Возвращение ситуации изоляции СССР

Выступая по случаю очередной годовщины Октябрьской революции, глава правительства В.М. Молотов 6 ноября 1938 г. вёл речь уже о том, что началась «вторая империалистическая война»; фашистские агрессивные державы привели в движение свой военный потенциал, чтобы помериться силами с «демократическими государствами (Англией, Францией и США). Что же касается СССР, то удар по нему агрессоры планируют нанести одновременно и с запада, и с востока. Молотов прямо подчеркнул, что

1

Правда, из-за контекста разговора это сомнительно.

вопрос о нападении в районе озера Хасан в 1938 г. «решался, собственно, не в Токио... а скорее, в Берлине»; то было прямое следствие направленного против СССР «антикоммунистического пакта» [15, с.70].

Полученный 29 сентября протест СССР по поводу готовящейся в Мюнхене сделки немецкий посол в Москве граф Шулен-бург выразил такими словами: «Это, собственно говоря, какая-то нелепость, когда созывается конференция для решения судьбы страны без представителя этой страны. То, что происходит сейчас, является возрождением “знаменитого” четырёхстороннего договора с целью навязывания Европе своей воли... Участвующие в уничтожении Чехословакии государства ещё очень пожалеют, что уступили её (Германии) воинствующему национализму» (цит. по: [15, с. 51])[1].

Нарком же Литвинов, прощаясь с французским послом Ку-лондром, на его вопрос, что можно предпринять теперь, ответил: «...Утерянных драгоценных позиций сейчас не вернуть и не компенсировать. Мы считаем случившееся катастрофой для всего мира. Остаётся одно из двух: либо Англия и Франция будут и в дальнейшем удовлетворять все требования Гитлера и последний получит господство над всей Европой, над колониями и на некоторое время успокоится, чтобы переварить проглоченное, либо Англия и Франция осознают опасность и начнут искать пути для противодействия дальнейшему гитлеровскому динамизму. В этом случае они неизбежно обратятся к нам и заговорят с нами другим языком». Нарком также добавил: «Вероятнее всего, Германия пожелает (затем) уничтожить Британскую империю и стать её наследницей. Менее вероятно нападение на нас, более для Гитлера рискованное» [24, с. 590; 15, с. 57].

Но хотя нарком говорил, что нападение на СССР для Гитлера более рискованно, чем нападение на Францию или Англию, на самом деле в Москве опасались, что, скорее всего, произойдёт первое. «Понимание скрытого смысла четырёхстороннего соглашения как одобрение германской агрессии в восточном направлении прибавило к растерянности Советского правительства глу-

бокое недоверие к западным державам» [15, с. 56]. Ситуацию ещё более осложнило то, что в октябре 1938 г. вместе с послом Японии из Москвы был отозван посол Франции, словно бы демонстративно переведённый на работу в Германию, а в ноябре был заменён и британский посол в СССР.

Опасения Москвы подпитывались и тем, что сразу же после подписания Мюнхенского соглашения, 30 сентября 1938 г., Невилл Чемберлен и Адольф Гитлер провели двустороннюю встречу, подписав англо-германскую декларацию о своём «твёрдом решении» и впредь использовать лишь «метод консультаций». «Мы рассматриваем подписанное вчера вечером соглашение и англогерманское морское соглашение (1935 г.) как символизирующие желание наших двух народов никогда более не воевать друг с другом», - говорилось в декларации [13, с. 29][2]. Когда французы узнали об этом сепаратном пакте о ненападении (так они расценили подписанную без их ведома и за их спиной декларацию), их охватило такое смятение, что МИД Франции стал выяснять, действует ли после этого англо-французское соглашение о помощи в случае нападения [8, с. 328].

31 октября немецкий посол в Англии фон Дирксен сообщал начальству: по мнению Чемберлена, Мюнхен «создал основу для перестройки англо-германских отношений. Сближение между обеими странами на длительное время рассматривается Чемберленом как одна из главных целей английской внешней политики». За это сближение он предлагает Германии возврат её колоний, финансовую помощь и даже союз против СССР [13, с. 90, 91].

Эту же информацию фон Дирксен повторит в своей обзорной записке августа 1939 г. Посол так характеризовал обстановку в Лондоне в начале октября 1938 г.: «Втайне были рады тому, что теперь Чехия в результате Мюнхенской конференции окончательно перестала быть яблоком раздора. Подписанный в Мюнхене фю-

рером и Чемберленом протокол рассматривался как новая основа и путеводная нить для развития англо-германских отношений («мир на всю жизнь нынешнего поколения»)». В речах Чемберлена, сэра Самуэля Хора, сэра Джона Саймона и других звучали прямые или косвенные предложения «по адресу Германии, чтобы она сформулировала свои требования, дабы можно было начать переговоры, в этих речах были упомянуты колонии, сырьё, разоружение; в частных беседах в качестве программы называлось разграничение сфер экономических интересов». Чуть позже в обиход английских политиков вошло понятие «жизненное пространство», а при характеристике немецкого народа стали использоваться слова «мужественная, сильная и храбрая раса» [16, с. 274].

События «хрустальной ночи» - массовые еврейские погромы, прокатившиеся по Германии с 8 ноября 1938 г.[3], привели к тому, что США, например, отозвали своего посла из Германии, и тот в рейх больше не вернулся. Весной 1939 г. американское правительство «запретило бартерные (товарообменные) сделки с германскими торговцами и повысило на 25 % тарифы на немецкие товары, чем «фактически объявило Германии открытую экономическую войну» [26, с. 314].

Совсем иначе выглядела политика британских властей. В конце января 1939 г. в Лондоне состоялся ежегодный банкет англо-германской торговой палаты с участием министра внешней торговли Англии Хадсона и приехавшего из Берлина министери-аль-директора Виля.

Лондонские переговоры Рейнско-Вестфальского угольного синдиката и Горнорудной ассоциации Великобритании завершились 28 января подписанием соглашения о разграничении сфер интересов и единых ценах на уголь на рынках третьих стран. Взяв за основу соотношение экспорта Германии и Англии как 30 к 50, синдикат и ассоциация достигли договорённости, что каменный уголь, кокс, угольные брикеты, включая бункерный уголь, будут продаваться в соотношении, более благоприятном для рейха -как 32,08 к 42,27. Министр иностранных дел Британии и премьер-

министр приветствовали создание этого угольного картеля как «практический вклад в сотрудничество обеих стран и как обнадёживающий признак на будущее» [16, с. 348].

С конца февраля в Дюссельдорфе начались переговоры между Федерацией британской промышленности и Имперской промышленной группой, которым с английской стороны, по свидетельству фон Дирксена, «придавалось большее значение, чем это оправдывалось не слишком важными вопросами, включёнными в порядок дня; эти переговоры должны были быть использованы для установления личного контакта, чтобы вообще договориться о совместных действиях английской и германской промышленности» [16, с. 277]. Переговоры завершатся подписанием 15 марта 1939 г. «Дюссельдорфского соглашения», предусматривавшего фактически картельный сговор в ряде отраслей, что обеспокоит многих в США и Европе.

Франко-германские отношения после Мюнхена развивались не столь активно. Тем не менее 6 декабря 1938 г. министры иностранных дел Французской Республики и Германского Рейха, «действуя от имени и по поручению своих правительств», подписали в Париже франко-германскую декларацию, аналогичную англогерманской декларации от 30 сентября 1938 г. Немедленно вступивший в силу документ декларировал:

«1.. .Мирные и добрососедские отношения между Францией и Германией представляют собой один из существеннейших элементов упрочения положения в Европе и поддержания всеобщего мира. Оба правительства приложат поэтому все свои усилия к тому, чтобы обеспечить развитие в этом направлении отношений между своими странами.

  • 2. Оба правительства констатируют, что между их странами не имеется более никаких неразрешенных вопросов территориального характера и торжественно признают в качестве окончательной границу между их странами...
  • 3. Оба правительства решили... поддерживать контакт друг с другом по всем вопросам, интересующим обе их страны, и взаимно консультироваться в случае, если бы последующее развитие этих вопросов могло бы привести к международным осложнениям» [13, с. 136-137].

Советские авторы не без оснований называли данный документ декларацией о ненападении, смысл которой французский посол в Германии выразил так: «Мюнхенские соглашения, подкреплённые англо-германской и франко-германской декларациями, означали с немецкой точки зрения предоставление рейху права организовывать по своему усмотрению Центральную и Юго-Восточную Европу при молчаливом согласии западных держав или, по крайней мере, при проявлении терпимости с их стороны» [16, с. 49].

Советское руководство было больше раздражено отступлением французского и британского правительств перед Гитлером, чем самой гитлеровской политикой, по поводу которой в Москве не строили иллюзий. Всё это после Мюнхена настолько осложнило отношения СССР с зарубежной Европой, что возвращавшийся из Берлина в Москву 13 ноября 1938 г. немецкий посол оказался единственным пассажиром поезда, пересекшим польско-советскую границу. Зимой 1938-1939 гг. изоляция СССР ещё более усилилась из-за муссирования в дипломатических кругах и европейских СМИ украинского вопроса. Если Польша, озабоченная появлением на карте Европы «Закарпатской Украины», обращалась за помощью к Германии и Венгрии, то Советскому Союзу после Мюнхена обращаться было не к кому.

Москву очень беспокоила также поступавшая по каналам разведки информация о ведущихся польско-германских переговорах, значительная часть которых была посвящена теме «восточного похода».

Один из советников германского посольства в Варшаве фон Шелиа (Шелих), ненавидевший нацистов, «подбрасывал» информацию о планах Гитлера своей сотруднице Ильзе Штёбе, считая, что она работает на одну из западных разведок. Но Штёбе работала на СССР[4]. Благодаря прежде всего Шелиа, в Москве стало известно, что осенью 1938 г. польский МИД «сразу же отклонил предложение о возвращении Данцига и облегчениях для транзита через коридор» [13, с. 163] и что в январе 1939 г. Ю. Бек также не

принял немецкие предложения, хотя и не осмелился открыто ответить на них отказом.

Разведывательная информация, однако, всегда является крайне разноречивой. И данные о первоочередных планах Гитлера в области внешней политики, о реакции Польши на предложение совместного похода на Восток не представляли исключения.

Весной 1939 г. в Москве, например, были получены записи разговоров некоего «германского журналиста» с довольно крупными чиновниками рейха. Поскольку, разговаривая с журналистом, «чины» оглашали чуть ли не секретную информацию, ясно, что беседы эти носили частный характер, и не исключено, что этим журналистом мог быть советский разведчик Рудольф Херрнштадт, находившийся в Варшаве в качестве корреспондента немецкой газеты «Берлинертагеблатт». Когда 13 февраля 1939 г. «германский журналист» задал германскому послу в Польше вопрос о возможной польской позиции «на тот случай, если произойдёт столкновение между Германией и Россией», в ответ он услышал: «Обстановка полностью ясна. Мы знаем, что Польша в случае германо-русского конфликта будет стоять на нашей стороне. Это совершенно определённо» [13, с. 228].

И, может быть, именно в силу этой «определённости» даже после безрезультативного визита Риббентропа в Варшаву Гитлер всё ещё колебался, размышляя: «.. .Не стоит ли всё-таки в качестве следующей цели избрать Украину» (цит. по: [15, с. 89]), поскольку в этом случае, несмотря на боязнь проекта великоукраинского государства, Польша, скорее всего, окажется на его стороне. Как явствует из дневника Геббельса, Гитлер усиленно думал над своими «дальнейшими внешнеполитическими шагами. Возможно, опять наступит черёд Чехословакии... Ведь эта проблема разрешена только наполовину. Но Гитлер окончательно ещё не решил. Может быть, Украина» [15, с. 89].

В целом же, хотя с рубежа 1938-1939 гг. разведывательные службы разных стран стали сообщать, что Гитлер, похоже, отложил осуществление своего плана наступления на восток с тем, чтобы отправиться на запад, полной уверенности в этом не было ни в Москве, ни в столицах Франции и Великобритании. (А в последних, учитывая активные отношения Запада с рейхом по всем линиям, разведывательной информации, поступающей из Германии, скорее всего, было намного больше, нежели в Москве[5]). Восточное направление во внешней политике рейха в любой момент могло выйти на первый план [28, с. 169-171], тем более что в этом направлении трудились влиятельные круги Запада. (Жорж Боннэ после войны признается: целью его политики на посту французского министра иностранных дел в 1938-1939 гг. было направить Германию на войну с СССР, а Францию удержать в стороне.)

Считая «постмюнхенскую» обстановку предвоенной и опасаясь, что СССР обороняться придётся в одиночку, Сталин усилил репрессии против живущих в стране иностранцев, а также против реальных и мнимых врагов в рядах ВКП (б). К концу 1938 г. примерно половина из назначенных в начале года наркомов была освобождена от занимаемых должностей [15, с. 56].

Выступая 10 марта 1939 г. на последнем предвоенном съезде ВКП(б), И.В. Сталин при освещении международного положения перечислил важнейшие события отчётного периода, положившие, по его убеждению, начало «новой империалистической войне» [13, с. 258]. Обратился Сталин и к уловкам «фашистских заправил», которые решили известным образом ввести общественное мнение в заблуждение»: «Военный блок Германии и Италии против интересов Англии и Франции в Европе? Помилуйте, какой же это блок! <...> “У нас” всего-навсего безобидная “ось Берлин - Рим”, т. е. некоторая геометрическая формула насчет оси.

Военный блок Германии, Италии и Японии против интересов США, Англии и Франции на Дальнем Востоке? Ничего подобного! “У нас” нет никакого военного блока. “У нас” всего-навсего безобидный “треугольник Берлин - Рим - Токио”, т. е. маленькое увлечение геометрией.

Война против интересов Англии, Франции, США? Пустяки! “Мы” ведем войну против Коминтерна, а не против этих государств. Если не верите, читайте “антикоминтерновский пакт”, заключенный между Италией, Германией и Японией».

Сталин говорил, что вся эта неуклюжая игра в маскировку, шита «белыми нитками, ибо смешно искать “очаги” Коминтерна в пустынях Монголии, в горах Абиссинии, в дебрях испанского Марокко. ...Никакими “осями”, “треугольниками” и “антикомин-терновскими пактами” невозможно скрыть тот факт, что Япония захватила за это время громадную территорию Китая, Италия -Абиссинию, Германия - Австрию и Судетскую область, Германия и Италия вместе - Испанию, - всё это вопреки интересам неагрессивных государств. Война так и осталась войной, военный блок агрессоров - военным блоком, а агрессоры - агрессорами» [13, с. 259].

Руководитель Советского государства давал также своё видение причин политики умиротворения агрессоров, проводимой «неагрессивными государствами», которая, понимал он, не в последнюю очередь диктовалась антирусскими и антисоветскими соображениями. А прежде чем перейти к изложению принципов внешней политики СССР в столь непростых условиях, Сталин обратился к «шуму, который подняла англо-французская и североамериканская пресса по поводу Советской Украины». Эта пресса, говорил он, до хрипоты кричала, «что немцы идут на Советскую Украину, что они имеют теперь в руках так называемую Карпатскую Украину, насчитывающую около 700 тысяч населения, что немцы не далее как весной этого года присоединят Советскую Украину, имеющую более 30 миллионов населения, к так называемой Карпатской Украине».

Генсек пытался иронизировать по поводу «сумасшедших, мечтающих присоединить слона, т. е. Советскую Украину, к козявке, т. е. к так называемой Карпатской Украине» [13, с. 261]. Но эта попытка иронизации скрывала огромную озабоченность и тем, что «новая империалистическая война стала фактом», и тем, что следующий выстрел Гитлера мог прогреметь в сторону СССР. Тревога по поводу последнего ослабнет лишь после 14 марта 1939 г., когда Закарпатская Украина исчезнет с карты Европы. (Это могло означать, что гитлеровская агрессия сначала будет развиваться в западном направлении.)

В политическом лексиконе имеется выражение «точка, откуда нет возврата». Мюнхенское соглашение стало именно такой точкой на пути к мировой войне. Поглощение Германией трети территории ЧСР резко усилило военно-экономический потенциал рейха, рвавшегося к войне, и улучшило его военно-стратегические позиции. Союзники лишились чешской армии из 21 регулярной дивизии и 15-16 уже мобилизованных дивизий второго эшелона, а также линии чешских горных крепостей. Германия стала господствовать на Дунае и нависла тенью над Балканами и сумела вооружить захваченным чешским оружием около 40 своих дивизий. Кроме того, за август 1938 - сентябрь 1939 гг. второй по значению арсенал Центральной Европы - чешские заводы «Шкода» выпустили почти столько же военной продукции, сколько все английские военные заводы [16, с. 352; 7, с. 156-157].

Мюнхенское соглашение подорвало также авторитет Англии и Франции. Но ещё более разрушительным его последствием стало то, что была не просто разрушена складывавшаяся антифашистская коалиция, но и победила тенденция к заключению нечто похожего на Пакт четырёх при лидерстве Ад. Гитлера. Не случайно Парламент услышал от Черчилля такие слова: «Я нахожу невыносимым сознание, что наша страна входит в орбиту нацистской Гсрмании, подпадает под её власть и влияние и что наше существование начинает зависеть от её доброй воли или прихоти» [7, с. 154].

Во время Мюнхенского кризиса, напишет после войны тот же Черчилль, перед русским правительством «захлопнули дверь». Советские предложения «не были использованы для влияния на Гитлера, к ним отнеслись с равнодушием, чтобы не сказать с презрением, которое запомнилось Сталину. События шли своим чередом так, будто Советской России не существовало» [7, с. 163, 145]. Поэтому на всё последующее взаимодействие Запада с СССР, в том числе на переговоры, которые будут проходить «в Москве в 1939 г., безусловно, уже падала тень мюнхенского заговора» [8, с. 202].

  • [1] Здесь же Потёмкин добавил: «На очереди Польша, ибо в ней проживает очень много немцев» (цит. по: [15, с. 51]).
  • [2] Текст декларации был заранее составлен У. Стрэигом. В ходе сепаратной встречи Чемберлен выразил также пожелание, чтобы Гитлер обошёлся с чехами по-человечески, особенно если Прага не примет Мюнхенского соглашения: «...Было бы нежелательно, чтобы Германия подвергла бомбардировкам гражданское население. Гитлер пообещал, что нападению подвергнутся только военные объекты, потому что у него якобы вызывает отвращение вид детских трупов» (цит. по: [8, с. 327]).
  • [3] Предлогом к погромам стало убийство атташе германского посольства в Париже, совершённое 7 ноября 1938 г. одним молодым евреем.
  • [4] Можно, правда, задать вопрос: а не выполнял ли фон Шелиа по указанию гитлеровского руководства задачу дезинформации противника? Ответ будет, наверное, отрицательным. В 1942 г. фон Шелиа и немецкая коммунистка Ильза Штёбе, которой после оккупации Польши Шелиа, видимо, помог проникнуть в МИД Германии, будут арестованы гестапо и казнены [25, с. 61].
  • [5] В этом ярко убеждает такой факт: уже с 10 января 1941 г. Вашингтон владел полным текстом плана нападения на СССР - плана «Барбаросса», утверждённого Гитлером 18 декабря 1940 г. [23]. 2 Он начинал с упоминания итальянской агрессии против Абиссинии.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >