ВВЕДЕНИЕ

Удивительна судьба некоторых явлений культуры. Казалось бы, классическая литература не та сфера, где властны законы моды, однако факты свидетельствуют об обратном. Литературный канон меняется, и из него, зачастую неоправданно, исчезают имена и произведения действительно крупных писателей, а им на смену приходят явления, гораздо менее значительные, но в силу определенных причин обратившие на себя внимание наших современников. Конечно, было бы неверно утверждать, что сама эта изменчивость литературного канона - явление случайное и заслуживающее осуждения. Она в какой-то степени отражает изменение общественных настроений, эстетических вкусов, но вместе с тем зачастую определяющим оказывается идеологический фактор. Вместе с тем литературный канон потому и является каноном, что, несмотря на естественную динамику общественного сенсориума, он сохраняет и воспроизводит в новых поколениях читателей систему эстетических и нравственных норм и ценностей, составляющих основу той или иной национальной культуры.

Перипетии литературной судьбы крупнейшего французского писателя XX столетия Ромена Роллана (1866-1944) - убедительное тому подтверждение. В первой половине прошлого столетия и примерно до 1990-х гг. Роллан был в нашей стране одним из самых известных французских писателей. Его книги издавались миллионными тиражами. Произведения Роллана на русский язык переводили лучшие отечественные переводчики М. Лозинский, А. Франковский, Н. Любимов. На сюжет повести «Кола Брюньон» Д. Кабалевский написал оперу, поставленную в 1938 году. В 1950-х гг. вышло четырнадцатитомное собрание сочинений писателя. В 1966 г. к нему добавилась книга его воспоминаний. В 1985 г. опубликованы избранные статьи и письма. О месте Роллана в отечественном литературном каноне свидетельствует и тот факт, что уже в 1959 г. Всесоюзная государственная библиотека иностранной литературы опубликовала биобиблиографический указатель «Ромен Роллан». Подобные указатели некоторых других крупнейших западных писателей появятся гораздо позднее (например, Марселя Пруста и Оскара Уайльда в 2000 г.). О Роллане много писали, писатель был включен в вузовские программы[1].

Сходная ситуация сложилась и во Франции. Пик интереса к творчеству Роллана на родине писателя пришелся на 1950-1960-е гг. В это время были изданы не только все основные литературные произведения Роллана, но и его записные книжки, дневники, мемуары, переписка. Авторитетный парижский журнал «Эроп» публикует в 1955 г. библиографию произведений Роллана. В том же году в известной серии «Писатели на все времена» вышла книга известного французского литературоведа Ж.-Б. Баррера о Роллане. За десятилетие одна за другой появляются монографии Р. Арко, Ж. Робише, Р. Шеваля, Э. Бондевилля и др. В 1965 г. А. Моруа писал, что для него и его поколения «великий Роллан остается и теперь великим творцом “Жизни Бетховена”, “Микеланджело”, автором “Театра Революции”, “Жан-Кристофа”, а несколько позднее - “Над схваткой”».

Существенные изменения произошли в восприятии и оценке фигуры Роллана на рубеже XX-XXI вв. Нельзя сказать, что имя писателя забыто. Во Франции книги Роллана и о Роллане продолжают выходить в самых престижных парижских издательствах. Творчество писателя остается предметом изучения, ему посвящают научные конференции, о нем пишут и защищают диссертации. С 1991 по 2011 г. во Франции было защищено десять диссертаций о творчестве

писателя[2]. Для сравнения в России с конца 1980-х - ни одной. Одна из относительно недавних публикаций о Роллане - материалы коллоквиума, проходившего в Везеле в 2008 г. Главная тема - пацифизм Роллана. Руководитель коллоквиума Бернар Дюшатле ставил задачу объяснить «парадокс Роллана», который, по мысли французского ученого, состоит в том, что Роллан выступил решительно против Первой мировой войны и безоговорочно поддержал вступление Франции во Вторую мировую войну.

Однако все познается в сравнении. Интерес к Роллану все-таки не столь велик, каким он был в 1950-1970-е гг.; его фигура определенно подвинута из центра литературного пространства ближе к его периферии, а центр заняли писатели-модернисты. Приведем следующие показательные цифры: в 2010 г. во Франции о Марселе Прусте было опубликовано 266 работ, об Андре Жиде - 57, о Ромене Роллане - 25.

Ситуация становится еще более очевидной при анализе новых французских учебников и учебных пособий, отражающих отмеченный тренд: смещение интересов французских исследователей в сторону модернистской литературы. Так, в антологии А. Лагарда и М. Лорана «XX век. Великие французские писатели» (1997) отдельные главы-разделы посвящены М. Прусту, А. Жиду, П. Валери, Ш. Пеги, П. Клоделю. Роллан включен в общий раздел «Роман до 1914 г.» вместе

с А. Франсом, П. Бурже, Ж. Ренаром, Аленом-Фурнье, М. Барресом, В. Ларбо и ныне почти забытыми романистами Луи Эмоном и Эдуардом Эстонье. В «Словаре французской литературы XX века» (2000) Прусту отведено тринадцать страниц, Селину почти девять, Жиду шесть, Роллану - две странички. Примерно такое соотношение и в других изданиях.

В насчитывающей более полутора тысяч страниц «Истории французской литературы» под редакцией Даниеля Кути, изданной в 2000 г. парижским издательством «Лярусс», о творчестве Роллана нет ни слова[3]. Его имя упомянуто на страницах издания объемом в полторы тысячи страниц лишь дважды: читатель узнает, что Роллан был вдохновителем журнала «Эроп» и что он принадлежал к «левым интеллектуалам». Между тем отдельные статьи в книге посвящены таким современникам Роллана, как Бернанос, Бретон, Камю, Селин, Пеги, Пруст, Золя и Гюисманс, а среди писателей других эпох, например, Дюма-отцу и маркизу де Саду.

Правда, статью о Роллане можно найти в солидном «Словаре французских интеллектуалов», изданном в 1996 г. парижским издательством «Сёй». Однако статья не лишена тенденциозности. Так, например, в ней содержится следующая оценка Роллана: «Хотя Первая мировая война обеспечила Роллану исключительную значимость, после ее окончания важная роль, которую играл Роллан, была завершена. Он не интересуется более Европой, даже несмотря на то, что в 1932 г. издает журнал «Эроп» («Европа»). Он полагал, что европейская цивилизация пребывает в упадке и проявил живой интерес к индийской философии. Затем он сблизился с Советским Союзом, оправдывая совершаемые там преступления. Постепенно его позиция становится все более радикальной и полностью совпадает со взглядами Советов, хотя он и не был никогда членом коммунистической партии <...>. Европеец в «Жан-Кристофе», он защищает дело СССР в финале “Очарованной души”».

Во-первых, следовало бы уточнить, что, если и верно, что авторитет Роллана и его влияние на общественное мнение падает после Первой мировой войны, то это верно только применительно к Франции, не простившей писателю его последовательной антивоенной,

пацифистской позиции. Да и то, речь идет не о всей Франции (друзьями Роллана, высоко ценившими его личность и творчество, остаются такие крупные писатели, как Ален, П. Клодель, Л. Арагон, Ж.-Р. Блок, Р. Мартен дю Гар), а лишь о той ее части, правда, весьма многочисленной и влиятельной, которая была подвержена националистическим, реваншистским и германофобским настроениям. В Англии Роллана высоко ценят Б. Шоу и Б. Рассел, разделявшие его осуждение войны. В Германии - Герман Гессе, в Австрии - Стефан Цвейг, который в речи о французском писателе, произнесенной в берлинском Мейстерзале 29 января 1926 г. в связи с шестидесятилетием Роллана, свидетельствовал: «В наши дни ни одна личность не дает, быть может, столь ясного ответа, не являет столь общепризнанного примера, как Ромен Роллан. Так же как мы, собравшиеся в этом зале под знаком его имени, так и в Англии, и во Франции, и за пределами Европы, в далекой Японии сотни тысяч, миллионы людей до глубины души проникнуты возвышенностью его натуры, его личности; и это воздействие при всей своей силе и целостности бесконечно, беспредельно многообразно»[4]. Цвейг видел значение Роллана для современной культуры в том, что благодаря ему в людях, переживших войну и растерявших многие прежние идеалы, укреплялось то, что австрийский писатель называл «доверчивостью», «идеализмом». Миссию Роллана Цвейг видел в том, чтобы оставаться «общепризнанным утешителем», внушать людям веру в жизнь и человека.

Во-вторых, непонятно, почему, согласно логике автора статьи о Роллане в «Словаре французских интеллектуалов», поддерживать СССР значит перестать быть европейцем. Были ли в таком случае «европейцами» А. Барбюс, А. Жид, А. Франс, Л. Фейхтвангер, А. де Сент-Экзюпери, многие другие представители западной интеллигенции, с интересом, а некоторые из них и с нескрываемой симпатией относившиеся к СССР? И, наконец, нельзя счесть корректным и утверждение о том, что позиция Роллана «полностью совпадала со взглядами Советов». Делая столь категоричное утверждение, автору статьи, во-первых, следовало бы уточнить, что он подразумевает под «взглядами Советов», а во-вторых, вспомнить, что еще в 1927 г. в статье «За Союз Советских Социалистических Республик» Роллан выразил свое отрицательное

отношение к фактам террора. Он писал: «Мне незачем повторять, что я резко осуждаю всякое злоупотребление силой; я осуждал его всегда. Особенно постыдно, когда силу обращают против прежних сотоварищей по испытаниям и жертвам»[5].

Показательно, что Роллан один из немногих крупных французских писателей, чьи работы не изданы в престижной серии «Плеяда». И дело здесь не в литературных качествах роллановских произведений. Вероятно, какая-то и весьма влиятельная часть литературной Франции до сих пор не может простить Роллану его «антинациональной» позиции «над схваткой» во время Первой мировой войны, а также его симпатии к Советской России.

Все приведенные выше факты свидетельствуют о том, как изменилось время, а с ним и приоритеты исследователей, издателей и читателей. Очевидно, то, что вызывало живой отклик на рубеже веков и накануне Первой мировой войны, в эпоху постмодернизма кажется старомодным и наивным. Не спасает положения даже тот факт, что Роллан был удостоен столь значимой в мнении многих представителей западной, да и отечественной культурной публики Нобелевской премии, которая была присуждена ему в 1915 г. «за возвышенный идеализм литературных произведений, за подлинную симпатию и любовь к истине, с которой писатель создает различные человеческие типы». «Возвышенный идеализм» и гуманизм Роллана (слова, почти исчезнувшие ныне из лексикона культурной элиты), тот культ героического, который он создавал в своих произведениях, и уж тем более его неустанный поиск истины совершенно не соответствуют новомодным постмодернистским мантрам о «смерти субъекта» и относительности всего и вся. Как знать, быть может, это отрицание постмодернизмом истины не столь безобидно и бескорыстно. Прислушаемся к Роллану и его герою Пеги: «Прежде всего истина. И только затем справедливость. Точнее говоря, справедливость может существовать лишь тогда, когда существует истина. «Когда изменяют истине, неизбежно изменяют и справедливости; неполной истине соответствует неполная справедливость, иначе говоря - несправедливость».

Роллан сегодня некоторым критикам кажется многословным. Но ведь не более же он многословен, чем Пруст? Почему же последний стал одним из кумиров современных «высоколобых», а Роллан отодвинут

на периферию культурного поля? Роллана упрекают в пафосности, патетике. Но разве Виктор Гюго, почитаемый французами и поныне в качестве великого национального поэта, менее патетичен и риторичен? Говорят об избыточности социального анализа в романах Роллана? Но разве не выступает он здесь продолжателем бальзаковской традиции французской литературы?[6] Значит, дело не в художественном качестве произведений Роллана, не в недостатках его стиля, а в чем же? Назовем две, как нам представляется, основные причины. Во-первых, если говорить о России, то много издававшийся и широко изучавшийся в советский период Роллан стал «своим» для отечественного читателя и литературоведения, а став таковым, утратил существенную часть привлекательности. Исследуя закономерности, определяющие динамику культурного тезауруса того или иного субъекта, Вал. и Вл. А. Луковы приходят к выводу, что перемещение какого-либо знания из центра тезауруса на его периферию и обратно обусловлено степенью его новизны для реципиента. «Обычно интересное - это нечто чужое, неосвоенное, отмеченное новизной. Как только процесс освоения заканчивается, чувство новизны притупляется, а вместе с ним уходит и интерес». Во-вторых, антропология Роллана не вписывается в нынешнюю систему ценностных координат, не соответствует идеологии значительной части теперешней мировой «элиты», как бы не стремилась она отрицать наличие у нее этой самой идеологии. Роллан, безусловно, был одним из самых последовательных продолжателей гуманистической традиции европейской культуры, в основе которой была идея развития свободного, самоопределяющегося человека. В одном из писем Луи Жийе Роллан писал: «...Люблю я немногих, и они всегда те же <...> Шекспир, Рембрандт, Толстой, быть может, Данте и Джотто, и особенно Бетховен. Вы пишете, что любите их за то, что они устремлены к богу. Вам известно, что я не верю в такого бога, который отделен от людей. Этих художников я люблю за то, что они несут бога в себе, за то, что они его творят. Я не хуже вас знаю их слабости; но за это люблю их еще сильнее. Я не люблю слабость заносчивую и пустую, не люблю тех, кто черпает удовольствие в собственном

ничтожестве и без конца повторяет: “Уж таков я есть, что с этим поделаешь?” Гораздо теплее я отношусь к тем дорогим мне душам, что добры и прекрасны, несмотря на скудость собственной природы, от которой они страдают и с которой борются. Если бы бог существовал, я любил бы его бесконечно меньше, чем любого из этих милых мне людей. И, чтобы быть откровенным до конца, скажу, что, на мой взгляд, человек и есть самый настоящий бог. За это я не возношу его на пьедестал -но он живет в моем сердце»[7].

Нынешняя эпоха заменила гуманистическую идею развития личности концепцией «прав человека». Принципиальное различие в том, что идея развития предполагала движение личности вперед, ее внутреннюю работу по самосовершенствованию и самореализации, в том числе посредством приобщения к вершинам мировой культуры. Концепция «прав человека» исходит из того, что «естественные права» даются человеку apriori. Она не требует от человека усилий по совершенствованию мира и себя в нем. В конечном счете она рассматривает человека как потребителя, пассивного пользователя «естественными правами». Не стала ли наша постмодернистская эпоха временем, в котором восторжествовала та самая «заносчивая и пустая слабость», о которой писал Роллан, культивирующая под прикрытием громких слов о «свободе индивидуума», «правах личности», «отмене иерархий», собственное ничтожество и кичащаяся им как проявлением высшей «свободы индивидуума»?

Разумеется, бессмысленно винить эпоху за то, что она другая и у нее другие кумиры, но можно и нужно напоминать ей о том ценном, что было в эпохе предшествующей. Стендаль, ясно осознававший изменчивость художественных вкусов и утверждавший эту изменчивость как закон культуры, тем не менее призывал современников защитить себя от того, что он называл «сенекизмом», портящим все современное ему искусство. «Сенекизм» - отказ от «прекрасной простоты и естественности», склонность к экстравагантности, изысканности, утонченности, доходящих иногда до нелепости. «Хуже всего то, что привычка к блюдам, приготовленным со всеми пряностями Индии, делает нас нечувствительными к сладкому запаху персика». Стендаль понимал, что подлинное искусство движимо не интеллектуальной модой, что оно живет напряжением между традицией и новаторством, стремлением сохранить в культуре новой эпохи достижения эпохи предшествующей.

Своей книгой мне хотелось напомнить читателю о большом писателе и достойном человеке, который, как отмечал французский ученый Жан Альбертини, «сумел быть интеллектуалом и художником нового типа», отказавшимся от ожидавшей его университетской карьеры и посвятившим себя борьбе за человека, его достоинство и свободу духа[8].

В настоящей книге речь пойдет не обо всем творчестве Роллана, но лишь о его биографической прозе. Более того, из произведений Роллана в биографическом жанре объектом исследования стали только его биографии о представителях европейской культуры (Бетховен, Микеланджело, Л. Н. Толстой, Пеги). Вне поля зрения оказались книги «Махатма Ганди» (1923), «Жизнь Рамакришны» (1929), «Жизнь Виве-кананды» (1930). «Восточная тема» в творчестве Роллана, в том числе и в его биографической прозе, - тема отдельного разговора.

Понятие «биографическая проза», используемое в настоящем исследовании, требует некоторых пояснений. «Биографичесая проза» не является синонимом документально-художественной литературы, то есть того пограничного литературного рода, главный признак которого - эстетическое функционирование факта и документа (использование факта и документа для решения художественных задач). Понятие «биографическая проза» уже понятия «документально-художественная литература» и даже «документально-художественная проза». К биографической прозе относятся всего несколько жанров: биография, биографический очерк, литературный портрет. Документально-художественная литература представлена, помимо перечисленных собственно биографических жанров, мемуарами, автобиографией, дневником, записными книжками, автобиографической поэмой, документальным романом (романом-документом).

Одна из наиболее плодотворных попыток дать основные критерии разграничения различных документально-художественных жанров была предпринята в книге французского ученого Филиппа Лёжёна «Автобиографический пакт» (1975), к которой автор настоящего исследования и отсылает заинтересованного читателя. В свете интересующей нас темы отметим в исследовании Лёжёна следующие моменты. Ученый кладет в основу своей классификации художественно-документальных жанров четыре критерия: особенности нарратива, предмет

изображения, соотношение автора и рассказчика, соотношение рассказчика и героя. Обобщая аналитические выкладки Лёжёна, можно дать следующее общее определение биографии. Биография - прозаическое повествование, в котором с опорой на факты и документы рассказана история личной жизни какого-либо реального исторического лица и в котором рассказчик не тождествен главному герою. Относительно соотношения автора и рассказчика в биографии Лёжён констатирует, что оно не является константным: иногда автор и рассказчик могут отождествляться, в других случаях, напротив, существенно различаться[9].

Однако центральным в данном определении является понятие «личная жизнь» (“vie individuelle”), которое Лёжён использует в своей работе, не раскрывая его. В самом деле, что биограф понимает под «личной жизнью» своего персонажа - совокупность его бытовых привычек или интимные подробности его любовных отношений и чувств, или шире -вообще душевную, эмоциональную жизнь индивидуума, всю обширную сферу его психологии, нравственных, религиозных, эстетических переживаний а, может быть, еще шире - не только переживания, но и деяния, поступки, творчество?

Свой ответ на этот вопрос дал российский исследователь Г. О. Винокур в книге «Биография и культура» (1927). «Личная жизнь, - писал Г. О. Винокур, - это не психология или физиология, не сфера подсознательных представлений или биологическая конституция, а только то единство, неразрывное и всегда присутствующее, в каком вся эта мешанина наблюдений, фактов и догадок, вместе со всеми иными возможными дана нам в истории. Если это и психология, то во всяком случае некая психология историческая, вернее - психологическая история». Как видно из приведенной цитаты, Г. О. Винокур обосновывает два взаимосвязанных принципа современной биографии, биографии XX столетия - историзм и системность в изображении исторической личности. «Личная жизнь» как предмет биографии, в понимании исследователя, есть становящаяся, находящаяся в развитии система, органическое единство, целостность, а не статичный конгломерат разрозненных фактов или совокупность отдельных аспектов (биологического, психологического, социального и т.д.) жизни личности. «Когда мы говорим, что личная жизнь в истории есть история личной жизни, то этим мы утверждаем, что история есть тот контекст, то динамическое целое,

в котором как целое же личная жизнь становится. И если мы хотим уразуметь личную жизнь как действительно осмысленное целое, то мы не удовольствуемся уже, разумеется, изучением одной только внешней смены состояний и проявлений этого целого, но будем стремиться разглядеть само целое как то внутреннее, которое скрывается за каждым из этих состояний и проявлений как за своим внешним знаком»[10].

Разумеется, биография как жанр не сразу стала соответствовать этим принципам историзма и системности в изображении личной жизни человека. Как отмечал М. М. Бахтин, в биографии «целое героя не являлось основным художественным заданием, не являлось ценностным центром художественного видения... В биографии основным художественным заданием является жизнь как биографическая ценность, жизнь героя, но не его внутренняя и внешняя определенность, законченный образ его личности как основная цель. Важно не кто он, а что он прожил и что он сделал. Конечно, и биография знает моменты, определяющие образ личности (героизация), но ни один из них не закрывает личности, не завершает ее; герой важен как носитель определенной, богатой и полной, исторически значительной жизни; эта жизнь в ценностном центре видения, а не целое героя, самая жизнь которого в ее определенности является только характеристикой его». В сущности, Бахтин утверждал, что биография не знала категории характера. Для Бахтина не всякий образ человека в литературном произведении есть характер. «Характером мы называем такую форму взаимоотношения героя и автора, которая осуществляет задание создать целое героя как определенной личности, причем это задание является основным: герой с самого начала дан нам как целое, с самого начала активность автора движется по существенным границам его; все воспринимается как момент характеристики героя, несет характерологическую функцию, все сводится и служит ответу на вопрос: кто он».

Настоящее исследование не история жанра биографии, однако краткий исторический экскурс, в котором выделены узловые моменты в развитии жанра, представляется в работе необходимым, чтобы читатель яснее представил себе ту точку, в которой оказался Роллан-биограф.

Истоки жанра биографии - в античности. Уже в эллинистической биографии, прежде всего в жизнеописаниях Аристоксена, героями становятся творцы, культурные деятели, философы, музыканты и поэты (биографические циклы Аристоксена «О флейтистах», «О трагических поэтах»). Однако эллинистический биографизм основан на преимущественном интересе к «деяниям» и «приватному образу жизни» интеллектуалов и артистов[11].

Другая линия в развитии античного биографизма представлена Плутархом. В «Параллельных жизнеописаниях» внимание Плутарха сосредоточено на биографиях государственных мужей, политиков. Жизнеописания Демосфена и Цицерона изображают героев исключительно в их государственно-политической деятельности. Об их творчестве Плутархом не сказано ни слова. С. С. Аверинцев объясняет это приверженностью Плутарха полисным идеалам, которая «принуждала его третировать историко-литературную проблематику как проявление педантской mxpoXoYia: к чему говорить о словах, когда можно говорить о делах?». Плутарх, по мнению С. С. Аверинцева, кладет в основу своего сборника не любопытство к «знаменитости», но восходящую к Платону нормативную концепцию «великого человека», суть которой сводится к тому, что «великий человек» или, по Платону, «великая натура» - это величие души, незаурядность как в добре, так и в зле, значительность.

В европейской литературной традиции слово «биография» появилось и вошло в культурный обиход только в последней четверти XVII в. До этого итальянские жизнеописания в названиях содержали слово “Vita” («Жизнь», «Жизнеописание») или во множественном числе “Vite”. Во Франции, например, образцы агиографической литературы обычно имели в своем названии слово “Vie” - «Жизнь», «Житие», «Жизнеописание» (анонимное «Житие святого Григория» - “Vie de saint Gregoire” XII в., «Житие святого Фомы» - “Vie de saint Thomas”, около 1175 г. Гарнье). Впервые слово «биография» употребил английский писатель Джон Драйден (1631-1700) в предисловии к английскому изданию «Параллельных жизнеописаний» Плутарха 1683 г..

Во Франции для обозначения жанра долгое время использовалось латинское “biographia” или английское “biography”. Впервые французский вариант “biographie” был зафиксирован в «Словаре Треву» 1721 г.[12]

Однако, как это бывает в истории, явление возникло раньше, чем его название. Первыми образцами биографии о творческих личностях, писателях и художниках были «Жизнь Данте Алигьери» (напис, ок. 1360, изд. 1477) Дж. Боккаччо, трактат Ф. Виллани «О начале флорентийского государства и о славных его гражданах» (ок. 1380), в который были включены биография органиста Ф. Ландини и биографические заметки о живописцах, «Жизнеописание Данте и Петрарки» (1436) Леонардо Бруни, биография Брунеллески, написанная Туччи Манетти, «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» (1550-1568) Джорджо Вазари, «Биография Микеланджело Буонарроти» (1553) Кондиви, «Жизнь Бенвенуто Челлини» (написана в 60-х гг. XVI в.; опубл. 1728 г.).

Биографическая традиция в европейской литературе отличается от античного биографизма. Занимательности, «кунсткамерности» и каталогизаторству эллинистической биографии, с одной стороны, и морализму Плутарховых «Параллельных жизнеописаний» - с другой, биографизм европейской литературы противопоставил интерес к творческой личности, как таковой. Творческая личность привлекает внимание биографов европейских литератур (прежде всего ренессансных) не как некий любопытный казус, не своими бытовыми привычками или «деяниями» и не как пример для морального подражания, но прежде всего как творец художественных ценностей, как образцовый художник, свободный от внешнего принуждения, подвластный только своему гению.

Некоторые исследователи относят зарождение жанра биографии в европейской литературе к XVII-XVIII вв. и связывают генезис биографии с кризисом традиционалистской культурной парадигмы и зарождением и эволюцией идеи личностной автономии в истории культуры. Связь вполне понятна: биография как жанр, в котором повествуется о становлении личности, должна была иметь в качестве своей важнейшей предпосылки секуляризацию личности и возникновение новой концепции

человека, в которой он рассматривается как свободный от традиционалистских (прежде всего религиозных) канонов самоопределяющийся и становящийся индивид. Как отмечал Б.В. Дубин, «европейское сознание нового времени видит в биографии воплощение индивидуальной смысловой целостности в ее временном, “историческом” развертывании. Образ жизненного пути предстает при этом как последовательное и необратимое самоосуществление личности, управляемой в своем освоении окружающих обстоятельств и преодолении встречающихся преград собственным разумом и волей существа автономного и <.. .> полноценного. Биография как синоним искомой полноты самореализации становится <.. .> микромоделью культуры, понимаемой в духе кантовского Просвещения. Неотделимая от всей европейской программы культуры конца XVIII - начала XX в., биография - это как бы универсальная история взросления данного человека и человеческого рода...»[13].

Специфика французской ренессансной биографии на фоне итальянских образцов состояла в том, что в центре оказывались не художники, но преимущественно полководцы, общественные и государственные деятели. Самый яркий пример - «Жизнеописания знаменитых людей и великих полководцев» (напис, в 80-90-х гг. XVI в., опубл, в 1665-1666 гг.) П. де Брантома.

Переворот в представлениях об авторе во Франции произошел несколько позже, чем в Италии, в XVII-XVIII вв. Суть переворота, как его описывает М. Фуко, в том, что ценность текста отныне ставится в зависимость от его принадлежности тому или иному автору. «...Литературные дискурсы... могут быть приняты теперь, только будучи снабжены функцией “автор”: по поводу каждого поэтического или художественного текста будут спрашивать теперь, откуда он взялся, кто его написал, когда, при каких обстоятельствах или в рамках какого проекта. Смысл, который ему приписывается, статус или ценность, которые за ним признаются, зависят теперь от того, как отвечают на эти вопросы». Следствием этого нового взгляда на автора стал расцвет биографий о писателях во французской литературе XVII-XVIII вв. Выходят в свет двухтомная «Жизнь Декарта» (1691) Адриена Байе, «Жизнь Мольера» (1705) Жана Гримаре, «Жизнь Корнеля» (1758) Фонтенеля, «Жизнь Сенеки» (1778) Дидро, «Жизнь Вольтера» (1785) Кондорсе и др.

Однако лидером в жанре биографии в XVIII в. была Англия. Об особом статусе жанра биографии в английской литературе и о чрезвычайной популярности этого жанра в Англии писал современный немецкий исследователь Юрген Шлегер [14]. Сравнивая отношение немцев и англичан к биографическим ценностям и к жанру биографии, он констатирует центральное положение «биографического письма» (“biographical writing”) в английской литературе и маргинальное - в немецкой. Причину подобного «фокусного» положения биографии в английской литературе Ю. Шлегер видит в особом характере английской культуры, которую он определяет как “personality-centred culture”. Англичане, по мысли ученого, утверждают свою индивидуальность через культ предков, носителей культурных ценностей (“Cult of Culture”). Немцы, напротив, сориентированы на индивидуальный упорный труд, и прежде всего на интеллектуальную активность.

Лучшими английскими биографиями XVIII в., «классикой жанра» стали «Биографии английских поэтов» (1781) С. Джонсона и особенно «Жизнь Сэмюэля Джонсона» (1791) Дж. Босуэлла. Последняя представляла собой «исключительный по живости и исчерпывающей подробности образец биографии». Босуэллу удалось, опираясь как на свои личные впечатления, так и на воспоминания современников, письма, другие документы, создать сложный, многогранный образ Джонсона - писателя и человека.

Как констатировал Джозеф Рид, даже в английской литературе с ее сложившейся уже в XVIII в. традицией биографического жанра начало XIX столетия было временем не слишком благоприятным для жанра биографии. Это и понятно. Вызывавшие острый интерес в эпоху Просвещения документальные жанры (путешествия, путевые записки, биографии) отступают под натиском «литературы вымысла», создава

емой романтизмом с его культом воображения. Однако и в эту эпоху жанр биографии не был забыт вовсе: в Англии появляются фундаментальные, основанные на обширном фактическом материале биографии, некоторые из которых принадлежали перу известных писателей: «Жизнь Нельсона» Р. Саути (1813), «Письма и дневники лорда Байрона с замечаниями о его жизни» Т. Мура (1830), семитомная «Жизнь Вальтера Скотта» Дж. Локхарта (1836-1838). Высокую оценку английской биографии дал французский писатель и влиятельный литературный критик Шарль-Огюстен Сент-Бёв (1804-1869). «Суховатым», «скупым» французским жизнеописаниям он противопоставлял английские биографии, «обширные, тщательно составленные, порою даже несколько многословные повествования о личности и творениях писателя, цель которых - проникнуть в его душу, освоиться с ним, показать его нам с самых разных сторон, заставить этого человека двигаться, говорить, - так, как это должно было быть на самом деле; представить его средь домашнего круга, со всеми его привычками, которым великие люди подвластны не менее, чем мы с вами, бесчисленными нитями связанным с действительностью, обеими ногами стоящим на земле, от которой он лишь на некоторое время отрывается, чтобы вновь и вновь возвращаться к ней»[15]. Среди подобных биографий Сент-Бёв называет книгу Босуэлла и констатирует, что спрос на подобного рода сочинения рождается и во Франции.

Из французских биографий творческих личностей, написанных в XIX в., можно выделить «Жизнь Гайдна, Моцарта и Метастазио» (1817) и «Жизнь Россини» (1824) Стендаля, «Жизнь Шекспира» (1821) Франсуа Гизо, «Жизнь Шиллера» (1821) Проспера де Варанта. Роллан не прошел мимо стендалевских биографий, о чем свидетельствует его статья «Стендаль и музыка» (1913), в которой он дал анализ книги «Жизнь Гайдна, Моцарта и Метастазио», упомянул и «Жизнь Россини». Признавая и доказывая плагиаторский характер биографии Гайдна, Роллан вместе с тем видит заслугу Стендаля в том, что он придал рыхло построенному, многословному и педантичному труду итальянского музыковеда Карпани, ставшему жертвой плагиата, более живую и ясную форму. Роллан прощает Стендалю его научную недобросовестность за его писательское мастерство, которое заключалось

не только в «элегантной простоте повествования», но и в умелом сочетании исторического материала, эстетических рассуждений, остроумных эпизодов и личных воспоминаний[16]. Как будет видно в следующих главах настоящего исследования, отмеченные Ролланом приемы Стендаля-биографа будут использованы им в его биографических произведениях. Однако более существенно то, что в биографиях, принадлежащих перу Стендаля (прежде всего в биографии Моцарта и Метастазио), Роллан увидел отражение личности автора. Стендалевские биографии трактуются Ролланом как своего рода автопортрет Стендаля. В «Письмо о Моцарте» «Стендаль вложил всего себя», «Письма о Метастазио», как и «Письмо о Моцарте» - это уже подлинный Стендаль», портрет Метастазио «является прежде всего выражением собственных его (Стендаля. - В. Т.) чаяний в искусстве, и главная ценность заключена здесь в том, что Стендаль - тот Стендаль, который о нас обычно сокрыт, - выразил в нем самого себя». Стендалевская трактовка Метастазио, по мысли Роллана, стала выражением протеста французского писателя против грубого реализма и рассудочности своей эпохи.

Говоря о некоторых, наиболее значительных, образцах биографического жанра во французской литературе XIX в., необходимо вместе с тем отметить, что наиболее заметные позиции в пространстве биографического письма во Франции того времени занял жанр литературного портрета, родоначальником которого был Сент-Бёв. Очевидно, французское литературное сознание с его стремлением к лаконизму и ясности сочло небольшой по объему жанр литературного портрета наиболее адекватной формой изображения творческой личности в литературе нон-фикшн.

Исследователи жанра биографии отмечают, что всплеск интереса к нему произошел на рубеже XIX-XX вв. Степень распространенности и популярности биографий в разных странах была различной. Как отмечал канадский исследователь А. Вильсон, «именно в странах, го-

верящих на английском языке, возник особый интерес к биографическому жанру; в меньшей степени интерес этот заметен во Франции и еще меньше - в Германии»[17]. Однако, хотя Франция и стоит в этом ряду лишь на втором месте, можно назвать многочисленные опыты в биографическом жанре, принадлежавшие перу как известных французских писателей рубежа XIX-XX вв. - «Жизнь Жанны д'Арк» (1908) Анатоля Франса, «Проклятые поэты» (1884) Поля Верлена, «Утамаро» (1891) и «Хокусаи» (1896) Эдмона Гонкура, «Книгу масок» (1898) Реми де Гурмона и др., так и литераторов, чьи имена не остались в истории литературы . На рубеже веков в Париже выходила серия «Литератор в XVIII столетии» (“Un homme de lettres au XVIII siecle”), в которой были изданы биографии Дюкло, Мармонтеля и других писателей XVIII в. Основанный в 1909 г. парижский журнал «Нувель рёвю фран-сез» выпускал серию «Жизни выдающихся людей» (“Vies des hommes illustres”).

В этом контексте показателен и неожиданный для самого Роллана внезапный и громкий успех, выпавший на долю его «Жизни Бетховена» (1903). Как свидетельствует один из признанных ныне мастеров биографического жанра во французской литературе XX столетия Андре Моруа, которому в год роллановского триумфа исполнилось восемнадцать лет, успех «Жизни Бетховена» превзошел все ожидания. Книга разошлась в течение месяца и вышла вторым изданием в три тысячи экземпляров.

А. Моруа в своей работе «Аспекты биографии» (1928) попытался осмыслить причины возросшего интереса к биографическому жанру. Среди важнейших он называет ускорение общего темпа жизни, усложнение социальных процессов, интеллектуальную и техническую революцию, общественные катаклизмы, потрясшие XX в. Человек XX в. лишен веры, его сознание подтачивает рефлексия. В обществе нарастает ощущение неустойчивости бытия, неуверенности и растерянности. Кризис буржуазной культуры нашел свое выражение, в частности, в том, что относительно устойчивая и более или менее

цельная прежде система нравственных ценностей и ориентиров утратила стабильность и единство, что привело к возникновению многочисленных философских, идеологических, культурных, в том числе и литературных школ и течений. Вот как характеризовал эпоху ее живой свидетель А. Билли: «Можно назвать распутством проявления французского духа между 1885 и 1905 гг. <...>. По общему мнению, именно от избытка великолепия, изобилия и пышности страдает эпоха 900-х годов. Она страдает от присущего ей душевного смятения, противоречий, щедрости, от своего бесстыдства, от своей страстной любви к жизни и, в частности, от своей любви к самому чувству любви»[18].

В результате этих процессов, как заключает Л. Е. Кертман, для отдельного индивидуума фактор, порожденный ситуацией выбора, в конце XIX - начале XX в. играл неизмеримо большую роль, чем на предшествующих стадиях развития буржуазного общества, а необходимость выбора порождала смятение и раздвоенность сознания европейской интеллигенции. Иллюстрацией подобной раздвоенности может служить герой романа Ж.-К. Гюисманса «Там, внизу» (1891) писатель Дюрталь, который в своих эстетических спорах с другом критикует натурализм, но не может отказаться от него полностью, а лишь предлагает обогатить его мистическим элементом.

Плюрализм культурной жизни конца XIX - начала XX в. стимулировал раскованность мышления, стремление к достоверному фактическому знанию, к критическому, научному исследованию. Вместе с тем его оборотной стороной становится желание обрести интеллектуальную и нравственную стабильность, найти новые ориентиры в море идей, фактов, теорий, отыскать убедительные образцы достойной жизни.

Эти глубинные потребности общественного сознания на рубеже веков удовлетворял жанр биографии с его двойственной художественнодокументальной природой и ярко выраженной этической ориентацией. По мнению английского исследователя Г. Николсона, сочинение биографий - занятие не для уверенных в себе. С его точки зрения, в биографии раздираемое сомнениями сознание человека переходной эпохи ищет нравственную опору и подтверждение тому, что, даже сомневаясь, можно достичь жизненной цели и осмысленности человеческого бытия.

Всплеск интереса к биографии на рубеже XIX-XX вв. становится более понятным в контексте развитии философской мысли той эпохи, во многом определявшей тогдашнюю антропологию. Реакцией на позитивистские доктрины О. Конта, Г. Спенсера, И. Тэна, особенно популярные в середине - второй половине XIX в., стала «философия жизни», хорошо известная во Франции рубежа веков как в ее немецком (В. Дильтей, Г. Зиммель, Ф. Ницше), так и в собственно французском (А. Бергсон) вариантах и постепенно вытеснявшая позитивистские концепции с лидирующих ПОЗИЦИЙ[19].

Позитивисты рассматривали личность как результат воздействия некоторых природных и социокультурных факторов (например, расы, среды и момента у И. Тэна), утверждая тем самым идею абсолютного детерминизма. Человек, в трактовке позитивистов, - культурно-биологический тип, а искусство - исторический документ, позволяющий реконструировать своеобразие основного типа той или иной эпохи. Ипполиту Тэну не было чуждо понимание сложности, многослойности личности. В «Философии искусства» (1865-1869) он писал: «Время скребет и разрывает нас, как землекоп почву, и обнажает таким образом нашу моральную геологию». Однако метафизическая и биологическая трактовка личности обусловила превалирование интереса к ее общим, так сказать, типологическим свойствам. Представление о сложности человека не сочеталось у И. Тэна с представлением о его уникальности. Сама эта сложность воспринималась лишь как препятствие к постижению основного типа, преобладающего в жизни и искусстве какой-либо эпохи. Так, во «Введении к “Истории английской литературы”» (1863-1864) Тэн отмечал: «Равным образом, если вы хотите понять, в чем единство всех исторических разновидностей человеческой души, рассмотрите сперва душу вообще, в двух-трех ее важнейших свойствах, и в этом контуре вам откроются все основные формы, которые она способна принимать».

Концепция личности Анри Бергсона также основана на понимании сложности человеческого «я». Бергсон различал два «я» - поверхностное и внутреннее, глубинное. Однако метафизическому представлению Тэна о человеке как абсолютно детерминированном конгломерате

различных личностных слоев Бергсон противопоставляет идею свободной непрерывности, «чистой длительности» (duree) как главных характеристик человеческого сознания и личности. Он писал в работе «Творческая эволюция» (1907): «Непрерывность в изменчивости, сохранение прошлого в настоящем, истинная длительность - вот, по-видимому, свойства живого существа, общие со свойствами сознания»[20]. Как видим, личность у Бергсона - не механическое сложение отдельных элементов, но органичный синтез, основанный на продолжении прошлого в настоящем, обеспечивающем единство личности, ее субстанциальность и свободу.

В значительной степени именно под влиянием ставшей особенно популярной в начале XX в. философии Бергсона человек стал осознаваться как существо бесконечно более сложное, непредсказуемое, непрерывно меняющееся, в результате чего возникли новое, живое ощущение неповторимости, уникальности всякой личности и интерес к этой уникальности как самостоятельной, воспринимаемой вне связи с какими-либо внешними по отношению к ней факторами. Удовлетворить этот особый интерес и помогла биографическая литература.

Другой тенденцией в развитии философии, предопределившей в некотором отношении расцвет документально-художественных, в том числе и биографических жанров, является, на наш взгляд, тот своеобразный симбиоз позитивизма и спиритуализма, о котором как об отличительной черте французской философии рубежа веков говорит в своей книге «Современная французская философия» французский философ Люсьен Сев. Биографический жанр как нельзя лучше отвечал позитивистскому интересу к факту, документу, эмпирической конкретике, с одной стороны, и спиритуалистической устремленности к высшей духовности, недостижимому идеалу, с другой, ибо предлагал читателям образы великих людей, гениев, созданные на фактической, документальной основе.

Расцвету жанра биографии способствовали изменения, происходившие в эстетическом сознании эпохи: возникает чувство исчерпанности старых художественных форм, перестраивается система традиционных искусств, возникают новые виды искусства, в частности кинематограф, происходит «канонизация младших жанров» (В. Шкловский). Одним

из таких жанров стала биография. Среди эстетических предпосылок обращения к биографическим жанрам на рубеже XIX-XX вв. можно назвать то явление общественного сознания, которое Б. М. Эйхенбаум определил, как «усталость от вымысла», о чем он писал в 1913 г.: «На Западе еще больше устали от вымысла. И вот - захотелось нового эпоса, нового сказания о наших богатырях духа. К ним обращается фантазия, их творит героями этого эпоса»[21].

Свойственное, по мнению В. И. Божович, художественному сознанию эпохи соединение повышенной восприимчивости по отношению к внешнему миру с обостренным внутренним слухом привело к тому, что «сочетание правды объективного свидетельства и правды субъективного самовыражения станет одной из самых острых проблем в искусстве этого времени». Биографический жанр предоставлял широкие возможности для поисков решения этой проблемы, от чего в значительной мере зависела специфика жанра биографии в творчестве того или иного писателя.

Все рассмотренные выше социальные, философские и эстетические причины интереса к биографическому жанру, очевидно, определили в той или иной мере обращение к нему и Роллана. Однако есть и особые факторы, которые повлияли на становление Роллана-биографа, к рассмотрению которых перейдем в следующей главе.

  • [1] Приведем лишь некоторые, наиболее значительные работы отечественных ученых о Роллане: Балахонов В.Е. Ромен Роллан в 1914-1924 годы. - Л., 1958; Его же. Ромен Роллан и его время («Жан-Кристоф»). - Л., 1968; Его же. Ромен Роллан и его время. Ранние годы. - Л., 1972; Мотылева Т.Л. Творчество Ромена Роллана. - М., 1959; Ее же. Ромен Роллан. - М., 1969; Петрова Е.А. «Театр революции» Ромена Роллана (Драмы конца 1890-х - начала 1900-х годов и их исторические источники). - Саратов, 1979; Тахо-Года М.А. Поэтика романа «Жан-Кристоф» Ромена Роллана: Дис. ... д-ра филол. наук. -М., 1976; Урицкая Б.С. Ромен Роллан - музыкант. - М. - Л., 1974. 2 Cahiers Romain Rolland. Cahiers 1-17. - Paris, 1948-1967; Rolland R. Inde. Journal (1915-1943). - Paris, 1951; Rolland R. Souvenirs de jeunesse (1866-1900). Pages choisies. -Lausanne, 1947; Rolland R. Journal des annees de guerre. 1914-1919. - Paris, 1952; Rolland R. Memoires et fragments du journal. - Paris, 1956. 3 Barrere J. Romain Rolland par lui-meme. - Paris, 1955. 4 Arcos R. Romain Rolland. - Paris, 1950, Robichez J. Romain Rolland. - Paris, 1961, Cheval R. Romain Rolland, 1’Allemagne et la guerre. - Paris, 1963, Bondeville E. Romain Rolland a la recherche de 1’homme dans la creation artistique. - Paris, 1966. 5 Моруа А. Избранные сочинения: В 2 т. - М., 2000. - T. 2 . - С. 413. 6 Из недавних публикаций назовем следующие: Rolland R. Journal de Vezelay. 1938-1944. -Paris, 2012; Rolland R. Au-dessus de la melee. - Paris, 2013; Brancy J.-Y. Romain Rolland, un nouvel humanisme pour le XX-e siecle. - Paris, 2011; Valabregue J.-P. Romain Rolland et la metaphore. - Paris, 2011; Meyer-Plantureux Ch. Romain Rolland. Theatre et engagement. -Paris, 2012.
  • [2] Vermorel Н. Les cchangcs entre Sigmund Freud ct Romain Rolland ct leur incidence sur 1’elaboration de la demiere partie de 1’ceuvre freudienne (Univ, de Lyon-II, 1991); Nakamura K. La creation artistique chez Romain Rolland (Univ, de Paris-VII, 1992); Burlot S. Les aspects romantique de “Jean-Christophe” (Univ, de Brest, 1993); Chung S.-H. L’union des contraires dans les romans de Romain Rolland (Univ, de Brest, 1995); Ambour M. Une certain vision de 1’amour au debut du XX-e siecle: Andre Gide et Romain Rolland (Univ, de Paris-V, 1997); Yeh-Fleury’ H. Y. Romain Rolland et sa technique romanesque (Univ, de Paris-XII, 2002); Haroux M. Romain Rolland et les itineraires de formation dans “Jean-Christophe” le cheminement d’une oeuvre fleuve (Univ, de Lille-III, 2005); Brancy J.-Y. Romain Rolland, un nouvcl humanisme pour le XX-e siecle (Univ. Toulouse-II, 2009); Wesseler F. Dramaturgies du Sublime, entre theatre et opera (1890-1939): presence et metamorphose d’un concept dans I’ecriture theatrale de Romain Rolland, Richard Beer-Hofmann, William Butler, Yeats et Hugo fon Hofmannsthal (Sorbonne, 2011); Roudil R. Correspondance Romain Rolland-Gaston Thiesson (1915-1919) (Montpelier, 2011). 2 Romain Rolland, une oeuvre de paix. Actes du colloque de Vezelay, 4 et 5 octobre 2008 I Textes rassembles et presents par Bernard Duchatelet. - Paris, 2010. 3 Сведения взяты из издания: Bibliographic de la litterature fran^aise (XVI-XX ss.). - Paris, 2011. 4 Материалом для анализа стали следующие учебники и учебные пособия: Litterature XX siecle. Textes et documents / Collection dirigee par Henri Mitterand. - Paris: Nathan, 1992; Lagarde A., Laurent M. XX-e siecle. Les grands auteurs fran
  • [3] Histoire de la litterature franchise / Sous la dir. Daniel Couty. - Paris, 2000. 2 Dictionnaire des intellectuels fran^ais. Les personnes. Les lieux. Les moments / Sous la dir. Jacques Julliard et Michel Winock. - Paris, 1996. 3 Dictionnaire des intellectuels fran^ais. Les personnes. Les lieux. Les moments Dictionnaire des intellectuels fran^ais. Les personnes. Les lieux. Les moments... - P. 998-999.
  • [4] Цвейг С. Вчерашний мир. Воспоминания европейца. Статьи, эссе. - М., 1987. -С. 71-72. 2 Цвейг С. Указ. соч. - С. 72.
  • [5] Роллан Р Собр. соч.: В 14 т. - М., 1958. - Т. 3. - С. 140. 2 Rolland R. Peguy. - Paris, 1944. - T. 1. - Р. 64.
  • [6] Некоторые из этих критических замечаний в концентрированном виде представлены в статье о Роллане, написанной Жаком Робише для «Словаря французской литературы XX века» (См. Dictionnaire de la litterature frangaise. XX-e siecle. - Paris, 2000. -P. 650-651). 2 Луков Вал., Луков Вл. Тезаурусы II: Тезаурусный подход к пониманию человека и его мира.-М., 2013.-С. 558.
  • [7] Роллан Р Статьи, письма. - М., 1985. - С. 147. 2 Стендаль. Собр. соч.: В 15 т. Л., 1936. - Т. X. - С. 136.
  • [8] Albertini J. Introduction И Rolland R. Textes politiques, sociaux et philosophiques choisis. -Paris, 1970.-P. 107. 2 Lejeune Ph. Le Pacte autobiographique. - Paris, 1975.
  • [9] Lejeune Ph. Le Pacte autobiographique. - P. 38. 2 Винокур ГО. Биография и культура. - М., 1927. - С. 18-19.
  • [10] Винокур ГО. Биография и культура. - С. 23-24. 2 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. - М., 1986. - С. 159-160. 3 Там же.-С. 160.
  • [11] Аверинцев С.С. Плутарх и античная биография. К вопросу о месте классика жанра в истории жанра. - М., 1973. - С. 164-173. 2 Там же.-С. 178. 3 Там же.-С. 181-182. 4 О ’Neill Е.Н. A history of American biography. 1800-1935. - Philadelphia, 1935.-P. 7.
  • [12] May G. L’autobiographic. - Paris, 1979. - Р. 155. 2 См., напр., Дубин Б.В. Биография, репутация, анкета. О формах интеграции опыта в письменной культуре // Лица. Биографический альманах. - № 6. - М. - СПб., 1995. -С. 7-31; Gusdorf G. Lignes de vie. - Paris, 1991.
  • [13] Дубин Б.В. Биография, репутация, анкета. О формах интеграции опыта в письменной культуре. - С. 13-14. 2 Фуко М. Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексуальности. - М., 1996. - С. 24.
  • [14] SchlaegerJ. Biography: Cult as Culture // The Art of literary biography. Ed. by John Batchelor. -Oxford, 1995. 2 Ibid. - P. 57. 3 Ibid. - P. 64. 4 Ibid. - P. 69. 5 Подробнее об английской биографии см.: Потницева Т.Н. Из истории жанра биографии в английской литературе. - Днепропетровск, 1991. Ее же. Биография как жанр английской литературы XIII-XIX вв.: Дис.... д-ра филол. наук. - Днепропетровск, 1993. 6 История английской литературы: В 3 т. - М. - Л., 1945. - Т. 1. - С. 458. 7 Reed J. English biography in the early nineteenth century (1801-1836). - London, 1966. -P. VII.
  • [15] Сент-Бёв Ш.-О. Литературные портреты. Критические очерки. - М., 1970. - С. 47. 2 Там же. 3 Роллан Р Собр. соч.: В 14 т. - Т. 14. - С. 269-304.
  • [16] Роллан Р Собр. соч.: В 14 т,- Т. 14. - С. 288. 2 Там же. - С. 292. 3 Там же.-С. 295. 4 Там же. - С. 297. 5 Подробнее о жанре литературного портрета см.: Трыков В.П. Французский литературный портрет XIX века. - М., 1999. 6 См.: Вильсон А. Биография как история. - М., 1970. - С. 3; Левянт М.Я. Биографический жанр в творчестве А. Моруа. Биографии писателей: Дис. ... канд. филол. наук. - М., 1972. - С. 23; Nicolson Н. The development of English Biography. - L., 1928; Garraty J.A. The nature of biography. - N.Y., 1957; Kendall PM. The art of biography. - N.Y., 1965; O’NeilE.H. Biography: Past and present. - N.Y, 1965.
  • [17] Вильсон А. Указ. соч. - С. 7. 2 Назовем здесь лишь некоторые из работ подобного рода: М. Лянюсс «Монтень» (1895), Ф. Годе «Мадам де Шарьер и ее друзья» (1906), К. Бине «Жизнь Пьера Ронсара» (1909), Р. Дешарм «Флобер. Его жизнь, характер и взгляды до 1857 г.» (1909) и т.д. 3 Моруа А. Литературные портреты. - М., 1970. - С. 366-367. Заметим, что три тысячи экземпляров - тираж немаленький даже для сегодняшней Франции. 4 Maurois A. Aspects de la biographie // Oeuvres completes. - Paris, 1930. - V. 6. - P. 3-93.
  • [18] Billy А. L’Epoque 1900. - Paris, 1951. - Р. 481. 2 Кертман Л.Е. История культуры стран Европы и Америки. 1870-1917. - М., 1987. -С. 143. 3 Nicolson Н. The development of English Biography. - L., 1928. - P. 125.
  • [19] Об этом подробнее см.: Новиков А.В. От позитивизма к интуитивизму. Критические очерки буржуазной эстетики. - М., 1976. - С. 3-7. 2 Тэн И. Философия искусства. - М., 1933. - С. 290. 3 Цит. по: Зарубежная эстетика и теория литературы XIX-XX вв.: Трактаты, статьи, эссе. -М., 1987.-С. 80.
  • [20] Бергсон А. Творческая эволюция. - М. - СПб., 1914. - С. 20. 2 Сев Л. Современная французская философия. Исторический очерк: от 1789 г. до наших дней. - М., 1968. - С. 208-209.
  • [21] Эйхенбаум Б. Обзор иностранных журналов // Северные записки. - 1913. - Декабрь. -С. 196. 2 Божович В.И. Традиции и взаимодействие искусств. Франция. Конец XIX - начало XX века. -М„ 1987. -С. 5.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >