Экология коммуникативного пространства современной России: критический взгляд

Не мудри с немудрецами.

Пословица

Отношение к родному языку как великому, могучему, мудрому идет у каждого человека из детства, от первых колыбельных песен и сказок, семейных легенд, от осознанных и прочувствованных поэтических строк и тургеневского высказывания-манифеста о русском языке, от имен и названий, окружающих человека и создающих привычную среду его обитания. Все это и есть языковое пространство, формирующее как личность отдельного человека, так и культуру целых народов.

В этой связи совсем неожиданно прозвучало в одной из западных публикаций обвинение русских в лингвонарциссизме: «Если в части

“правдивый и свободный” тургеневская похвала русскому языку восходит к пушкинским словам о жрецах, независимых от земных властей <...>, то в части “великий, могучий” она следует богатой традиции лингвонарциссизма» [Петрова, 2004, с. 1-3]. Практика современной российской коммуникации, однако, показывает иное: мы недостаточно любим родной язык, мы его забываем, зачастую относимся к нему пренебрежительно. По моим наблюдениям, пространство русского языка заметно изменилось, сузилось, становится ущербным и негуманным, видны явные признаки насилия над языком, состоящие в порождении языковой плесени [Горбаневский, 2012, с. 18], языковых «болезней» [Сергеева, 2009, с. 15], языковых «вирусов», заметно распространяющихся по «телу» языка. Поэтому проблемы языковой экологии все чаще поднимаются в исследованиях филологов-лингвистов (см., напр.: [Экология языка и речи, 2012; Экология русского языка, 2008-2012]), обсуждаются на страницах интернет-изданий, на форумах и в блогах носителями языка, всеми, кого волнует эта проблема.

В связи с этим следует упомянуть, что по инициативе проф. А.П. Сковородникова в Красноярске с 2013 г. начал выпускаться сетевой журнал «Экология языка и коммуникативная практика». В этом журнале публикуются статьи на злободневные темы по этой проблеме. Проведена международная научно-практическая конференция по проблеме экологии языка и речи (коммуникативная практика). Этой же проблеме, но с акцентом на роль эмоций в модусах экологичности современного русского языка, была посвящена Всероссийская научная конференция в Волгограде в 2012 г. (см.: [Эмотивная лингвоэкология..., 2013]).

Обращает на себя внимание тот факт, что экологией стали заниматься и другие фундаментальные науки: психология, философия, педагогика и медицина. Правда, медицина давно уже обращает внимание на экологию языка в рамках своей этологии с акцентом на проблему терапевтической функции языка в процессе лечения больного. Таким образом, проблема экологичности, повторю, экологичности, а не культуры языка / речи, получает все больше и больше внимания со стороны представителей самых различных научных парадигм, что указывает на ее актуальность и ее методологию.

В необходимости экологического подхода к оценке состояния современного языка убеждает нас и ежедневное погружение в языковую стихию массовой коммуникации, которая сегодня во многом определяет стиль жизни, мыслей, эмоций и общения людей.

В своих ранних публикациях я уже обращал внимание коллег по цеху на явное доминирование лексики негативного содержания в современных СМИ, которую выбирают или порождают, а затем тиражируют медийные издания: фальшивые имена, фальшивые валютчики, фальшивые продукты, фальшивая водка, фальшивые лекарства, массовые вспышки отравлений (питьевой водой, лекарствами, продуктами), криминалитет, бомбежка, банда, криминал, криминальная группировка, мэр-вор, губернатор-взяточник, фабрика звезд, однорукие бандиты, заказное убийство, сексуальные услуги, сексуальный маньяк, горячая точка, игорная мафия, организованная преступность, чиновничий беспредел и др. К ним сегодня добавились: «хорьки», бандерлоги и др. (см. прил. 2).

Анализ словоупотребления в современной речи показывает, что на периферию лексикона русского языка сместился целый пласт слов, обозначающих важнейшие понятия русской культуры, которые имеют длительную историю, вбирают в себя разные ее пласты, концептуализируют гуманистические представления о мире, накопленные человечеством: сострадание, жалость, милосердие, сердоболие, участие, сочувствие, взаимопонимание, совесть, справедливость, радость, честь, стыд, стыдливость, добро, добродетель, уважительность и др.

В христианском искусстве милосердие изображается в образе женщины, окруженной детьми, либо укачивающей ребенка, либо кормящей его. Она часто держит в руках сердце или цветок. Другими символами милосердия являются ягненок, пеликан, кормящий своих птенцов собственной кровью, либо человек, принимающий детей или ухаживающий за ними, а также простой хитон Христа [Агрессия ..., 2004]. Изгнание этого слова из нашего лексикона невольно заставляет задуматься о том, что содержание стоящих за ним образов больше не является ценностью для русского общества, вытеснено из нашей жизни вместе со словом.

Потеряли былое величие и возвышенность, а с ним частично и содержание слова Родина, патриотизм, герой, гордость, человеческое достоинство, достижения, успехи, подвиг. Их форма знакома носителям языка, но диапазон функционирования значительно уменьшился, их употребление автоматизируется, а содержание часто клишируется, превращаясь в коммуникативный штамп. Наглядным примером этого может служить ставшее крылатым высказывание, нередко используемое в адрес недобросовестных судей: Ваша честь, где же Ваша честь?, которое демонстрирует девальвацию слова честь в апеллятиве. Многие другие слова подвергаются процессу энантиосемизации. Так, слово патриотизм, ранее понимаемое как любовь к родине, сокровенное чувство, находящееся глубоко в душе (подсознании), о чем судят не по словам, а по поступкам, преданность своему отечеству, в современных контекстах чаще всего наполняется противоположным содержанием, реализуемым в следующих контекстуальных употреблениях: «лжепатриотизм», «старая идеология», «последнее прибежище негодяя», «то же, что экстремизм» и т. д. Чтобы исправить сложившуюся ситуацию, государство, осознавшее такую дискредитацию семиотики формы патриот, патриотизм, решило создать инкубатор патриотизма (в терминах журналистов «Эха Москвы»). Имеются в виду планы создать центр специального патриотического воспитания. Идея представляется весьма интересной и полезной, но воспитывают не слова, а дела. Хотя, с другой стороны, и слово - тоже дело. Но расхождения между словом и делом в реальной жизни воспитуемых нужно свести к конгруэнтности, иначе такой центр будет только вредить формированию патриотизма.

За словами стоит картина мира говорящих, и стремительное сокращение оперативного лексикона, прежде всего позитивного, носителей русского языка свидетельствует о значительном сужении видения и понимания мира. При сохранении этой тенденции суженное пространство восприятия реальности может превратиться в щель, замочную скважину, в которую не смотрят на мир, а подсматривают за происходящим. В этом случае воспринимаемый мир будет не объективным, а всего лишь кажущимся, потому что это не тот случай, когда в капле воды отражается вся Вселенная [Семенова, 2006].

Академик Д.С. Лихачев, говоря о «чрезвычайных обстоятельствах», ведущих к сокращению и обеднению концептуального мира человека, еще полвека назад в своих работах поставил вопрос о витальной значимости слова в жизни человека. Приводя примеры изъятия из постоянного обращения текстов Библии, ученый демонстрировал процессы, приведшие к утрате в советское время важнейшего ценностного компонента сознания, а вместе с ним целого слоя исторических знаний и нравственных установок, характерных для русской православной культуры [Лихачев, 1997, с. 282]. С сожалением ученый отмечает большие потери, которые понесла русская культура в результате отмены изучения церковнославянского, долгое время служившего источником обогащения русского языка и сознания людей: многие церковно славянские слова, выражения и формы слов, оставшиеся в языковой компетенции современного носителя языка, будучи лишенными текстуального подкрепления и текстовых ассоциаций, перестали служить целям формирования концептосферы личности и зачастую воспринимаются как расхожие и лишенные должного смысла клише [Молодкин, Максимова, 2003, с. 283].

Действительно, обращение к истокам славянской культуры и истории языка во многом расширяет наши представления о природе используемых понятий, позволяет разграничить употребление ряда лексем, которые в нашей речи зачастую употребляются как паронимы или вовсе забыты: денница - ‘утренняя заря’, ‘падучая звезда’; десница - ‘правая рука’; доброзрачный - ‘красивый’; дружина - ‘товарищи’, ‘община’, ‘спутники’; дряхл - ‘печален’; изрядный- ‘превосходный’; ис-поведати- ‘приказать’, ‘рассказать’; прелесть- ‘обман’, ‘заблуждение’, ‘обольщение’, ‘дьявольские козни’; пресловущий- ‘знаменитый’, ‘прославленный’; шиша - ‘вор’, ‘бродяга’; хытрец- ‘художник’, ‘творец’. Например, обращение к глубинам слова позволяет вспомнить, что «управлять» значит окормляти.

Сегодня процессы сужения оперативного лексикона стремительно развиваются, захватывая другие слои лексики родного языка. Язык эмоций также подвергается изменениям: шкала их имен становится все более асимметричной. Так, например, шкала для обозначения положительных эмоций (объективно и так менее развитая по сравнению со шкалой номинаций отрицательных эмоций в любом языке) становится еще ущербнее и короче в связи с утратой актуальности многих положительных эмоциональных понятий, их низкой востребованностью или полной невостребованностью в речи. При этом список обозначений негативных эмоций и их проявлений, и без того достаточно разветвленный в любом языке (страх, враждебность, раздражение, отчаяние, гнев, печаль (грусть), горе, отвращение, презрение, агрессия, ненависть, тревога и др.), постоянно активно пополняется. Приметой нашего времени стало порождение все новых способов сокращения позитивного поля сознания, одним из которых является образование эмотивных оксюморонов - словесных мутантов злобро, исчадие добра, любовь-ненависть, hassliebe, убойная любовь, ужас восторга, достижение провала/неудачи, адорай и т. д., вносящих в представления о позитивных чувствах негативный компонент, порождая устойчивые коннотативные негативы (см. прил. 2).

Общеизвестно, что эмоции - ядро человеческой личности, и любые изменения в сфере эмоций преобразуют саму личность человека, смещают его эмоциональную доминанту. Отмеченные мной процессы в языке эмоций должны рассматриваться как индикаторы изменений в самом сознании человека, сигнализирующие о тенденции к значительному вытеснению из него сферы позитивного.

В результате преобразований, происходящих в языковом пространстве, изменяется характер эмоциональной коммуникации в межличностной, групповой и институциональной сферах. Все сложнее становится выражать свои позитивные чувства, но появляются все новые и новые средства для обозначения негативных эмоций и явлений, по рождения эмоционально отрицательных сообщений и целых текстов. В текстах современных СМИ, призванных выражать и формировать массовое сознание, безраздельно доминируют слова и выражения, обозначающие отрицательные оценочные понятия, порождаемые нашим временем (подробнее см. часть IV). Негативно заряженные слова образуют безрадостные и агрессивные тексты, так формируются информационная среда современного человека, информационно-языковое пространство его жизни.

Безусловно, медийные издания, стремясь к объективизму и реализму, отражают реалии нашего времени, среди которых есть место и негативным явлениям. Но это не снижает роли авторов и заказчиков журналистских текстов, которые имеют возможность через слово расставлять смысловые акценты, выбирать значимые (но чаще негативные) контекстуальные понятия, определять регулярность, частотность и устойчивость их воспроизведения и не акцентировать специально кровавые детали очередного теракта или техногенной катастрофы.

Следует заметить, что вина в этом ложится на журналистов, но уже многие пользователи интернет-паутины и сами изощряются друг перед другом, «выбрасывая» в YouTube свои многочисленные ненавистнические высказывания. Это всего лишь один из неприятных, неэкологичных результатов так называемой внутрикультурной глобализации. А та поспешность, с которой граждане стремятся засветиться в Интернете с такой негативной информацией, явно указывает на испорченный вкус и на некоторое даже злорадство. Об этом следует задуматься специалистам в области педагогики образования и воспитания, соответствующим государственным структурам.

Негативные образы, порожденные языком, стимулируют новые состояния, мысли, действия, вызывают целый кластер негативных проявлений: состояния беспокойства, отчаяния, неприязни, недоверия, настороженности, подозрительности, безразличия, неудовлетворения, возмущения, ярости, огорчения, скорби, удрученности, подавленности, уныния, тоски, боли, ужаса, разочарования, ненависти, отвращения, пренебрежения, презрения, злости, недоброжелательности, отчужденности, холодности и др. Эти состояния, в свою очередь, проявляются в эмоциональном характере речевых действий, ставшем уже во многом привычным для межличностного, группового и институционального общения определенной группы людей: неодобрение, возражение, протест, насмешка, издевка, язвительность, колкость, ироничность и т. д. Как известно, эмоции являются мотивационной основой сознания, и сформированное с по мощью языка негативное поле эмоциональности значительно активизирует проявления негуманных, часто аморальных действий и состояний членов общества по отношению друг к другу: апатию, недружелюбие, равнодушие, хамство, зависть, ложь, подлость, предательство, агрессию и т. д. Таким образом, языковые процессы оказываются напрямую связанными с нравственным, духовным и правовым состоянием общества.

Тенденция к негативизации эмоционального языка отражается и на качестве межличностного общения, где сфера негативного также все больше доминирует, вытесняя нормы митигационного (смягченного, высокого) общения, размывая представление о дискурсивных нормах выражения эмоций. Все меньше у современных носителей языка остается потребностей вербально проявлять положительные эмоции с их индивидуальностью, неповторимостью, тонкими нюансами эмоциональных смыслов, все чаще они заменяются фантомными, имитирующими их знаками (см. смайлики в письменной электронной коммуникации, словесные «чмоки-чмоки» в устном общении и т. д.). Истинные чувства преобразуются в имитацию чувств (как бы переживания), легко симулируются, превращаясь в подделку. В связи с этим представляется неслучайным столь широкое распространение в современной речи «паразита интернационального», «панславянского масштаба» [Лихачев, 1997] - словокомплексов «как бы», «типа» в их современных дискурсивных проявлениях: я как бы расстроен; у нас типа любовь; я как бы житель этого города и др. Предмет разговора, а с ним и сознание говорящих все больше виртуализируются. Личностные и социальнокультурные смыслы и истинные переживания, закрепляемые в сознании посредством эмоциональных знаков, уступают место форме, которая захватывает все больший объем содержания, тиражирует, унифицирует и обезличивает его.

И вот уже подрастает целое поколение с виртуализированным «как бы», «типа» сознанием, неосознанием, клиповым сознанием, отсутствием со-сознания, с атрофированной сферой эмоциональности, социальной бесчувственностью. На месте отсутствующего социального, культурного смысла появляются новые, чаще всего биологические, смыслы, связанные с явным стремлением к удовлетворению исключительно физиологических потребностей и эгоистических устремлений. Размывание социально-культурных смыслов ведет к расщеплению человеческого сознания, падению нравственности, энтропии личности и деформации языковой личности [Там же]. Известно, что при распаде любого вещества выделяется энергия, и этой ментальной и душевной энергией наполняется наша жизнь. В данном случае такая энергия яв ляется отрицательной и неэкологичной. С учетом безусловного доминирования языка негативных эмоций можно утверждать, что и качество этой энергии не является позитивным. Негативная энергия эмоционального слова еще более непредсказуема, чем слово вообще, ее мощность и разрушающая сила оказываются сопоставимыми с самыми сильными физическими действиями.

Негативная информация при соответствующем способе ее подачи способна увеличивать плотность негативной эмоциональной ткани текстов, достигать через слово здоровьеразрушающего эффекта: нагнетать состояния внутреннего дискомфорта, стресса, тревоги и беспокойства, вызывать психологические и физические расстройства у читателей медийных изданий. При регулярном использовании эти механизмы способны увеличивать массовую агрессию, повышать непредсказуемость действий людей: человек, насыщенный негативной энергетикой, сам становится излучателем отрицательно-эмоциональных стимулов [Волкова, 2011; Шаховский, 2007а, б, г]. Вспомним мудрый совет профессора Преображенского (героя романа М. Булгакова): не читать никаких газет. Он стал еще более актуальным в наши дни. Следствием активного воздействия негативного потенциала языка на человека также является его эмоционально-ценностная дезадаптация, утрата ценностных ориентиров, способная в конечном итоге привести к деградации личности. Благоприятная языковая, информационная среда предоставляет условия для развития каждого человека, неблагоприятное окружение угнетает его жизненный и духовный потенциал, свидетельствует о разрушении гармоничной среды жизнедеятельности человека, его экологии.

Уже приведенные выше наблюдения над особенностями функционирования русского языка последних лет позволяют говорить о критическом экологическом состоянии языковой и информационной среды существования человека в современном обществе, об отсутствии внимания со стороны его членов и руководства к вопросам экологии языка и психосферы человека, которые были поставлены учеными-лингвистами еще несколько десятилетий назад.

Этот тезис убедительно доказывают результаты проведенного мною исследования, состоявшего в эмоционально-оценочном мониторинге телепередач, которые смотрит телезритель в течение года. Выбор материала исследования - наименования передач наиболее популярных каналов телевидения - не случаен: телевизор сегодня является элементом повседневности, основывающимся на принципах привычных способов действия и объяснения [Сердобинцева, 2008, с. 10]. Модель повседневности определяется такими чертами, как повторяе мость (цикличность, серийность), замкнутость, усредненность, массовость, приватность, стереотипичность. Именно эти характеристики позволяют зрителю воспринимать телевизионную информацию не критично, а как привычную [Щеголев]. В то же время телевидение - это мощный социальный институт, при помощи которого формируются определенные стереотипы поведения, оценок, вкусов, задаются шаблоны восприятия мира.

При помощи языковых знаков (наименований передач) телевизионный континуум становится доступным для анализа и описания. Название рассматривается мною в качестве особой формы репрезентации-предуведомления текста телевизионной программы, оно является результатом компрессии его содержания, выступает в качестве его «семантической записи» (по А.Р. Лурия). В лингвистике уже обосновано положение о том, что за именем текста стоит его концепт - концентрированное содержание и выраженный смысл. Словесная форма выражения этого смысла делает его доступным для языкового сознания человека, всех носителей языка, а затем переводится и в общественное сознание. Заголовок - «идентифицирующий знак, под которым текст входит в текстовое пространство» [Руд ел ев, 2012, с. 122], при этом одним своим вектором заголовок направлен внутрь текста, а другим - в пространство жизни. В этом случае поле наименований телепередач, так же как имена людей, географических объектов, произведений литературы, может восприниматься как часть нашей повседневности, «вещей», с которыми мы постоянно имеем дело.

Обозначенные в названиях телепередач сюжеты легко усваиваются адресатом вместе с их эмоционально-оценочными координатами. Благодаря социализированной форме языковых знаков векторы восприятия информации, заданные в наименовании, усваиваются большинством телезрителей автоматически. Очевидно, что совокупность наименований передач как их своеобразных синонимов, вторичных обозначений (Ионова, 2010) указывает уже не на единичные, а на типовые ситуации и задает стереотипы восприятия мира, его ценностные ориентиры.

Анализ полученного материала позволил выявить наиболее разрабатываемые телевидением тематические области, продуктивные в плане многообразия и количества используемых наименований тех сюжетов, которые лежат в основе передач и фильмов нашего ТВ. В соответствии с семантическими характеристиками наиболее активно используемых в заголовках ключевых слов наименования телепередач образуют следующие тематические группы: «Мир расследований / правосудие»: Федеральный судья, Следствие вели, Внимание, розыск!, Адвокат, Судебный детектив, Безмолвный свидетель, Братья-детективы,

Суд присяжных, Независимое расследование, До суда, Чистосердечное признание, Вести: Дежурная часть, Чрезвычайное происшествие, Модный приговор, Человек и закон, Прокурорская проверка, Закон и порядок, Вернуть на доследование, Висяки-2, Высшая мера, ГАИшники, Гражданин начальник, Даша Васильева: Любительница частного сыска, Дюжина правосудия, Косвенные улики, Паутина 2: Преступление будет раскрыто, Опергруппа; Опера: Хроники убойного отдела, Оперативный псевдоним, Агент национальной безопасности, Агентство «Золотая пуля», Алиби Перехват, Подозреваемый, Погоня за лидером, Преступление в стилемодерн, Тень полицейского и др.; «Мир криминала»: Жестокие игры (телеигра), Смех без правил, Криминальная Россия, Антикиллер, Бандитский Петербург, Улицы разбитых фонарей, Бригада, Братаны, Братва, Мыслить как преступник, В мире преступных страстей, Мент в законе, Ментовские войны и др.; «Битва / борьба /война»: Битва экстрасенсов, Территория выживания, К барьеру, Кулинарный поединок, Боец , Воин, Вызов, Бой с тенью, Битва за космос, Убойная лига, Убойной ночи, Убойный вечер; «Деньги / богатство»: Время — деньги, Всё золото мира, Банкирши, Богатая и любимая, Кто хочет стать миллионером, 10 миллионов, Золотая лихорадка, Алчность, Стирка на миллион, Ставка, Деньги не пахнут, 100миллионов евро и др.; «Секс / соблазны»: Основной инстинкт, Секс с Анфисой Чеховой, Город соблазнов, Клубничка, Любовные авантюры; Стыд, Почему, за что мы любим секс, Бесстыдники, Блудливая Калифорния, Цена любви, Секс в большом городе, Бес в ребро, или Великолепная четверка, Билет в гарем и др.; «Страх и смерть»: Агония страха, Гибель империи, Мертвый живой, Вкус убийства, Ходячие мертвецы, Смерть Земли, Смертельный мяч, Фактор страха, Бухта страха, Наука страха и др.; «Скандалы / конфликты»: Скандальная жизнь с Ольгой Б., Школа злословия и др.; «Зона»: Запретная зона, Территория выживания и др.; «Тело»: Следствие по телу, Обрубок и др.

Приведенный список можно значительно увеличить за счет конкретизации и детализации содержания тех телепередач, названия которых хотя и имеют эмоционально нейтральную форму («Ты не поверишь!», «Максимум», «Дом-2» и др.), в то же время являются эмоционально маркированными по семантике, отражая огромный спектр негативной информации.

Так, содержание программы «Ты не поверишь», в анонсе которой говорится о том, что в ней приводятся «сенсационные факты», «невероятные, порой даже мистические истории», «шокирующие межличностные отношения и судьбы», пополняет тематическую группу «Сенсации», «Мистика», чаще всего делая акцент на негативных смыслах представляемых ситуаций. Тот же подход характерен во многом для телепрограммы «Максимум», которая акцентирует свое внимание на скандалах, интригах, сплетнях, слухах, расследованиях, в жесткой, ироничной форме рассказывает о громких криминальных делах. «Дом-2» разрабатывает семантическую область «Секс / соблазны».

Как видно из приведенных примеров, в числе наиболее продуктивных сфер языкового означивания в наименованиях телепередач (фильмов) нашего телевидения выступают преступные действия, часто включающие кровавые деяния, изощренные способы насилия; физиологические потребности человека (еда, секс, физиологические отклонения, извращения), его негативные ощущения (страх, боль, отвращение и т. д.). Поскольку человек - существо биологическое и социальное одновременно, то акцентирование негативного, сниженного, порицаемого, запретного в некоторых передачах современного ТВ идет сразу в двух направлениях: в актуализации физиологического начала в противовес духовному и в утверждении в качестве нормы ликоущемляющих, унижающих личность аспектов человеческих отношений.

Эта особенность наиболее отчетливо проявляется при сравнении приведенного выше материала с наименованиями телепередач советского периода, в составе которых, безусловно, преобладала лексика эмоционально положительного оценивания: молодость, таланты, солнце, веселый, родной, русский, родник, здоровье, любовь, мама, мир, наш, душа, семья, героизм, подвиг, содружество, умелый, счастливый, друзья. Применение в данном исследовании приема анализа «включенных» и «исключенных» тем (что показывают / не показывают и о чем говорят / не говорят) позволяет утверждать, что перечисленная лексика в названиях передач эпохи советского телевидения доминирует по отношению к лексике негативной эмоциональной окраски и маркирует пусть декларируемые, но позитивные ценности общества. Имеющиеся примеры лексики положительной окраски в передачах современного телевидения {любовь, умники и умницы, свобода, справедливость, отчизна, здоровье, здорово, герой) все же нельзя назвать доминантной: она используется в широчайшем контексте негативных обозначений реальности и коннотаций {жесткий, жестокий, пропавший, запретный, паутина, омут, кровавый и т. д.), наименования передач с позитивной оценочной семантикой являются, скорее, исключениями, а используемые «высокие» понятия нередко входят в состав сочетаний, девальвирующих их прямое позитивное значение: последний герой, русская рулетка, цена любви, счастливый столик, слава за минуту (минута славы).

Совокупность вербальных знаков, используемых в названиях телепередач, образует неэкологическое языковое пространство, которое может служить своеобразным вербальным кодом доминантных смыслов, вырабатываемых в практике телевизионного вещания на протяжении большого временного отрезка.

С учетом регулярности, цикличности (серийности), продолжительности, повторяемости показа телепередач заложенная в них отрицательно оценочная семантика частично утрачивается, негативные смыслы нейтрализуются, достигается эффект привыкания телезрителей к агрессивному характеру телевидения. Массовый характер телепередач с психотравмирующими изображениями и текстами постепенно переводит в ранг рядовых, обычных фактов информацию о противоестественных явлениях: убийствах людей, истязаниях детей, патологических сексуальных актах, садистских актах, людоедстве, членовредительстве, психопатии, насилии, детской жестокости и т. д. Концентрация и разнообразие такой информации на экране, безусловно, не могут соответствовать негативному опыту одного обычного телезрителя, поэтому такие передачи в определенном смысле обучают, «просвещают», посвящают в «тайны жизни». Вот это и есть педагогика и дидактика современного телевидения. Защитные механизмы человеческой психики постепенно притупляют остроту естественных эмоциональных реакций на изображения зла: действия палачей на экране у многих уже почти не вызывают страха, отвращения, ужаса, протеста, возмущения, осуждения, а их жертвы - жалости, сочувствия, сострадания, острого желания помочь. Ведь (если верить анонсам названных выше телепрограмм) это всего лишь «захватывающая, привлекательная информация», «шокирующие подробности», «невероятные факты», «детальный рассказ», «достигнутый натурализм», «беспощадно объективный анализ», «броская фасцинативная журналистская форма». Эмоциональная доминанта личности телезрителя смещается, и на месте естественных реакций на резко негативные стимулы возникают амбивалентные и смешанные эмоции равнодушия, безразличия, затем интеллектуальные эмоции удивления, интереса, а от них один шаг до явно положительных эмоций удоволъствия, наслаждения. Этот переход образно в своей статье передал А. Минкин: Прилипли к экрану, так же, как мухи к липкой смерти [Основы лингвистического мониторинга. ..,2011].

Так пространство языка, во многом формируемое современными СМИ, порождает новый образ мира, который рядовой зритель легко может принять за истинный. Запущенные языковые механизмы спо собны выполнять деструктивную функцию языка по отношению к обществу и человеку, разрушительно влиять на параметры самого языкового пространства и стоящего за ним сознания людей. Именно поэтому представленные мною процессы следует считать нарушающими экологию языка и человека.

Выделенные мною критические аспекты современного языкового пространства, в которое погружен человек, призваны привлечь внимание к проблемам языковой экологии как важнейшему механизму регулирования отношений «язык <-> человек», «человек «э- человек». Лингвистическое сообщество осознает всю значимость решения задач языковой экологии и эмотивной лингвоэкологии и уже аккумулирует знания о критериях оценки экологического состояния русского языка [Сковородников, 1996; Словарь символов... и др.], языковых контактов [Молодкин, Максимова, 2003 и др.], речевой коммуникации [Голев, 2000; Горбаневский, 2012 и др.], разрабатывает проблемы сферы лингвоконфликтологии [Там же], решает комплекс задач в области эмотивной лингвоэкологии как области нового знания [Шахов-ский, 2010 а, б; 2011 б], разрабатывает методику мониторинга экологического состояния языка отдельного региона [Клименко; Павлова, 2010]. Сегодня остро стоит вопрос об экологическом воспитании всех изучающих русский язык, о включении в круг языковых компетенций носителя языка лингвоэкологической компетенции, состоящей в том числе и во владении знаниями о средствах противодействия влиянию негативной языковой и коммуникативной среды.

Это в первую очередь касается всех чиновников, нанятых нами для руководства государственными структурами, ибо они обязаны следить за здоровьем общенародного языка и не выпаливать в народ обоймы сквернословия, оскорблений и страшилок: С. Иванов: Ахинея! Галиматья! Клевета!; Р. Кадыров: Я- пехотинец Путина; Я приготовил две VIP-палаты в лучшей психиатрической больнице для несистемной оппозиции; У моего мастино зубы чешутся на несистемную оппозицию; во время митинга в Грозном множество плакатов А. Макаревича на «Смак»!; С. Иванов назвал снесённые в Москве торговые ларьки гадюшниками, а С. Собянин изрёк в ответ на возмущение пострадавших: И нечего тут прикрываться бумажками, полученными жульническим путём. Примеры такого унижения русским языком подчинённого чиновникам народа можно умножать ежедневно. Такие вербалии не украшают ни их авторов, ни те должности, к которым они приставлены народом. Это примеры явной экологической безграмотности, забрасываемой в сознание людей - граждан России.

Выступая на открытии V ассамблеи Всемирного форума «Интеллектуальная Россия», в ту пору министр связи и массовых коммуникаций РФ И.О. Щёголев заявил о необходимости формирования национальной «экосистемы интеллекта», которая будет способствовать эффективному производству конкретных информационных услуг и продуктов [Щеголев, 2009]. Вопрос о создании национальной программы сохранения эмоционального здоровья в сфере массовых коммуникаций поднимается пока преимущественно лингвистами.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >