«Моральная элита» и «фактор Бергсона»

Этическая направленность роллановских биографий проявляется и в том, на какую аудиторию ориентировался писатель. В этом отношении интересно признание, сделанное писателем в письме к Софи Бертолини от 10 февраля 1903 г., где он, рассказывая своему адресату об успехе «Жизни Бетховена», в частности, замечает: «К тому же “Двухнедельные тетради” позволяют мне иметь самую чистую публику, понимающую этот жанр и извлекающую из него пользу: нечто вроде моральной элиты (une sorte d’elite morale) Франции, разобщенной, независимой, свободной духом и нравственно непреклонной». Еще раньше, в письме к Мальвиде фон Мейзенбуг от 30 декабря 1901 г., Роллан дает такую характеристику моральной элиты: «это все сплошь одиночки, люди беспартийные, живущие почти всегда в провинции, в маленьких городках и деревнях, исповедующие социалистическую веру, но обладающие в то же время той нравственной непримиримостью, которая не терпит, чтобы ее идеалы искажались в угоду политическим требованиям. В общем, это своего рода элита, не столько интеллектуальная, сколько моральная, это передовой отряд Общества, стоящего на пути к созданию новых форм цивилизации. Приятно общаться подобным образом с этими скромными и вольнолюбивыми людьми, в сердце которых пылает чистейший огонь французского духа. Париж в своем стремлении вперед проходит мимо этих негромких и незаметных глазу судеб, даже не подозревая о существовании таких людей; и однако же именно в них дремлют ростки будущего».

«Моральной элите» Роллан противопоставляет «элиту интеллектуальную» («псевдоэлиту»). Отличие последней, несмотря на название, которое дает ей писатель, не в интеллектуальном превосходстве над первой. Самая существенная характеристика «интеллектуальной элиты» - неверие в нравственные ценности, в человека, его способность к свободному самоопределению. Оппозиция нравственной

и интеллектуальной элиты была важнейшей в художественном сознании Роллана. Она прослеживается в произведениях писателя разных жанров и на разных этапах творчества. В ранней драме «Аэрт» (1898) пылкому, вдохновленному высокой идеей, готовому к подвигу Аэрту противопоставлен рассудительный и осторожный созерцатель и скептик Трояну с. В романе «Жан-Кристоф» (1904-1912) антиподом протагониста, великого музыканта, человека не только большого таланта, но и большой души Кристофа Крафта становится утонченный интеллектуал-скептик, писатель Люсьен Леви-Кэр, представлявший, по словам автора, «дух иронии и разложения, дух, который мягко, вежливо, исподтишка подкапывался под все великое, что было в умирающем старом обществе: под семью, брак, религию, родину; в искусстве - под все мужественное, чистое, здоровое, народное: под всякую веру в идеи, в чувства, в великих людей, в человека»[1]. В основе мышления людей этого типа лежит «лишь то чисто механическое удовольствие, которое получают они от анализа ради анализа, - какая-то животная потребность подтачивать мысль, какой-то инстинкт могильного червя».

Симпатии Роллана на стороне тех, кто вдохновлен верой в человека и хочет действовать, чтобы усовершенствовать себя и мир вокруг себя. К «моральной элите» принадлежат герои всех биографических произведений Роллана (Бетховен, Микеланджело, Толстой, Пеги). Самого себя Роллан рассматривал, конечно, как одного из ее представителей.

Ориентация Роллана на «моральную элиту» заставляет писателя критически отнестись к современной ему художественно-документальной (в том числе биографической) литературе, к эссеистике, литературной портретистике, которая во Франции была тогда представлена именами видных писателей, литературных критиков, эссеистов: П. Бурже, А. Жида, Д. Галеви, Ж. Леметра, Э. Фаге, А. Сюа-реса и др. Многие из названных литераторов могли быть отнесены Ролланом к «интеллектуальной элите» в роллановском понимании этого словосочетания. Некоторые их них продолжали традиции Тэна и как автора критических этюдов о Лафонтене, Бальзаке и пр.,

и как сторонника, популяризатора философского позитивизма, зачастую сводившего все многообразие и сложность духовной жизни человека к человеческой рациональности и физиологии. Откликаясь на выход в свет романа Поля Бурже «Этап» (1902), Роллан писал: «...Под покровом этой религиозности скрывается ненависть к идеализму, которую я в нем ощущаю. Я узнавал мысль Тэна, как когда-то давно благодаря тэновской мысли я узнал глухую и бешеную злобу интеллектуальной элиты против моральной элиты, злобу умных (или неумных) фарисеев против тех, кто верит»[2].

Граница между интеллектуальной и моральной элитой пролегает здесь: в том, как каждая из них устанавливает иерархию ценностей. Для «интеллектуальной элиты» интеллект выше веры и всего того, что, по мнению Роллана, является ее естественным следствием - свободы, искренности, энергии, действия, душевного здоровья, оптимизма. Одним словом, всего того, что так ценил французский писатель. «Интеллектуальная элита» в слепоте своей, в своем узком и ограниченном рационализме полагает веру проявлением наивности и глупости. Оговоримся, что веру Роллан понимал широко, не сводя ее к религиозной вере. Сам Роллан рано порвал с католицизмом. Вера для него - стремление к совершенствованию, развитию, движению вперед и ввысь. Скептицизму, сциентизму, рационализму и нравственному релятивизму «интеллектуальной элиты», одной из наиболее авторитетных групп которой были позитивисты, Роллан противопоставил свой «идеализм», культ героев и веру в свободного человека, несущего в себе свой закон и необходимость своего существования.

Опорой для Роллана в этом противостоянии стал не только Плутарх, но и Анри Бергсон. Высокую оценку Бергсона находим в книге Роллана «Пеги» (1944). Роллан на закате жизни вспоминал о том сильном впечатлении, которое в 1900-х гг. произвели на него и его современников идеи французского философа. Роллан называет Бергсона «главой интеллектуального авангарда» XIX-XX вв.. Заслугу Бергсона Роллан видел в расширении духовных горизонтов современной ему культуры. Идеи французского философа, с точки зрения Роллана, способствовали преодолению плоского сциентистского рационализма и детерминизма. Бергсон открыл путь интеграции

разных миров - мира чувственного опыта и сверхчувственного откровения. Для Роллана интуитивизм Бергсона - не есть иррационализм, но «трансрационализм», «опыт синтеза»[3]. Роллан подчеркивал, что Бергсон ни в коем случае не отрицал разум и науку, но отводил им подобающее (важное, но все-таки ограниченное место в человеческом знании), он хотел дополнить «эту частичную правду абстрактного знания» «более полной правдой непосредственного знания...».

Важнейшая идея Бергсона - мысль о незавершенной текучести времени. Бергсон противопоставил прежнему представлению о времени как совокупности равнозначных и рядоположенных моментов бытия новую концепцию времени, понимаемого как чистая нематериальная длительность (“duree”). Отсюда вытекала бергсоновская концепция личности, основанная на понимании сложности, «текучести» человеческого «я», не сводимого к совокупности социокультурных и биологических факторов. Если для позитивистов человек есть прежде всего существо природное, то для Бергсона - духовное, наделенное свободой и сознанием. Человек есть сознание, а сознание есть длительность. «Чистая длительность есть форма, которую принимает последовательность наших состояний сознания, когда наше “я” просто живет, когда оно не устанавливает различия между наличными состояниями и теми, что им предшествовали. Для этого оно не должно всецело погружаться в испытываемое ощущение или идею, ибо тогда оно перестало бы длиться. Но оно также не должно забывать предшествовавших состояний: достаточно, чтобы, вспоминая эти состояния, оно не помещало их рядом с наличным состоянием, наподобие точек в пространстве, но организовывало бы их, как бывает тогда, когда мы вспоминаем ноты какой-нибудь мелодии, как бы слившиеся вместе».

Бергсоновская идея «длительности» повлияла на самосознание Роллана, его нравственно-эстетический идеал, его антропологию и концепцию биографического жанра. Роллан писал о себе в «Воспоминаниях»: «...Мне необходимо постоянно “становиться”. Но каждое новое “становление” ничего не уничтожает в том существе, каким я был прежде. Я уношу с собой сокровища прошлого. Я никогда не

отвергаю того, что любил. Я люблю больше, люблю сильнее. Если отказаться от “любовного” лексикона и определить это непрестанное движение духа с помощью интеллектуальных категорий, то я бы сказал, что в последовательном соединении души с различными “верами” (формами веры) следует видеть цепь добросовестно поставленных экспериментов в поисках истины, экспериментов, которые, ведя от одной истины к другой, все ближе подводят к той, что влечет нас к себе и ускользает от нас, оставляя на пути лохмотья своих покровов, которые мы срываем с нее один за другим. И какие бы покровы ни оставались у нас в руках, мы ищем, мы любим все ту же истину»[4]. Как видим, роллановская категория «становление» очень близка бер-гсоновской «длительности»: та же «непрерывность в изменчивости» (Бергсон), та же преемственность настоящего по отношению к прошлому, тот же поиск своего глубинного «я».

Бергсоновская идея длительности, текучести трансформировалась у Роллана в концепцию человека-«потока» и романа-«потока». Для Роллана личность - это «поток», «река», имеющие свое русло, общее направление движения, иногда встречающие на своем пути преграды, заторы, застревающие в круговоротах, но неостановимые в этом своем вечном течении, движении и изменчивости. В биографической прозе Роллана главным предметом изображения и исследования станет это «непрестанное движение духа», это «последовательное соединение души с различными «верами» в поисках своего подлинного «я», иначе говоря, духовное становление героя.

Разумеется, было бы неверно, отмечая важность для Роллана-биографа идеи «становления», свести ее оформление в творчестве писателя к влиянию Бергсона. Существенную роль здесь сыграл европейский роман воспитания и такая его разновидность, как немецкий “kunstlerroman”, с образцами которых был знаком Роллан. Однако о воздействии на Роллана этой литературной традиции писали достаточно, а «фактор Бергсона» оставался в тени. Эту лакуну нам казалось необходимым заполнить.

  • [1] Роллан Р. Собр. соч.: В 14 т. - Т. 4. - С. 386. 2 Там же. 3 См. критические отзывы Р. Роллана о П. Бурже, А. Жиде, Ж. Леметре в кн.: Роллан Р. Статьи, письма... - С. 123-124, 145, 232-233, 170-171.
  • [2] RollandR. Cahier 2. Correspondanceentre Louis Gillet et Romain Rolland. - Paris, 1949. - P. 189. 2 Rolland R. Wtgay. En 2 v. - Paris, 1944. T. I. - P. 34.
  • [3] Rolland R. Peguy. - Т. 1. - Р. 37. 2 Ibid.-Р. 29. 3 Цит. по: Блауберг И. И. Анри Бергсон. - М., 2003. - С. 96.
  • [4] Роллан Р Воспоминания. - С. 435 436. 2 Это понятие «роман-поток» впервые в литературоведении было употреблено применительно к «Жан-Кристофу» Роллана. О жанровых особенностях романа-«потока» в творчестве Роллана см. Асанова Н.А. «Жан-Кристоф» Р. Роллана. - М., 1985. 3 Так, например, М.М. Бахтин относил «Жан-Кристоф» к «роману воспитания» (Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. - М., 1986 - С. 210).
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >