультурной среды. Это естественно, поскольку наука - один из продуктов культуры. Однако представители внутридисциплинарного направления в науковедении (Д. Сартон, А. Койре, Т. Кун и др.) в своих теориях выдвигают на первый план науку как таковую, а ее связи с другими продуктами культуры оставляют на втором плане.

В интерналистскую установку, характерную для многих зарубежных науковедов, было запущено множество критических стрел советскими науковедами. Большинство из них демонстрировали в своих работах прекрасное знание зарубежных теорий науки. Нельзя не поклониться их труду, который теперь почти забыт. Мы должны низко поклониться науковедческим работам Н.И. Родного, Б.С. Грязного, С.Р. Микулинского, В.С. Черняка, А.Ф. Зотова, Б.А. Старостина, И.П. Меркулова, А.Л. Никифорова, П.П. Гайденко, Н.И. Кузнецовой, Л.А. Марковой, Е.С. Чертковой и многих других. Их работы в целом вполне актуальны до сих пор.

Советская философия в постсоветской России оказалась в жалком положении, поскольку ее марксистский фундамент оказался неугодным новой власти. Не буду упоминать здесь о тех, кто оказался перебежчиком. Один из них поражал своих коллег мировоззренческой мобильностью на десятом десятке лет. В 2014 г. он вступил в одиннадцатый. Однако многие наши философы продолжают сохранять в себе марксистскую закваску. К таким философам относится признанный мэтр отечественной философии науки В.С. Степин.

Александр Павлович Огурцов

Александр Павлович Огурцов (1936-2014) окончил философский факультет МГУ (1958), работал в редакции журнала «Вопросы философии», Институте истории естествознания и техники АН СССР, Институте философии РАН. Доктор философских наук с 1991 г. Он — автор следующих монографий:

  • 1. Дисциплинарная структура науки. М., 1988 (это его докторская монография).
  • 2. Марксистская концепция истории естествознания (XIX век). В соавторстве с Б.М. Кедровым. М., 1978.
  • 3. Марксистская концепция истории естествознания (первая четверть XIX века). М., 1988.
  • 4. Философия науки эпохи Просвещения. М., 1994.
  • 5. От натурфилософии к теории науки. М, 1995.
  • 6. Философия науки: двадцатый век. Концепции и проблемы. В трех частях. СПб., 2011.

Последняя книга — фундаментальный итоговый труд А.П. Огурцова. Она вышла в свет в великолепном трехтомном издании, когда ее автору исполнилось 75 лет. Ее можно назвать энциклопедией современной философии науки. Невозможно объять необъятное. Вот почему я выделю в ней наиболее значительные идеи ее автора.

Первая часть. Исследовательские программы

Термин исследовательская программа у А.П. Огурцова сродни таким более известным терминам, как научное направление или научная школа. В какой-то мере оно напоминает и научную парадигму Т. Куна, но — в миниатюре.

«Исследовательская программа, — пишет А.П. Огурцов, — последовательность теорий науки, которые построены на основе общих фундаментальных принципов, разворачивают ту или иную теорию науки, конкретизируют ее, восполняют круг проблем, поставленных и решаемых той или иной философской теорией» (Огурцов, А.П. Философия науки: двадцатый век. Концепции и проблемы: в 3 ч. Ч. 1. СПб., 2011. С. 7).

Итак, в ту или иную исследовательскую программу, как ее понимает А.П. Огурцов, попадают научные концепции, которые объединяют, во-первых, общие фундаментальные принципы, а во-вторых, определенная философская теория.

В науковедении XX в. сложились исследовательские программы на основе множества философских теорий. Метологический потенциал у некоторых из них оказался невысоким (логический позитивизм, феноменология и др.), а у других — более высоким (символический трансцендентализм Э. Кассирера, критический рационалим К. Поппера и др.).

Пришло время, по мнению А.П. Огурцова, для пересмотра прежнего отношения к концепциям науки. Никто не отрицает их методологической пестроты. Но даже и на саму эту пестроту пора взглянуть по-новому. По-новому — значит сосредоточить внимание на том, что ценного различные теории внесли в науку о науке. Пришло время собирать камни.

Пришло время для синтетического взгляда на историю науковедения. Этот взгляд нацелен на создание в будущем единой теории науки. Она должна вобрать в себя все лучшее, что было и есть в мировом науковедении. Более того, она должна извлечь полезные уроки даже и из противоборства, которое имело место между разными исследовательскими программами в истории философии науки.

А.П. Огурцов пишет в связи с этим: «В противоборстве различных исследовательских программ — эмпиризма и конструктивизма, реализма и конвен-циализма, неорационализма и логического эспиризма, критического рационализма и структурализма — происходило не только оттачивание логикометодологического инструментария, но и обогащение и кардинальная смена стратегий исследований науки» (Там же. С. 8).

Синтетическая идея проходит через всю книгу А.П. Огурцова. Чтобы создать синтетическую теорию науки, нужно объединить (синтезировать) весь полезный опыт, которая накопила философия науки в XX в. Для этого она должна, в первую очередь, обращать внимание на то, что объединяет разные исследовательские программы, а не на то, что их разъединяет. Эта теория берет в свой багаж те же черты, которые характерны для отдельных исследовательских программ, — общие фундаментальные принципы и ценные философские идеи, из которых исходили их творцы.

В связи с поиском общих фундаментальных принципов, объединяющих различные науковедческие теории, А.П. Огурцов поделил историю науковедения XX — начала XXI вв. на два периода — довоенный и послевоенный. Первый из них опирался на эпистемологию, а второй — на социологию.

Высшей ценностью первого, эпистемологического периода в науковедении была истина. Стремление к ней объединяло всех науковедов этого периода, несмотря на теоретические расхождения между ними.

А.П. Огурцов писал: «При всех различиях в трактовке науки независимо от того, исследовались ли структура научного знания или его рост, от того, как понималась истина, на которую ориентируется научное знание, на какие методы научного исследования делается акцент, независимо от этого научное знание рассматривалось как когнитивная деятельность, направленная на постижение истины и регулируемая определенными методами исследования и изложения» (Там же. С. 17).

Выдвижение истины на положение высшей научной категории в первый период развития философии науки сопровождалось расцветом сциентизма в обществе. Под сциентизмом в точном значении этого термина следует понимать выдвижение науки на приоритетное положение по отношению к другим сферам духовной культуры. По мнению А.П. Огурцова, такое положение наука занимала в цивилизованных странах с начала XX в. до середины его 60-х гг.

А.П. Огурцов писал: «Наука обладала приоритетом среди остальных форм духовной деятельности: она занимала первенствующее место в современной культуре, с нею связано развитие техники и рост благосостояния людей, а предлагаемые ею пути рационализации стали не просто дорогами цивилизации, но и методами построения философии» (Там же).

Для второго, социологического периода в развитии философии науки характерны следующие черты — превращение науки в социальный институт, выдвижение в философии науки не научной эпистемологии, а социальной философии науки, интерсубъективность, деконструктивизм, социокультурный анализ науки.

Превращение науки в социальный институт. «В этот второй — послевоенный период — сформировалось то, что и называется Большой наукой с ее громадными институтами, государственной финансовой и социальной поддержкой, с кадрами научных сотрудников, перед которыми ставятся вполне четкие государственно важные цели, определяются сроки выполнения и необходимые ресурсы. Наука после Второй мировой войны стала социальным инти-тутом» (Там же. С. 18).

Приоритет социологии науки. «Ядром исследовательских программ, анализирующих науку, стала социология, которая трактовала науку то ли как социальный институт, то ли как научное сообщество внутри этих институций, то ли как формальные и неформальные связи между учеными разных специальностей и разных профессий. Ведущим мотивом изучения науки стал социальный» (Там же. С. 19).

Интерсубъективностъ. «Знание при любом социологическом подходе оказывается совокупностью убеждений (belief), а его объективность — интерсубъективностью, достигаемой благодаря консенсусу» (Там же.).

Консенсус (согласие), как мы понимаем, может состояться между людьми в отстаивании не только истинных, но и ложных идей. Вот почему консенсус в науке — ее весьма сомнительное достижение. А.П. Огурцов пишет: «Наука есть прежде всего истинное знание, а не просто совокупность убеждений, разделяемых тем или иным ученым с научным сообществом» (Там же. С. 14).

Деконструктивизм. «Знаменем социологического подхода к науке и стала “деконструкция” прежнего понимания науки и прежних концепций науки. Разрушительный пафос (у непозитивистов и постмодернистов. — В.Д.} был направлен прежде всего противгносеологической матрицы исследования научного знания и против прежних методов изучения науки» (Там же. С. 20).

Руководствуясь синтетической идеей, А.П. Огурцов иногда чересчур благодушно относился к зарубежным науковедам. Деятельность неопозитивистов и постмодернистов была на самом деле не разрушением ради созидания, а разрушением ради разрушения.

Социокультурный анализ науки. «Социология науки, ставшая исходной в социальной истории науки, была восполнена культурно-историческим подходом к науке. Социокультурный анализ науки не мог осуществляться иначе как в детальном изучении “отдельных случаев” — описаний истории семьи, биографии ученых, их образования, культурного влияния, научных школ» (Там же. С. 20).

В первой книге главного труда А.П. Огурцова анализируются концепции науки, созданные на протяжении всего XX в. Мы находим здесь подробнейший анализ теорий Э. Маха, Л. Витгенштейна, М. Шлика, Р. Карнапа, М. Хайдеггера, К. Поппера, Т. Куна, и др. Мы вновь здесь обнаруживаем удивительное благодушие автора этого труда к теориям указанных авторов. Приведу только один пример — с Венским кружком, о главе которого — Морице Шлике — я уже упоминал во введении.

По мнению А.П. Огурцова, в нашей философии науки сложилось предубеждение против неопозитивизма. Он утверждает, что члены Венского кружка вовсе не стремились вслед за Л. Витгенштейном к уничтожению философии. Они, оказывается, стремились к поиску новой философии, которая, в отличие от старой, на самом деле смогла бы быть надежной опорой для анализа науки. Они, оказывается, пытались создать «научную» философию, ниспровергая прежнюю как ненауку.

А.П. Огурцов писал в начале 4-й главы: «Задача этой главы заключается в выявлении тех предубеждений, которые сопровождают возникновение и историю Венской школы неопозитивизма и которые даже усилились в историцизме постпозитивистской философии науки... На самом деле... подвергалась критике прежняя метафизика, а не философия как таковая» (Там же. С. 62).

Свежо предание, да верится с трудом. Даже если и признать, что неопозитивисты искали такую философскую теорию, которая будет полезна для науковедения, то как расценивать их заявления о том, что философия — не наука?

По А.П. Огурцову выходит, что они имели в виду не философию вообще, а лишь прежнюю философию. Возникает вопрос: могут ли претендовать на создание «научной» философии люди, которые ничтоже сумняшеся сбрасывали с корабля современности Р. Декарта и И. Гердера, Г. Гегеля и Г. Спенсера и т. д., и т. д.?

По дурной традиции членов Венского кружка называют неопозитивистами, а одним из основателей позитивизма, как известно, был Герберт Спенсер. Если бы последний узнал о таких «преемниках», он перевернулся бы в гробу. Вместе с И. Гердером он указал нам путь к построению синтетической философии, назначение которой состоит в обобщении достижений частных наук. А чем занимались так называемые неопозитивисты? Они разрушали философию по преимуществу. Они потому и вышли на критику языка, чтобы с ее помощью выполнить свою «деконструктивную» работу по отношению к философской науке.

Реанимировать неопозитивистский труп — не самое благородное занятие. Зачем подливать масла в огонь? Мы и без неопозитивистов видим, как этот мир расползается на наших глазах по швам.

От реанимации неопозитивизма отказались еще постпозитивисты, о которых в негативном контексте упоминает в приведенной цитате А.П. Огурцов. Почетное место среди них принадлежит Стивену Тулмину. Именно он имеет право причислять себя к позитивистам, поскольку от Л. Витгенштейна он ушел и направился к Г. Спенсеру — к его концепции универсального эволюционизма. Но у С. Тулмина был союзник — Уиллард Куайн (1908-2000), которого Барри Страуд называет «ведущим философом современности» (Аналитическая философия / сост. А.Р. Грязнов. М., 1993. С. 169).

Термин концептуальная схема У. Куайн наполнил рельным содержанием. Под этим термином он имел в виду систему понятий, лежащую в основе той или иной науки. Он обращал внимание на историческую изменчивость концептуальных схем у тех или иных наук.

Своеобразие философской концептуальной схемы У. Куайн видел в чрезвычайно высоком уровне абстрактности ее категорий. Суммируя взгляды

У. Куайна на определение задач науки вообще и философии в частности, Барри Страуд писал: «Наука является попыткой постичь смысл мира — внести действенную степень простоты и понятийности в поток опыта... Философия продолжает этот процесс на более высоком уровне общности. Она пытается найти простейшую и наиболее общую схему, на основе которой следует говорить о существующем» (Аналитическая философия / под ред. А.Р. Грязнова. М., 1993. С. 170).

Как видим, понятие философской концептуальной схемы сродни понятию онтологической (философской) картины мира, до построения которой неопозитивистам было так же далеко, как до солнца.

Синтезировать философию науки лучше без непозитивистов. Намного плодотворнее выглядит у А.П. Огурцова оценка теории Т. Куна. Совершенно справедливо он указывает в своей книге на ошибочную интерпретацию этой теории. В нее впадал, например, С. Тулмин.

А.П. Огурцов писал: «Обычно концепцию научных революций Куна отождествляют с идеей прерывности развития науки, с принципиальным отказом от какой-либо преемственности в историко-научном прогрессе... На деле же Кун отдавал приоритет догме в истории науки, подчеркивал значимость “нормальной науки”, обеспечивающей совокупность реальных достижений научного знания — решение “головоломок”» (Огурцов, А.П. Философия науки: двадцатый век. Концепции и проблемы: в 3 ч. Ч. 1. СПб., 2011. С. 356).

Теория Т. Куна обладает несомненным синтетическим потенциалом. А.П. Огурцов это продемонстрировал еще в книге «Философия науки эпохи Просвещения». Удивляя своих читателей блестящей эрудицией, он показал в ней, что политическая революция и научная могут вступить не в метафорические отношения, а в реальные. Революционный дух во Франции XVIII в. проникал в ее науку. Другая ситуция сложилась после Великой французской революции. В особенности в начале XIX в. разочарование в ее результатах отрезо-нировало в упаднических настроениях, появившихся и среди ученых.

Иная ситуация в науке сложилась на рубеже XIX-XX вв. Идея революции в науке стала вновь вдохновляющей. А.П. Огурцов так оценивает эту ситуацию: «Чувство краха старой науки и предчувствие новой лихорадочной эпохи охватило и ученых. Новые открытия стали оцениваться ими как научная революция, как революционный переворот в физических представлениях о структуре материи, о пространстве и времени, о взаимоотношении различных сил и форм движения» (Там же. С. 342-343).

Вторая часть. Наука в социокультурной системе

Вторая часть анализирумой книги А.П. Огурцова выводит читателя на необозримые просторы современной культуры. Если в первой ее части в центре внимания автора были исследовательские программы, то во второй он переходит к многообразным связям науки с культурой. Сам он сформулировал цель этой части в названии ее второй главы: «От исследовательских программ — к образцам культуры» (Там же. Ч. 2. С. 33).

Под образцами культуры А.П. Огурцов имеет в виду ее идеалы. Эти идеалы (истина, красота, добро, справедливость и т. п.) не могут не влиять на развитие науки. Под их влиянием в ней складываются свои идеалы, среди которых А.П. Огурцов ставит на первое место идеал научности. Этот идеал, в свою очередь, выступает как мощный фактор для развития культуры в целом.

«Что же такое идеал научности, или идеал познавательной деятельности? — пишет А.П. Огурцов. — Если попытаться раскрыть содержание этого понятия, то следует указать, что идеал научности — это:

  • • во-первых, некоторый исторически конкретный критерий, эталон оценки, некий нормативный образец, принятый в научном сообществе, им оцениваемый;
  • • во-вторых, некоторое субъективное представление членов научного сообщества о том, что приемлемо и что неприемлемо, что обоснованно и что необоснованно;
  • • в-третьих, принципы выбора определенных методологических и теоретических альтернатив, составляющих тем самым важную компоненту научно-исследовательской программы, принимаемой научным сообществом;
  • • в-четвертых, механизм, обеспечивающий определение и выбор целей и средств познавательной деятельности;
  • • путь интеграции научного сообщества» (Там же. С. 37-38).

Любые идеалы всегда впереди. Отсюда не следует, что мы должны отказаться от бесконечного приближения к ним. Их роль в очеловечении невозможно переоценить. Еще М.Е. Салтыков-Щедрин писал: «Человечество бессрочно будет томиться под игом мелочей, ежели заблаговременно не получится полной свободы в обсуждении идеалов будущего» (Салтыков-Щедрин, М.Е. Собр. соч.: в 10 т. Т. 9. М., 1988. С. 105).

А.П. Огурцов указал на два подхода к достижению идеала научности. По поводу первого из них читаем: «Первый подход предполагает осмысление эвристической роли идеалов научности в познавательном процессе, в научном поиске, их воздействие на выработку логико-теоретических принципов, их конкретное воплощение в исследовательской деятельности. Этот подход выявляет воздействие сложившихся или складывающихся идеалов научности на разработку исследовательской программы, на выбор теоретических средств в ходе конкретного научного поиска. Идеалы науки оказываются в этом случае важным компонентом научного творчества независимо от того, выбраны ли они ученым самостоятельно или заимствуются из существующих философских построений» (Огурцов, А.П. Философия науки: двадцатый век. Концепции и проблемы: в 3 ч. Ч. 2. СПб., 2011. С. 46).

По поводу второго подхода к достижению идеала научности А.П. Огурцов пишет: «Второй подход предполагает анализ не столько научных исканий, сколько процесса институализации уже выработанных идеалов науки, признания их в качестве образцов научным сообществом, системой образования и т. д. Здесь в центре внимания стоят процессы признания идеалов научности в социокультурной среде, превращения их в парадигму дисциплинарного знания, в норму социального института образования» (Там же).

Понятие идеала научности многогранно. Кроме того, оно исторически изменчиво, поскольку зависит от конкретного социокультурного контекста. Далеко не последнюю роль в движении к идеалу научности вместе с тем играют работы выдающихся ученых. А.П. Огурцов наметил в связи с этим три периода в истории русской философии науки.

Первый период русской философии науки в XX в., по мнению А.П. Огурцова, связан со статьей В.И. Вернадского «О научном мировоззрении», где ее автор указывает на необходимость общего взгляда на мир для представителя любой частной науки.

Второй период в истории отечественной философии науки связан, по мнению А.П. Огурцова, с работой Г.Г. Шпета «Явление и смысл» (1914), где намечен путь к обнаружению смысла в том или ином явлении и в передаче этого смысла через значение слова.

Третий, советский период в истории отечественной философии науки связан с работой И.А. Боричевского «Науковедение как точная наука» (1926). В ней автор поет вполне оправданные дифирамбы теории науки. Он указывает на ее направляющую роль по отношению ко всей науке. Она имеет своей целью помогать ученым во все более и более глубоком осознании культуросозидательной роли науки. Она призвана содействовать превращению науки в мощную производительную силу.

Особое внимание А.П. Огурцов уделил взаимоотношениям советской науки с коммунистической властью.

После Октябрьской революции 1917 г. в стране, где полыхала гражданская война, где было холодно и голодно, большевистская власть думала о развитии науки. Ей предстояло создать новую научную политику. На какой основе? На марксистской.

Но эта основа — теория, а на практике марксистскую теорию надо было реализовывать в условиях противоборства разных образов науки — инструмен тально-идеологического, персоналистского, социоорганизационного, науки как рационализирующей силы, культурно-исторического и др. (см. 8-ю гл. 2-й части анализируемой книги А.П. Огурцова). Я выделю здесь только два образа науки — инструментально-идеологический и рационализирующий.

Первый из этих образов науки может быть назван пролеткультовским (пролетарско-культурным). Еще до Октябрьской революции появилась организация, получившая название Пролеткульт. Ее руководители и создали инструментально-идеологический образ науки.

Для пролеткультовского образа науки характерны следующие черты — инструментализм, нигилизм в отношении к дореволюционной науке и ультрареволюционность в отношении к послереволюционной, деперсонализм.

Инструментализм. А.А. Богданов, В.Ф. Плетнев, Ф.И. Калинин и др. руководители Пролеткульта видели в науке инструмент для построения социалистического общества. А.А. Богданов был ведущим идеологом Пролеткульта. Он интерпретировал науку в социал-дарвинистском и классовом духе, видел в науке одно из средств для борьбы за существование между пролетариатом и буржуазией.

Нигилизм/ультрареволюционностъ. Среди пролеткультовцев не было единства в отношении к прежней, буржуазной, науке. А.А. Богданов, например, считал, что пролетарская наука не должна полностью отказываться от буржуазной науки. Первая должна сохранить лучшее, что было в последней. Эту мысль он распространял на всю культуру. Он писал: «Пролетариат — законный наследник всех ценных завоеваний, как духовных, так и материальных; от этого наследства он не может и не должен отказываться» (Там же. С. 148).

Но были и ультрареволюционеры-разрушители. Так, Ф. Радванский вещал: «В наследии от старого мира достаются нам одни лишь развалины да гнилая труха. Приходится все строить заново. Мы должны создать новую науку, новую литературу, новое искусство» (Там же. С. 148).

Ультрареволюционность у некоторых пролеткультовцев доходила до неопозитистского накала в отношении к философии. Так, некто С. Минин кричал: «Долой грязное белье философии!», «Без остатка вышвырнуть за борт философию!» и т. п. (Там же. С. 150).

Деперсонализм. Поскольку социализм держится на коллективном труде, индивидуальному авторству в науке не следует придавать большого значения.

Пролеткульт был ликвидирован в 1932 г. Он не выдержал конкуренции с образом науки как рационализирующей силы. На этот образ большевистская власть стала ориентироваться с самого начала. В чем суть этого образа?

А.П. Огурцов отвечает: «Рационализация мира, в том числе и социального мира, предполагает экстенсивное и интенсивное развитие науки, формирование и развертывание рациональных установок и оснований всех сегментов культуры, рационализацию сознания и ученых, и широких кругов обществен ности. Рациональные установки и ориентации, принципы рациональности, утверждаемые научным сознанием, обусловлены степенью практического применения науки в решении социальных и технических задач, развертыванием технико-инженерного способа существования научного знания» (Там же. С. 158-159).

Для образа науки как рационализирующей силы характерны следующие черты — научная организация труда (НОТ), планирование научно-исследовательской работы и государственное управление научными организациями.

Научная организация труда (НОТ). Одним из лидеров движения за НОТ был А.К. Гастев. Новое общество, совершенно справедливо считал он, должно строиться на научных началах. Прогресс в обществе невозможен без научной организации труда. Прекрасно сформулировал суть НОТ Н.А. Уемов: «Твори и созидай на основе научного знания» (Там же. С. 109).

Планирование научно-исследовательской работы. В феврале 1918 г. был создан Комитет по делам науки. Он стал в то время главным планирующим органом для научных учреждений. Его сотрудники издавали документы, в которых публиковались отчеты о научно-исследовательской работе, проводимой в стране, а также ставились задачи на будущее.

Государственное управление научными организациями. С самого начала большевистская власть стремилась взять под контроль деятельность ученых, главным институтом которых была Академия наук. Но сама Академия наук стремилась к автономии. Понадобились долголетние усилия советской власти, чтобы наука в нашей стране оказалась под партийно-государственным контролем.

Пошел ли нашей науке этот контроль на пользу? Ответом на этот вопрос могут служить те грандиозные успехи, которых достигла наша наука в советское время. Но нельзя закрывать глаза и на оборотную сторону медали: партийный контроль над наукой в нашей стране нередко был чрезмерным. Более того, в 30-е гг. многие ученые оказались незаконно репрессированы. Во многом это произошло потому, что последовала, как выразился А.П. Огурцов, сталиниза-ция философии.

Главными творцами сталинизации философии стали будущие академики М.Б. Митин и П.Ф. Юдин. Суть их позиции сводилась к большевизации философии. В коллективной статье «За большевизацию работы на философском фронте» (1931) читаем: «В подготовке теоретических кадров необходимо взять самый решительный курс на создание их из среды пролетариев, из среды членов партии, имеющих опыт гражданской войны, опыт массовой, партийной, общественной работы, из среды стойких большевиков-ленинцев, проверенных на опыте внутрипартийной битв со всякого рода антиленинскими уклонами, из среды пролетариев, батрачества, из среды колхозников, бедняков и середняков» (Там же. С. 202).

А.П. Огурцов считал, что издержки, которые имели место в советской науке, проистекали не только из ее подвластного положения, но и из ее мировоззренческой основы — диалектического материализма. Он писал: «Диалектический материализм не дал адекватных ответов на вызовы науки XX в. Отношение к генетике и кибернетике в советские годы достаточно хорошо известно, а облыжные обвинения создателя теории относительности и основоположников квантовой физики в субъективном идеализме и буржуазности были сугубо политико-идеологической риторикой и били мимо цели (см. об этом книгу: Подвластная наука? Наука и советская власть. М., 2010). Это был способ изоляции отечественной науки, отрыва ее от мирового научного сообщества и формирования феномена своей “советской науки”, подвластной велениям властей предержащих. Что из этого получилось, всем известно» (Там же. С. 7).

Что можно сказать по этому поводу? Первое: бесспорную эвристическую ценность диалектического материализма подтвердило множество советских философов — Б.М. Кедров, И.С. Нарский, П.В. Копнин, Э.В. Ильенков,

A. С. Богомолов, В.С. Черняк и многие другие. Второе: можно ли обвинять диалектический материализм — сам по себе — за его использование у нас не в научных целях, а в политических?

П.В. Алексеев и А.В. Панин отвечают: «Философская система, базирующаяся на материализме и диалектике, столь же мало несет ответственность за тот или иной политический режим, сколь и философия Ф. Ницше или М. Хайдеггера — за установление фашистского режима в Германии в 30-х годах XX столетия» (Алексеев, П.В., Панин, А.В. Философия. 3-є изд. М., 2005. С. 10).

Разве можно втиснуть в рамки марксистской идеологии все труды советских гносеологов по материалистической диалектике? Выделю среди них только три:

  • 1. Диалектика научного познания / под рук. Д.П. Горского. М., 1978.
  • 2. Материалистическая диалектика как общая теория развития: в 2 т. / под рук. Л.Ф. Ильичева. М., 1982.
  • 3. Гносеология в системе философского мировоззрения / под ред.

B. А. Лекторского. М., 1983.

На диалектический материализм опиралась у нас и философия науки. В 1960-80 гг. она пережила настоящий ренессанс. Ее бесспорные достижения обобщены В.С. Степиным в книге «История и философия науки» (М., 2011.

C. 74-85).

Выразил А.П. Огурцов свое отношение к научной политике и постсоветских реформаторов. Он, в частности, писал: «Реформа АН, осуществляемая в наши дни, не привела к созданию инновационной структуры науки, а свелась пока лишь к сокращению числа академических институтов и научных кадров, к сужению фронта научных исследований и к новому давлению на ученых под демагогическим лозунгом повышения эффективности академических исследований» (Там же. С. 189).

Душа А.П. Огурцова болела о развитии философии науки. Он стремился найти путь, который позволит объединить стратегии, которые в настоящее время имеются в философии науки. В своей книге он обозначил две таких стратегии — пропозициональную (эпистемологическую) и социокультурную.

Поясняя разницу между указанными стратегиями, А.П. Огурцов пишет: «В настоящее время в философии науки сосуществуют две стратегии: пропозициональная (стандартная, логико-эпистемологическая концепция науки) и социокультурная. Они несоизмеримы, конструируют каждая свой специфический образ науки, осуществляют анализ науки специфическими средствами и тема-тизируют различные сегменты научного знания. Задача философии науки в будущем — не отказываться от достижений логико-эпистемологического подхода к науке во имя социокультурной тематизации научного исследования, а найти пути сближения этих двух стратегий, если не соединения» (Там же. С. 232).

Как видим, объединительная установка заявляет о себе на протяжении всей книги А.П. Огурцова. Эта установка заявляет о себе и в утверждении коммуникативного подхода в науковедении. Роль коммуникации в эпоху Интернета велика не только для пропаганды научных знаний в широких народных массах, но и для роста знаний в самой науке, для усиления роли научной этики, для борьбы с лженаукой и т. д.

Особенно важную роль коммуникативный подход играет в социальной философии науки. А.П. Огурцов писал: «Утвердившийся в конце XX в. коммуникативный подход к науке существенно трансформировал формы анализа науки в философии науки. Теперь в центре внимания — формы коммуникаций между учеными в рамках научного сообщества, специфика этих коммуникаций в разных дисциплинах, этические нормы, регулирующие взаимоотношения между учеными, моральные запреты, накладываемые на научные исследования, в частности, запрет на плагиат и на фальсификацию их результатов. Проблемы этики науки, ее взаимоотношения с методологией науки, выявление подделок в науке, обусловленных прежде всего борьбой за престиж и победу в конкуренции за ресурсы, формирование новых вариантов прикладной этики (экологической этики, биоэтики, возникшей вследствие интенсивного развития медикотехнического оснащения средств поддержания жизни и поставившей во главу угла поиск критерия смерти) — таков тот круг проблем, который обсуждается в социальной философии науки рубежа XX и XXI вв.» (Там же. Ч. 1. С. 13).

Третья часть. Философия науки и историография

В третьей части своей книги А.П. Огурцов поставил в центр своего внимания историографию естествознания.

До 20-х гг. XX в., по мнению А.П. Огурцова, господствала индуктивист-кая установка в историографии наук о природе. Эта установка была выведена в книгах «История индуктивных наук» У. Уэвелла, «История механики» Э. Маха и «История физики» Ф. Розенберга. Их авторами руководил кумулятивный и интерналисткий образ науки. Рост научных знаний они изображали как их медленное накопление в естествознании и упирали на их независимость от исторического контекста.

В 20-е и в особенности в 30-е гг. в осмыслении образа науки происходит смена ориентиров. А.П. Огурцов обращает здесь внимание на книгу К. Скиннера с красноречивым названием «Контекстуальная история идей». Ее автор показал в ней, что оторвать историю естествознания, как и историю других наук, от социокультурного контекста не представляется возможным, поскольку все науки в той или иной мере вырастают из общественных потребностей.

Развитию дальнейшей историографии естествознания, по мнению

А.П. Огурцова, вредил деструктивизм. Так, в 70-е гг. произошел поворот в сторону увлечения герменевтикой, которая во многом играда деструктивную роль в научной историографии.

А.П. Огурцов пишет в связи с этим: «Этот поворот привел к деконструк-тивистской историографии науки, к замыканию рациональных реконструкций истории науки лишь в пределах герменевтически истолковываемых коммуникаций между учеными, что нашло свое выражение в тезисе о “несоизмеримости парадигм”. В последнее десятилетие уже ощущается неприятие этой декон-структивистской программы в историогафии и начинается поиск универсальных и актуальных посредников коммуникации, универсальных норм и правил, создающих “безличный мир” рациональности (ее критериев, стандартов, регу-лятивов, методов, достигнутых истин)» (Там же. Ч. 3. С. 211-212).

В конце третьей части своего главного труда А.П. Огурцов отводит много места отечественной историографии науки. Он подробно анализирует в ней историографические концепции К.Э. Циолковского, В.И. Вернадского, М.К. Петрова и М.К. Мамардашвили. Обращение к этим концепциям хоть в какой-то мере заполняет пробелы, имеющиеся в изучении нашей историографии науки.

В конце своего титанического труда А.П. Огурцов указывает на главные движущие силы в развитии науки — ее творцов. Если в трудах физиков, биологов и представителей других частных наук личностное начало автора часто незаметно, то «в философии, как в никаком ином модусе культуры, выражена личность мыслителя» (Там же. С. 293).

Почему именно у философа личностное начало заметнее, чем у других ученых? Потому что он видит мир в целом, а в этом случает заметнее своеобразие его мировоззрения.

Итак, по широте охвата концепций науки, проанализированных в книге А.П. Огурцова «Философия науки: двадцатый век. Концепции и проблемы», и по широте затрагиваемых в ней теоретических проблем и путей к их решению у ее автора нет конкурентов. Ее автор был великим тружеником. Его эрудиция поражает. Его главная книга — путеводитель по во многом еще неизведанным тропам науковедческой науки. Ее стержневая идея — идти в науковедении по пути синтеза. Возможен ли этот синтез хотя бы в отдаленном будущем?

А.П. Огурцов отвечает на этот вопрос в последнем абзаце своей книги: «Будет ли преодолена альтернативность таких ориентаций, как фундамента-лизм/антифундаментализм, редукционизм/антиредукционизм, натура-лизм/конструктивизм, эмпиризм/монотеоретизм, покажет время. Полагаю, что в ближайшие десятилетия в философии науки противостояние этих методологических ориентаций лишь обострится, поскольку каждое из этих направлений по-своему решает проблему структуры и развития научного знания, характеризуется специфическим видением социальных параметров роста науки. Лишь уяснение преимуществ и границ каждой из этих альтернативных ориентаций в постижении науки позволит достичь согласия между различными философскими концепциями науки. Пока до этого согласия далеко» (Там же. С. 306).

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >