Ольга Лаптева. Магия журналистского слова

ечи. 2003. № 1.}}

Очерки

О, я хочу безумно жить: Все сущее — увековечить, Безличное - вочеловечить, Несбывшееся — воплотить!

А. Блок

Вот уже дет двадцать кряду я каждодневно, неусыпно и неукоснительно внемлю Ему и Ей. Они неразлучны, и, как всегда бывает это, определяют облик друг друга. Он — это журналист. Она — русская речь. Она, конечно, прекрасно себя чувствовала бы и без него, как это и было до его появления. Но не прожила бы без буквы — литеры — литературы. Без автора — писателя, литератора никто не заботился бы ни о ее образовании, ни о ее красоте. Ее природное очарование само по себе не смогло бы вывести ее на всенародную дорогу литературности. Тысяча лет потребовалась для такой шлифовки. Все это время она преумножала и приумножала свое богатство и теперь раскидывает его перед пишущим и говорящим: посмотри, как сверкают краски, ка-

Ольга Лаптева. Магия журналистского слова кой выбор возможностей — на все вкусы, на любую надобность, на все случаи жизни. Бери что хочешь, но — не ошибись. Меня надо понимать, любить и беречь, в нечутких руках я поблекну, испорчусь, завяну.

Значит, он — это писатель? Но кто сказал, что журналист не писатель? Разница не абсолютна, сила воздействия их творений велика. Они разделены, конечно, своим основным устремлением. Одному нужно мгновенно, сразу запечатлеть средствами языка последнее событие, ощущение, мысль. Другому — не зная спешки, оттачивать эти средства, чтобы воплотить вымысел, образ, эфемерность, реальность которых лишь в их узнаваемости. Этот другой — художник слова. А что же выпадает на долю первого? Он простой поденщик? Но разве людям интересно, пропуская через себя его речевое творение, встретиться с неинтересным человеком, с беспомощной, бедной, бледной, неточной и некрасивой речью? Конечно, строгим жанрам, имеющим готовую официальную болванку и призванным выполнять сугубо практическую информативную функцию, не до красоты. Они на службе. Но нестрогие жанры, которые и определяют лицо издания, обязаны показывать своего творца — умного, справедливого, чуткого, остро чувствующего гармонию и соразмерность. И для этого единственный способ — языковые средства. Только так можно воплотить функцию воздействия. Вот здесь и сошлись журналист и писатель. Оба проявляют свою личность в речи, и это элемент ее культуры.

Усредненная, стандартная, неиндивидуальная речь не может быть эстетически выразительной. А ее нормативность лишь продолжает ее личностные качества. Речь призвана доставлять удовольствие своему адресату.

Журналист пишет не на века, как писатель. Его пульс бьется вместе со временем. Он в гуще жизни - и значит, в горниле живой, сегодняшней, массовой речи. Она стихийна, капризна и своенравна, как красивая женщина. Она и становится речью журналиста, однако, не в своем первозданном виде. Не преобразовывать и не организовывать ее он не может. Он создатель, творец, а речь — орудие его производства. Как всякий мастер, он подгоняет, подлаживает инструмент под себя — в соответствии со своими вкусами и пристрастиями.

Вот тут-то и возникает это парадоксальное взаимодействие: речь как инструмент журналистского творчества берется автором из жизни, а возвращается им в жизнь уже со следами ее обработки. Процесс взаимный: жизнь дает журналисту слово, журналист возвращает его в жизнь. Тем самым оно получает силу обратного воздействия на живую речь. Ведь общество у нас и читающее, и слушающее, и смотрящее. Именно в этой точке и сосредотачивается ответственность журналиста', он обретает магическую силу влиять на живую речь. Вот почему лингвисту столь интересна речь газеты, радио, телевидения. Состояние живой речи в момент творения определяет выбор журналиста в поиске языкового средства, а выбор журналиста, в свою очередь, может повлиять (и влияет) на объективные процессы, совершающиеся в живой речи. Внутренние процессы языкового развития, творец которых — сам язык, дополняются действием культурных и социальных факторов общественной жизни, в формировании которых журналист очень влиятелен. Пользуясь возможностями избирательности языкового средства, он влияет на степень массовости употребления того или иного явления языка, охвата им разных слоев общества, на меру их проникновения в литературный язык и закрепления в нем.

Ответственность журналиста в выработке общественного языкового вкуса преувеличить невозможно. Она требует от журналиста высокой культуры во всем. Речевая культура не может существовать отдельно от личностной культуры -точно так же, как не может быть, например, культуры поведения в общественном транспорте отдельно от культуры отОльга Лаптева. Магия журналистского слова ношения человека к другому человеку и чувства толерантности. Речевую культуру определяет не одно лишь следование строгой литературной норме. Ею руководит и общее филологическое образование, и общий вкус языковой личности, не в последнюю очередь — понимание и ощущение красоты и гармонии, меры и пропорции, поэтического и прозаического, комического и трагического. Во всем этом — залог удачи журналиста, удачи воплощения его замысла в языке. Он должен быть властелином всех богатств царства слова, ощущать — на основе знания, но уже на уровне интуиции — выразительные и эстетические возможности всех пластов литературного языка. Как ни странно, журналистские пристрастия влияют даже на формирование орфографических и пунктуационных правил!

Названное в какой-то степени может определять модель журналиста. И она, прежде всего, предполагает виртуозность в использовании всех языковых богатств, любовь к слову, восхищение и любование им, отношение к нему как к чуду. В академическом Словаре современного русского литературного языка представлено приблизительно 129 тысяч слов. То, что в реальном общественном употреблении находится лишь их небольшая часть, закономерно и неудивительно: языковые богатства накапливаются исторически, и доступ к ним открыт посвященным. Но ведь журналист — профессионал слова.

Примером постижения возможностей языка может послужить один случай приставочного словообразования. В русском языке издавна существует соотносительность приставок с- и со-. У нас есть пара скрытый, скрытный есть глагол совершать. Журналист пишет:

«— Не ввести платный трафик было невозможно хотя бы потому, что любое бесплатное соединение запрещено законом, это трактуется как скрытие доходов». (Изв. 11.12.02.) Почему выбрана эта приставка — понятно: это отглагольное существительное. Но есть ли такое слово? Видимо, есть как профессиональный термин, и 17-томный словарь его дает (без указания на сферу употребления), а сокрытие считает словом устаревшим, употребляющимся преимущественно в официальной речи. То есть обратно приведенному в примере употреблению. У Ожегова же есть сокрытие, а скрытие отсутствует. Между тем читаем у Блока:

Простим угрюмство. Разве это Сокрытый двигатель его? Он весь — дитя добра и света, Он весь — свободы торжество.

И это в 1914 году, всего за 88 лет до нас, что по историческим меркам совсем немного. И здесь же угрюмство с суффиксом, который для нас в этом слове невозможен, должен быть —ость. Обратимся к Пастернаку:

Во всем мне хочется дойти

До самой сути.

В работе, в поисках пути, В сердечной смуте....

Все время, схватывая нить

Судеб, событий,

Жить, думать, чувствовать, любить, Свершать открытья.

Написано всего за 40 с небольшим лет до нас. Ударение судеб, ср. и у Пушкина:

И всюду страсти роковые, И от судеб защиты нет.

Что делать журналисту со всем этим знанием? По крайней мере, иметь его, чтобы делать сознательный выбор.

И чтобы от незнания не возник комический эффект, помимо его воли. Хотя приведенный пример — из интервью, но ведь публикует-то его журналист. А у поэтов — только ли требование размера? Назовем здесь хотя бы пресловутые как бы; достаточно, неверное управление с о том что, заполонившие устную речь и уже вплотную подобравшиеся к письменной.

Другой пример — на этот раз явно положительный. Великолепно пишущий молодой Дм. Соколов-Митрич, невзирая на все стенания о засилье жаргонизмов в газете, в очерке из Урюпинска (Изв. 11.12.02 — тот же номер газеты) обильно уснащает ими и свою речь, и речь персонажа. Здесь и забили стрелку, и крепко попал, и оттягиваются по полной программе (пенсионеры!), и что-то супер, и шмаляет походу человек сто, и было где оттянуться. А, кроме того — модные шокировать шокировал (в близком соседстве), позиционировали себя. Но он — мастер. Все к месту — и в речи персонажа, и в авторской. Он в русле современного вкуса, и все в меру, все уместно. Он не подделывается, каждое слово у него выполняет свою изобразительно-характерологическую функцию.

Вернемся к нашему вопросу. Так что же журналист способен сделать с языком, как может повлиять на него? Журналист может следующее.

  • 1. Отражать, фиксировать живое явление, пользоваться им в своем тексте и этим способствовать кодификации живого явления, вводя его в литературный язык и его норму.
  • 2. Повинуясь языковой моде и языковому вкусу времени, подражая реально существующему употреблению языкового средства и друг другу, соревнуясь — кто больше введет таких средств на газетную полосу, журналисты распространяют явление и этим ускоряют его вхождение в общий язык, даже если это «отрицательный материал».
  • 3. Последовательно, не обращаясь к языковому богатству во всем его объеме и не зная его, журналист может замедлить употребление языкового средства и этим способствовать его выходу из литературного обихода, в результате чего оно может и полностью исчезнуть. Лишь немногие из журналистов могут играть на исторически сложившихся соотношениях (приблизительно такую же мысль высказал Д.С. Лихачев в нашем журнале. См. № 2). Радует пример из «Известий» (05.01.01), где в одном предложении журналист прибегает к словам своеобразный, самобытность, своеобычность. И все же ряд этих сложений гораздо шире: самоотверженность, самоотречение, самоистязание, самоограничение, самонадеянность, самозванство, самопожертвование, самосохранение, самосозерцание, самоуспокоение, самодовольство, самохвальство, самодурство, самодостаточность, самоценность, самосовершенство, самостоятельность, самоуверенность, самовластие, самодержавие (это термин), самобытность, саморазрушение, самовлюбленность, самолюбие (и себялюбие), самодеятельность (обрело новую жизнь), самостоятельность, самовоспроизводство, самозабвенность (ряд отнюдь не исчерпан). У многих из этих существительных есть соответствующие прилагательные.

Подобных рядов к нам из прошлого пришло в изобилии. Назовем ряды с благо- (о них писала в журнале С.В. Света-на. См. № 2); любо-, легко-, лице-, мило-, добро-, едино-, здраво-, много-, слабо-, ино-, инако-, чуже- и др. Не будет преувеличением сказать, что немало слов рискуют исчезнуть от неупотребления. Журналистам гораздо проще жонглировать жаргонизмами и варваризмами, впаривать их, тем самым создавая новый бренд (его пишут и брэнд) (см. п. 2).

4. Наконец журналист способен изменить само явление, вставляя слово в несвойственный ему контекст и этим преобразуя его семантику. Так, например, случилось с чрезвычайно модным и потому забивающим весь ряд своих синонимов словом шокировать. Оно пришло к нам, скорее всего, в XIX веке и имело своим четким значением «смутить неприличным поведением» (во французском у него есть до-36

Ольга Лаптева. Магия журналистского слова полнительная сема «оскорблять»). Иногда в наших газетах оно и поныне употребляется приблизительно в этом смысле (ср.: Правительственный Институт национальной памяти Польши обнародовал доклад, в котором содержатся шокирующие для жителей страны сведения (Изв. 04.11.02) о том, что в еврейских погромах участвовали не только немцы, но и поляки). Соответствующее ему шок изначально отклонялось от него по значению и в языке-источнике, и у нас, и смысл его был «болезненное состояние оцепенения» и даже «апоплексический удар». В таком значении оно употреблялось в газетах во время трагедии захвата заложников в ДК на спектакле «Норд-Ост»: «А сразу после захвата ДК в прямом эфире первого канала продюсер мюзикла “Норд-Ост” Александр Цекало (возможно, пребывая в состоянии шока, а возможно, просто не подумав о последствиях), описал схему здания» (Изв. 26.10.02); «В неполноте информации виноват фактор неожиданности. Не только наши власти, и мы, и весь мир были в шоке от случившегося» (Изв. 31.10.02).

Чрезмерное, чрезвычайно широкое употребление этих слов в СМИ при пренебрежении имевшимися в языке для выражения нужного значения другими словами привело к неминуемому и неизбежному результату: их значение сместилось, неопределенно расширилось, стало нечетким. «Неприличное поведение» быстро отпало, вместо «смутить» появилось «привести в замешательство», далее «неприятно удивить, поразить», затем отпало и «неприятно» и заменилось семой «сильно». Отрицательной оценки не стало, даже появилась положительная. Это в глаголе. Ав существительном ушло медицинское значение и усилилось состояние оцепенения. Потом и оцепенения не стало, и стали возможными фразы вроде: Его доставили до «Рэдисон-Славянская» за 16минут. Он просто был в восторге и шоке (Радио России, вед). Вот телереклама автомобиля БМВ: Вы еще успеете выключить телевизор. Это зрелище может вас шокировать.

Интересно, что изменения значения в сторону их расширения и смещения охватывают всю группу модных слов. Перечислю их суммарно: уникальный, оптимальный, симпатичный, проблемный, проблематичный, лицезреть, сенсация, эксклюзивный, пафосный, знаковый, культовый, сенсационный, престижный, элитный, актуальный, статусный и некоторые другие. Сейчас к ним прибавилось позиционироваться, агрессивный, серьезный. Смещение в значении у них протекает по некоторым типам, в целом близким к обозначенному для слов шок, шокировать. Надо заметить, что обновлять подобные слова журналисты вынуждены, потому что от долгого и частого употребления заложенная в них экспрессия стирается, а без нее в газетном тексте не обойтись.

Не так давно появились у нас еврокуры, евробонды, евроконцерты, евроистребитель, европрестиж, евротур, евровокзал, евроспецодежда, евробутылки и другое в этом роде. Но быстро стали надоедать, чему свидетельством евробюрократы в «Известиях» (09.11.02), употребленные в заголовке отнюдь не с восхищением качеством, а с явной иронией. Но свято место пусто не бывает. В самое последнее время стремительно распространились тоже иронические гимночистка, спецгосудар-ство, спецбюрократия, спецполитхолуи, худдостоинства, пока еще как авторские находки. А само стремление к таким сокращениям, уже без иронии, ширится и растет: юрлицо, физлицо, физматшкола, физматлицей, Совфед, Совбез и др.

Все это быстро распространяется и подхватывается обществом весьма охотно: кем-то с усмешкой, а кем-то и серьезно - видимо, из соображений «престижности». С легкой руки журналистов.

А новые варваризмы! Некоторые разделы газет сплошь пестрят ими. Нас осаждают и требуют участия и понимания (да разве все читатели обязаны и могут их понимать?): саунд-продюсер, тренд, бренд (брэнд) керлинг, боулинг, картинг (не говоря уже о рейтинге), инсайт, на грани фола, миллион холденовколфилдов, алертностъ, аппер-мидл-класс, артефакт, мар-гиналитет, президент заветировал закон, экзоты, драйв, кайф, трэш, трейдеры, снорклинг, фронтмены, спамы, картируют пятна и проч, и проч. — несть им числа. Про девелоперов и риэлтеров уж не говорю. Шопинг — празднинг зазывает реклама с неподражаемым юмором. А заседание сквотов — это что такое? Журналисты, галопом скачущие по таким словечкам и преподносящие их читающей публике в качестве десерта, явно эксплуатируют тот факт, что заимствования, в разные эпохи массами двигавшиеся в наш язык, на удивление легко им осваивались и усваивались и в итоге его обогащали. Но они не принимают во внимание, что усваивались те иноязычные заимствования, которые были функционально нагружены (они или становились терминами, или получали необходимое значение и осваивались). О них упоминал Д.С. Лихачев. Журналисты, злоупотребляющие ненужными, необязательными, непонятными варваризмами, нарушают главную функцию газетного текста — информативную. Неужели они полагают, что и такие войдут в язык? Вряд ли...

Желанная свобода слова, понимаемая как свобода мысли, оборачивается полной свободой самого слова, не регулируемой чувством меры и вкуса автора текста. Не хватает ответственности. Не хватает меры и вкуса.

Общество не осталось равнодушным к этой всепожирающей тенденции. Так, «Известия» (09.12.02) поместили едкое и остроумное письмо-пародию Ю.Е. Седельникова из Казани под названием «Фильтруйте юсадж». Полное боли за судьбу русского языка, письмо заканчивается обращением к журналистам:

«Вы пишете для детей, нэйтивный язык которых — ра-шенский. Постарайтесь, по поссибильности, избегать косад-жа (это слово я не поняла!) американских вордов в русской транскрипции. Беливте мне, от этого вы только выиграете».

Я привела примеры из газетных текстов. Устная журналистика на радио и телевидении имеет свои особенности. Это касается, конечно, не прямого прочтения (то есть устного воспроизведения) письменного текста. При таком воспроизведении ни структурные, ни лексические характеристики письменного текста не меняются, и собственно устными оказываются лишь фонетические приметы речи того или иного журналиста, которые вполне индивидуальны и зависят от произносительных навыков, полученных и усвоенных им в детстве из окружающей среды. Они оказываются очень прочными и плохо поддаются самокоррекции уже взрослого человека. Наблюдая за ними, обычно можно увидеть следы региональной фонетики, не совпадающей с литературными произносительными нормами, в основу которых легла речь московского региона. Так сложилось исторически. Эти следы не могут пройти незаметно для нормы литературной и не оказать на нее воздействия: видимо, она станет менее строгой, ведь радио и телевидение общенациональны и общенародны, как и норма.

Другое дело — сама продукция устной речи. В комментарии события, репортаже, обозрении, интервью журналисту и легче, и лучше для дела опираться не на сформулированный письменный текст, а лишь на ключевые моменты его содержания. Так обычно и бывает. Это лучше потому, что речь становится естественной и соответствующей свободной устной литературной речи. Если у журналиста в эфире есть собеседник - не профессионал речевого мастерства, а просто интересный своими мыслями, знаниями, соображениями человек, то этот собеседник обычно без затруднений продуцирует устную речь. Журналист лишь должен помочь в создании непринужденной атмосферы взаимного понимания. Для такого взаимодействия годится только свободно льющаяся устная речь, которую не должны менять условия студии.

Лингвистические особенности речи очень важны для понимания характера ее нормативности. Она должна быть нормативной — эфир обязывает. Вот тут-то и возникает кардинальное противоречие: ведь кодифицированная, узаконенная литературная норма в области грамматики и лексики основана на письменном тексте. Для его формирования и формулирования есть время и возможность исправления. А в условиях свободного продуцирования ни времени, ни возможности для этого нет. Слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Поэтому вопрос о литературных нормах устной речи сложнее.

Те явления, устройство которых одинаково и в письменной, и в устной речи, принадлежат кодифицированной норме. И в том и в другом виде речи с равным успехом и на законных основаниях может быть употреблена, например, фраза: Я сегодня устал. Ее можно продолжить: За окном хмуро. Что-то мне нездоровится. Пойду погуляю. И хотя здесь речь от первого лица, видимо, более характерная для устной формы, ее без преобразований можно включить и в письменный художественный текст. Но есть и такие явления, организация которых различается в зависимости от формы — письменной или устной.

В письменной речи представлена кодифицированная норма, она обязательна и обеспечивает понимание, восприятие и воздействие письменного текста на ум и чувства читателя, потому что благодаря ей текст приобретает законченную и совершенную форму и не вызывает отторжения. А что в устной? Этот пласт литературной речи должен, с одной стороны, подчиняться общим правилам литературного языка. Но это далеко не всегда просто и исполнимо из-за принципиально иного способа формирования речевого потока в устной форме сравнительно с письменной: при устной форме он осуществляется вместе с течением времени, при письменной непосредственно от него не зависит. Это противоречие, как обычно и бывает в языке, решается силами и возможностями его самоорганизации. В устной речи, кроме нормы кодифицированной, действуют еще два типа норм (литературных!): устно-литературная и устно-разговорная.

Они складываются как норма потому, что отвечают некоторым типическим и также обязательным характеристикам устной речи. Устно-литературная норма складывается на основе сегментации, то есть членения паузами потока речи на отрезки самого разного структурного устройства. Они не совпадают (но могут и совпадать) с компонентами структуры предложения: членами предложения, словосочетаниями, частями сложного предложения и под. Паузы-остановки возможны в любом месте и определяются удобством произнесения и ходом мыслительной деятельности в момент речи. Характерный пример из интервью в программе «Время» (ОРТ): Я бы хотел здесь рассказать один вопрос /осветить / остановиться на одном вопросе. Пауза-ция, позволяющая останавливаться чуть ли не в любом месте речевого потока, дает возможность поиска слова, обдумывания продолжения, уточнения сказанного, пояснения. В приведенном примере она представляет устно-литературную норму организации речевого потока, в котором далеко не всегда удается «поставить точку» в правильном с письменной точки зрения месте. Как показывает пример, здесь открываются широкие возможности для появления «лишнего» глагола или даже целой их серии, а это — основа возникновения не предусмотренной структурой предложения дополнительной предикации, которая в соответствии с этим типом нормы дает начало новым языковым (речевым) формам организации. Однако в этом примере есть и случай прямой ошибки: это невозможное ни в каком типе речи сочетание «рассказать вопрос».

Подобные отступления от любого типа нормы не встречаются, пожалуй, лишь в высококультурной речи опытного 42

Ольга Лаптева. Магия журналистского слова оратора. В идеале они недопустимы. Они царапают слух, снижают образ говорящего в глазах собеседника, их, конечно, следует избегать и строже относиться к себе. Но они могут пройти и незамеченными. Ведь собеседники увлечены содержанием. Чтобы избежать ошибки, порой излишне строго относящийся к своей речи говорящий, боясь попасть в ловушку неграмотности, бросается в другую крайность: заставляет себя говорить «по-письменному», в соответствии с кодифицированной нормой, не обращаясь к норме устнолитературной. Получается речь неэмоциональная и неэкспрессивная, лишенная живости, человек «говорит, как пишет», а функция воздействия ослаблена. Лучше всего профессионалу выбирать для себя такой устный слог, который мог бы представлять золотую середину: живая сегментированная речь без отступлений от кодифицированной нормы.

Устно-литературная норма свойственна любому типу литературной речи в устной форме. Однако в устно-лите-ратурной речи, речи преимущественно бытовой, формируется собственный, более узкий, тип устно-литературной нормы — устно-разговорная норма. Речевые привычки говорящего и стремление к непринужденности определяют возможность появления нормы этого типа в радио- и телевизионной речи. Количественно таких случаев здесь меньше, чем в обычной повседневной речи, но они есть и не должны считаться неправильностями. Часто здесь употребляются частицы-актуализаторы вроде вот, вот это, вот этот вот, очень удобные для дубляжа местоимения существительными и наоборот: Понимаете, вот эти вот вопросы у нас они находятся в ведении...; и меня щас волнует / вот те миллионы малообеспеченных людей /особенно это видно на Васильевском острове/ вот как они будут жить?; Работают многочисленные комиссии. И если бы от ш/хбыл прок от этих комиссий.

Замеченная при иллюстрировании устно-литературной нормы повышенная глагольность становится базой для организации в устно-литературной норме устойчивых структур такого, например, типа: Свежий товар вывозят прямо с фабрики дают; Когда я работаю или в крытом стадионе на проспекте Мира или в Лужниках пою Пришли где-то к четырем утра добрались. Они характеризуются четкостью и повторяемостью акцентов, расположения членов, обязательностью двойных глаголов. Их устно-разговорная специфика проявляется главным образом в синтаксисе, слабо затрагивая морфологию.

Здесь особенно ярко проявляются живые процессы в русском языке.

Таким образом, специфика устного мастерства журналиста состоит не просто в строгой кодифицированности, нормативности речи, но в умелом маневрировании сочетаниями всех трех типов норм: кодифицированных, устно-литературных и устно-разговорных. Неправильностей в глагольном управлений, пристрастия к модным словечкам и оборотам, порой бессмысленным (например, тем же как бы и достаточно) путаницы слов и вообще ошибок разного рода надо стремиться избегать. Они портят речь, снижают ее культуру.

Есть и еще один тип литературной нормы — книжнописьменный. Ему следует появляться в устной журналистской речи только в профессионально точных формулировках и при чтении письменного текста. Сравним с газетой: там книжно-письменная норма уместна в строгих жанрах и в официальных текстах.

Получается некоторая система из четырех типов нормы, где резко противопоставлены друг другу норма книжно-письменная и норма устно-разговорная. Именно в их употреблении журналисту следует избегать крайностей чрезмерного увлечения той или иной из них. Обычная же общелитератур ная кодифицированная норма и норма устно-литературная ложатся в основу журналистской устной речи.

Ясно, как много неудач разного рода может подстерегать журналиста, имеющего дело с устной речью. Приходится без устали над ней работать, контролировать процесс говорения. Хотя это и противоречит автоматизму порождения естественной речи, такой контроль для говорящего публично необходим.

Язык — живой всегда, каждую минуту своего присутствия в постоянно меняющемся обществе. Обеспечивая все стороны жизни общества, он сам тоже постоянно меняется. Эти изменения, даже если они обусловлены социальными причинами, всегда регулируются внутренними механизмами самоорганизации языковой системы. Однако упорядочивающая его литературная норма обладает свойством устойчивости и консерватизма. Благодаря этому языковая преемственность поколений становится реальностью. Обращаясь к новым живым языковым средствам, журналист не может пренебрегать нормой.

Велика сила печатного и сказанного слова.

Задание

Составьте толковый словарик следующих терминов: саунд-продюсер, тренд, бренд {брэнд,) керлинг, боулинг, картинг, инсайт, на грани фола, миллион холденов колфилдов, алертность, аппер-мидл-класс, артефакт, маргиналитет, президент заветировал закон, экзоты, драйв, кайф, трэш, трейдеры, снорклинг, фронтмены, спамы, картируют. Попытайтесь найти им русскую замену.

Евгений Петров

Евгений Петрович Петров (Катаев) — писатель-сатирик, публицист (1903— 1942). Начал публиковаться в журнале «Красный перец», где работал выпускающим, ответственным секретарем. Затем — литредактор в газете «Гудок». В соавторстве с И. Ильфом им написаны сатирические романы «Золотой теленок» и «Двенадцать стульев», книга-путешествие «Одноэтажная Америка». Во время Великой Отечественной войны был военным корреспондентом Совинформбюро. Его фронтовые очерки публиковались в журнале «Огонек», газетах «Красная звезда», «Известия», «Правда». Погиб во время выполнения редакционного задания, возвращаясь из осажденного Севастополя.

Журналист (имярек) комментирует статью, посвященную писательскому труду, в поисках ответа на вопрос — чем отличается труд журналиста от труда писателя? Комментарий набран жирным курсивом, взят в скобки.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >